Галочка сняла с него плащ, расшнуровала туфли и вопросительно посмотрела:

– Чаю? Или поешь?

– Ни того, ни другого. Какое «поешь», Галя?

Она страшно смутилась:

– Прости.

Ушел в комнату, не раздеваясь, лег на диван и отвернулся к стене.

Галочка осторожно прикрыла дверь и ушла на кухню.

А он моментально уснул. Нервы, нервы. Ну и еще три рюмки водки. За помин сына, его несчастной и страшной судьбы.

Где она теперь, эта девочка, его бывшая сноха? И где ее ребенок, его внучка? Софья ничего не сказала – выходит, не знает сама?

«О господи, прости нас, грешных… Нехорошо мы тогда поступили, не по-людски. Все-таки нищая и сирота. Да и внучка, родная кровь… Кажется, была похожа на Сашу…»

Хотя, если честно, ни сноху, ни внучку Лев Николаевич совершенно не помнил. Появились внезапно и так же исчезли.

Делить имущество и разменивать квартиру ему не разрешила Галочка. Вот здесь она была тверда, как никогда. Он и не ожидал от нее такой твердости.

– Нет, и все, Лева. Твоя жена – несчастная женщина, потерявшая единственного сына и перенесшая такую страшную болезнь. И ты собираешься делить с ней все это барахло?

Барахло! Ничего себе барахло! Знала бы она, на какие суммы там этого «барахла»: антикварная мебель, картины, посуда.

Но Галочка стояла насмерть:

– Если ты, Левушка, так поступишь, я не смогу с тобой жить. У меня есть ты. У тебя есть я. И наша любовь. А у нее? Ты только подумай!

Лев Николаевич еще раз удивился ее доброте и святости, разозлился, но виду не показал. Согласился:

– Наверное, ты права, дорогая.

Правда, подумал, что пройдет время, и он Галочку убедит, приведет здравые аргументы.

Но время шло, а эта святая звонила его бывшей – сто раз извинялась, спрашивала, не надо ли чем-то помочь. И еще умоляла ее простить.

Святая, ей-богу, святая!

А он ничего, привык, прижился. Сделали ремонт, обзавелись новой мебелью. Правда, Бескудники эти он ненавидел. Собирал понемногу деньги, копил на кооператив. Кстати! Еще эта святая и слегка ненормальная, если по-честному, его вторая жена – а они уже расписались – убедила его, что часть гонораров он обязан отправлять Софье.

Тогда он не сдержался – а кто бы сдержался? Показал себя во всей красе: орал как подорванный:

– А квартира и все, что внутри? Этого мало? Да ты даже не понимаешь, что там и сколько! Да ей на всю жизнь хватит и еще останется! Только вопрос – кому? Наследников нет! Да пусть выкручивается как хочет! Продает, меняет – дело ее! Пусть работать идет. Ничего, не развалится – всю жизнь просидела на моей шее. Нет и нет, Галя! Вот здесь тебе меня не уговорить, и даже не продолжай!

– У нее была повторная операция, Лева. Вторая грудь, – тихо и твердо сказала Галина. – Какая работа? И вообще, Лева, если мы с тобой муж и жена, то к мнению друг друга мы должны прислушиваться. Разве нет? И к тому же это я, Лева, увела у нее мужа. Это я заставила ее страдать. Это я лишила ее кормильца и, возможно, – она всхлипнула и отвела глаза, – ускорила смерть вашего сына.

Ошарашенный услышанным, он долго молчал.

– И если я тебе дорога, – Галочка подняла на него глаза, полные слез, – пожалуйста, сделай это! Умоляю тебя, сделай! Ты же такой благородный человек, Левушка! Ты же настоящий мужчина! И мне будет легче…

Молчал он долго. Во как повернула! Не так проста, как он думал: «ей будет легче»! Впрочем, прозвучали и другие слова. Те, которые он никогда прежде не слышал в свой адрес: «настоящий мужчина, благородный человек».

Разве может он разочаровать ее? Разве может показать истинное лицо? Не самое, так сказать, презентабельное?

«Черт с ними, с этими бабами, – решил он, почувствовав себя мудрецом. – Черт с ними, и с одной, и со второй. Буду подкидывать. Немного, но буду. Что там Софьина пенсия по инвалидности? Слезы. В конце концов, им с Галочкой на все хватит. Его гонорары, ее зарплата».

Правда, покупка квартиры откладывалась. Про эти заначки жена не знала – хотел сделать сюрприз. Ну что поделать, еще год-другой. За пару-тройку лет он наберет нужную сумму. Обязательно наберет, в этом он был уверен.

И, кстати, пусть Сонька увидит его благородство! А то всю жизнь: «жадный, скаредный, расчетливый». Как будто он когда-то ей что-то жалел!

На том Лев и успокоился. Уважение Галочки и ее мнение о нем важнее, чем деньги. Тем более совсем, если по правде, небольшие.

Они с Галочкой этого не заметят. А Сонька… Вот пусть и утрется его благородством.

Квартиру, двушку на Юго-Западе, купить еле-еле успели – вскочили, как говорится, в последний вагон. Не центр, конечно, но район неплохой. Говорили, что над ним Роза ветров, и воздух там чище, чем во всей столице. Возможно. Да и парк под окном – остаток лесного массива. Ходили с Галочкой туда гулять – сосны, березки, почти ручные белки.

Сделали симпатичный ремонт, купили новую мебель. Успели, успели! Как же им повезло! А спустя пару лет все закончилось. Началась, мать ее, перестройка!

Перевернулся весь мир. Его мир, Льва Добрынина. Пьесы, которые раньше рвали из рук, где герои – рабочий класс и трудовое крестьянство, где справедливые и честные партийные работники и руководители предприятий, стали никому не нужны. Как же – новое время, новые песни. Героями стали диссиденты, выкинутые из СССР писатели и никому не известные драматурги из провинции, политические сидельцы и прочая шушера. Теперь их называли героями.

Пьесы Добрынина моментально слетели со всех сцен всех театров страны. Остались лишь две, лирические. Одна – о любви немолодых и одиноких людей, написанная, конечно, уже после знакомства с Галочкой. И вторая, сюжет которой навеян в некоторой мере собственной судьбой, – тоже нетипичная для драматурга Добрынина: об одинокой матери и сыне-ворюге.

Режиссеры, которым Добрынин звонил, назвали эти пьесы «общечеловеческими» и хоть и с одолжением и тяжелыми вздохами, но оставили их в репертуаре. Теперь унижался и просил он.

Ну оставили – и на том спасибо! Будут капать какие-то деньги! А Лев Добрынин еще вам покажет! Такое напишет – будьте любезны. В очередь выстроитесь, в очередь! А он еще подумает, кому отдать, слышите вы, говнюки?

Вот так-то, милые. Классик, он и есть классик. Мы-то многое видели – и Усатого, и Хруща, и Бровеносца. Теперь этот, с пятном. Все менялось. И вас когда-нибудь не станет. Как говорится, ничто не вечно под луной…

Он и сам не ожидал от себя такого. Впервые он был совершенно, безоговорочно счастлив. И дело, конечно, было не в Галиных пирожках и прозрачных бульонах. Дело было в отношении. Она его уважала. Уважение, а не унижение. Вот что важно мужчине. А про любовь… Любил ли он Софью? Любил. Но все-таки в большей степени это была страсть, наваждение, морок. А страсть, как известно, продукт скоропортящийся.

Да и возраст – его-то не скинешь. В его уже почтенные годы уж точно не страсть диктовала поступки.

Галочка. Свет в окне, ясное солнышко.

Он часто сидел рядом, на кухне, когда она хлопотала. Любовался. Как ловко она режет овощи, как умело месит тесто, как красиво нарезает сыр и хлеб. Золотые руки, золотой характер. Золотая душа. Как же ему повезло!

Он вспоминал свою жизнь там, в Минаевском. Пустая квартира, увешанная, утыканная, по словам Маши, «добром». Темные, тяжелые гардины, почти не пропускающие света – Софья обожала полумрак. Конечно, когда мрак в душе! Вечно молчащая, с поджатыми губами и прищуренными глазами, она, его бывшая, слава богу, жена. Шаркающие, безумно раздражающие шаги этой деревенской тетехи Маши. Звон упавшей кастрюли или разбитой тарелки – это уж непременно, руки у Маши были дырявые.

Крик Софьи:

– Ну что там опять? У меня мигрень, а ты, дура?

Маша обижалась и принималась рыдать.

Утешать ее никто не собирался. Но нервы сдавали – он же работал! Выскакивал из комнаты и принимался орать. Некрасиво, с оскорблениями и унижением.

Софья, положив на лоб холодный компресс, морщилась и скорбно молчала.

Маша, не прекращая рыданий, громко хлопала дверью. Могла исчезнуть и на неделю. Тогда в доме не было даже хлеба, не говоря уже об обеде.

Это происходило еще в те времена, когда Саша был жив. А теперь? Что там теперь? Даже страшно представить. Дом несчастья и скорби. Как хорошо, что он оттуда сбежал. Как хорошо, что они успели купить квартиру. Как хорошо, что у него есть Галочка!

Лев Николаевич стоял у окна и смотрел на распустившийся ярко-зеленый молодой лес. За ним пролетали машины по Ленинскому.

Лес и овраг, речка Смородинка, давно обмелевшая и превратившаяся в грязный ручей, сверкала на солнце.

«Работать, – подумал он. – надо работать! Надо что-то придумать. И работать, работать». Он потер руки и пошел в комнату, где стоял письменный стол с печатной машинкой. Конечно, анахронизм, но компьютер осваивать он и не думал.

Компьютер был, из самых дешевых, Галочка попросила. Теперь она работала на дому, частным образом, составляла отчеты, моталась по налоговым. Деньги, кстати, получала приличные.

Галочки дома не было, отправилась по хозяйственным делам. Ну и хорошо. Он любил так начинать пьесу – в одиночестве и тишине, нарушаемой только отдаленными звуками на детской площадке и нежным весенним гомоном птиц. Под свежий ветерок, колышущий занавеску. Это было правильно.

Он сел за машинку, вставил лист бумаги, и полилось все так гладко и складно, как будто он готовился к этому несколько месяцев.

Он стучал по клавишам и улыбался: какое счастье! Значит, есть порох в пороховницах! Второе дыхание, перерождение, обновление! Талант есть талант, его не пропьешь.

Только печаталось почему-то с трудом – дрожали руки, и он никак не попадал в нужные буквы.

«От волнения, – подумал он, – конечно же, от волнения! Еще бы!» Такой сюжетец мгновенно всплыл в голове, мама дорогая! И сам не ожидал от себя такой прыти. «Я вам такое выдам, – не переставая улыбаться, думал он, – обалдеете. Еще понаблюдаем за драчкой, господа режиссеры! Еще пересобачитесь, передеретесь! Жив курилка, жив!»

Он услышал стук входной двери – Галчонок! Выскочил в прихожую и обнял ее.

Усталая, нагруженная баулами жена с удивлением взглянула на него:

– Соскучился, Левушка?

– Бросай сумки, все к чертям! – тараторил он. – Иди сюда!

Скинув легкий пиджак и туфли, Галина пошла за ним.

Увидев пишущую машинку со вставленным листом, ахнула:

– Левушка! Неужели?

Он радостно закивал, возбужденно потирая руки:

– Да, моя родная, да! И такое! Сам обалдеваю! Это будет шедевр, Галочка! Ты понимаешь?

Жена присела на стул и расплакалась.

Потом разбирали сумки, обедали и говорили о новой пьесе.

Галочка вытирала набегавшие слезы и все повторяла:

– Какое счастье, Левушка! Какое счастье!

После обеда он поспешил за работу, пренебрегая привычным дневным отдыхом:

– Руки чешутся! И еще очень дрожат! Печатаю с трудом, ну ничего, это от волнения!

Он ушел в комнату и сел за стол. Жена вошла осторожно, на цыпочках – полюбоваться. Тихо подошла сзади и… Застыла.

Застыла от страшной догадки.

К несчастью, она хорошо была знакома с симптомами этой страшной болезни – Паркинсоном страдал ее отец. Наблюдала все этапы, с самого начала до страшного, мучительного конца.

Муж неловко тыкал пальцами в клавиши, чертыхался и злился.

– Отдохни, – тихо сказала Галина. – Иди полежи. Так сразу не надо. Тебе тяжело. А после сна продолжишь.

Лев Николаевич сразу сник, согласился и, привыкший ее во всем слушаться, отправился на любимый диван.

А Галина, перемыв посуду после обеда, села на стул и заплакала.

Жизнь, конечно, давно ее научила: никогда не бывает, чтобы все было прекрасно. Никогда. И счастье не может длиться долго – это все знают. А проблемы и горе – вот они, рядом, и всегда на подходе.

Ну ничего, они справятся. Слава богу, она умеет работать с компьютером – он будет надиктовывать, а она печатать.

«С этим-то мы справимся, – вздохнула она. – А вот со всем остальным…» Но тут же приказала себе не раскисать. Столько было испытаний, столько бед и проблем, столько горя… И ничего, сдюжила. Правда, она была помоложе и покрепче.

Но она сильная! Да и ее любовь к мужу, ее счастье – разве так просто она отдаст все это? И почему-то Галина подумала о Софье – а каково ей, потерявшей единственного сына и пережившей уход мужа?

«Держись, Галя! – приказала она себе – Держись!»

Умылась холодной водой и стала ставить тесто на пирожки – Левушкины любимые, с зеленым луком. Лук был молодым, тонким и островерхим, остро пах летом.

Только одна проблема – как сказать об этом ему, мужу? Мужчины – они же так мнительны. А ее Левушка тем более – тонкая писательская натура, человек искусства.

Пока решила ни о чем не говорить. Ушла в ванную с телефоном, позвонила врачу, лечившему папу.

Сколько лет прошло, возможно, появились новые технологии. Наука идет вперед. И ты вперед, Галя! Вперед и только вперед!



Болезнь, слава богу, развивалась медленно. Лекарства, тормозящие ее развитие, уже появились. Муж, догадавшийся о серьезной проблеме, впал в депрессию. Приходилось бороться и с этим. Спустя четыре месяца постоянного лежания на диване лицом к стене он поднялся и слабым голосом объявил, что хочет работать.

От счастья у Галины закружилась голова.

Теперь они усаживались в гостиной, Лев Николаевич ходил по комнате, застывал у окна, устав, ложился на диван, но говорил, говорил. А она печатала. Иногда он задремывал и давал ей передых.

Ко всему человек привыкает. Привыкли и к этому. Только теперь Лев слушался ее беспрекословно – час гуляния в лесу, два часа на работу. Обед, обязательный дневной отдых, полдник – кофе с пирожками или печеньем, телевизор – по часам, не больше двух. Потом легкий ужин и «спать, спать, Левушка. Никаких ночных бдений! Только строгий режим! Иначе не вылезем».

Он стал слезлив – мог захлюпать носом по любому, самому ничтожному, поводу. А Галина стала еще крепче, еще сильнее.

Потому что женщина – ей положено.

Пьеса была написана и куплена – чудеса! – сразу несколькими театрами. Галочка расцвела от гордости за мужа: «Я всегда в тебя верила!»

На премьеру купила новые платье и туфли, сделала укладку и маникюр.

Премьера прошла неплохо, бурных оваций не было – не тот сейчас народ, но и пресса приняла ее достаточно неплохо.

Впрочем, плохие рецензии она ему, разумеется, не показывала.



Через три года Галочка упала на улице, недалеко от дома, возле Сбербанка, когда пошла платить за квартиру. Подобрала ее «Скорая» – инсульт, с частичной потерей речи.

Медики не сразу поняли, о чем так беспокоится эта полная, пожилая, симпатичная женщина. А она все что-то пыталась сказать, горько плакала и хватала их за руки.

Наконец уловили, сообразили: муж! Сообщить мужу. И если можно – в мягкой, щадящей форме. Немолодая фельдшерица-бурятка с широким и добрым лицом нащупала в кармане больной телефон. Нашла и нужный номер – Левушка. Набрала и все объяснила:

– Ничего страшного, вылечим, Первая городская, отделение неврологии.

Больная внимательно и настороженно следила за разговором.

– Все будет хорошо! – приговаривала фельдшерица, гладя больную по растрепавшимся волосам.

Там, в больнице, Галину мало интересовала собственное здоровье. Она думала только о Левушке. Как он справляется? Что ест? Как принимает таблетки? Ведь этим занималась она.

Речь понемногу вернулась – неразборчивая, невнятная, нечеткая.

Но она могла объясниться, и это уже было счастьем. Звонила Льву, беспокоилась, задавала дурацкие вопросы. Умоляла к ней не приезжать. Но он приезжал, брал такси и приезжал. Сидел и плакал. Врач отчитывал его, а Галина Ивановна на врача цыкала.

Потом сообразила и позвонила Софье. Кое-как объяснила ситуацию. Та молча выслушала и сказала, что «с доставкой еды» разберется, а уж со всем остальным – извините. Маша совсем вышла из строя, толку от нее никакого, а вот нанять домработницу – это пара пустяков. Сейчас полно приезжих, ищущих работу с проживанием. Галина Ивановна разнервничалась, забеспокоилась – чужой человек в доме? Чужой человек станет ухаживать за ее Левушкой?

– Ну как хотите, – жестко отрезала Софья. – Я другого выхода просто не вижу. Кстати, Галина, а вам? Что нужно лично вам? Я могу привезти.

Галина Ивановна испуганно отказалась:

– Что вы, у меня все есть! У меня все в порядке! Только Левушка…

– Послушайте, инсульт-то у вас, а не у вашего Левушки! – В Софьином голосе Галина Ивановна уловила и раздражение, и пренебрежение, и насмешку.

«Несчастная женщина, – подумала она, – не понимает, что такое любовь». И заплакала. Всех ей было жалко – и заброшенного, одинокого Левушку, любимого мужа, и несчастную, одинокую и озлобленную Софью. И врачей, которых Галина, как ей самой казалось, окончательно замучила. Только про себя она не подумала. Просто ни разу не вспомнила про себя.

Софья слово сдержала – продукты доставляли из магазина, по списку. Нашла и приходящую домработницу, девицу из молдавского села. Готовить та толком не умела, но сделать пюре и провернуть мясо могла. И на том спасибо.

Через месяц Галина Ивановна вернулась домой. В квартире была непролазная грязь, на посуде следы от жира, плита в следах пригоревшей еды. Любимый муж Левушка – заброшенный и потерянный, со слезящимися глазами и в грязной рубахе.

Отлежав полдня, Галина Ивановна принялась за дела.

Пылесос, швабра, тряпки, ведро. Знакомые и родные приспособления. Как же она по ним соскучилась!

Было тяжело. Даже не так – тяжко. Но справилась, справилась. Нашла в морозилке курицу, поставила в духовку. Почистила картошку. Жарить, как любит Левушка, сил нет, сойдет и отварная.

Пообедали. Муж был счастлив и все гладил ее по руке.

Вместе поплакали. После обеда Левушка перемыл всю посуду.

Галина снова расплакалась. Не узнавала себя – такой стала плаксивой.

Он уложил ее в кровать и ушел в гостиную на диван:

– Отдыхай, милая! Если бы ты знала, как я счастлив, – пробормотал он, поцеловав ее руку.

Она закрыла глаза и подумала: «Если бы ты знал, как счастлива я! Это даже трудно представить. Я выжила. И ты рядом! И все у нас хорошо, потому что мы вместе».

Жизнь начала потихоньку входить в новое русло. Правда, это уже была совсем другая жизнь. Но впервые – впервые! – за всю свою жизнь Лев Николаевич Добрынин боялся не за себя. Впрочем, жизнь его Галочки была отнюдь не чужой. И все-таки он удивлялся незнакомому чувству – беспокойства и страха за другого человека. И удивлялся себе.

Неужели впервые в жизни, на старости лет, он полюбил? Полюбил по-настоящему (фу, как пошло звучит), но получается именно так, по-настоящему – со страхом и болью, нежностью и заботой, жалостью и сочувствием.

Он очень старался помочь своему Галчонку, хотя с его руками (как говаривала Софья, «руки из жопы растут, сиди и не рыпайся») – это было непросто. Руки и вправду всегда были неловкими. А уж теперь, с этим чертовым Паркинсоном…

Галочка его прогоняла:

– Лева, поставь веник на место! Левушка, кастрюлю тебе не отмыть, и не старайся!

Ни про какой сценарий разговора не было – его дрожавшие руки и ее правая, полумертвая.

После долгого и упорного, до скандалов, Галочкиного сопротивления наняли домработницу.

А в августе уехали в Плес, в санаторий. Волга, крутые берега, песчаные пляжи. Леса, грибы, ягоды. Местные сливы и яблоки, купленные у бабулек. Вяленая рыбка, рыбка копченая. Красота!

– Мы еще поживем, родная, – шептал Лев Николаевич, обнимая Галину по ночам. – Еще поживем, любимая! Ты же мне веришь?

Галочка, уткнувшись лицом в его плечо, сладко посапывала.

– Спокойной ночи, – шептал он, осторожно целуя пухлое, рыхлое плечо. – Спокойной ночи, любимая.

Галина Ивановна умерла через три года – в одну минуту, слава богу, без мучений. Тут же вызванная «Скорая» констатировала смерть – предположительно от мозгового кровоизлияния. Но точно покажет вскрытие.

– А можно… не вскрывать? – тихо спросил он.

– Положено. Скончалась-то дома, – равнодушно ответил доктор. – Такие правила. А вам-то что? Пусть вскрывают. По протоколу.

– Справку выписал? – Добрынин поднял на него глаза.

Тот кивнул.

– Ну и давай, лепила! Вали.

Откуда всплыли эти слова? Откуда? Сто лет он не слышал их и никогда не произносил.

Да и какая разница? Теперь у него не было Галочки.

А значит, и кончилась жизнь.



О Галочке он мог говорить бесконечно, об их любви и счастливой жизни. Про сына не сказал Але ни слова. Боль? Чувство вины?

Анну он почти не помнил, все было тогда сумбурно и плохо, все падало в пропасть. И как невестка ушла, прихватив ребенка, он, считай, не заметил. Кажется, его тогда вообще не было дома. И снова говорил о покойной жене, об их любви, о счастливых годах. Плакал. Но на жизнь не жаловался. Есть помощница, хорошая женщина, приходит два раза в неделю, как-то справляются. На улицу дед не выходит – боится упасть. И дома боится – да делать нечего. В хорошие дни сидит на балконе, любуется на рощу. А так – телевизор. Ужасно, конечно, но читать тяжело – глаукома.

Просидели они долго, до самого вечера.

Провожая Алю, Лев Николаевич спросил:

– Ну что? Еще раз увижу тебя?

– Почему «еще раз»? – удивилась Аля. – Буду приезжать часто. Если вы, конечно, не против.

– Ты, – сказал Лев Николаевич. – Ты, а не вы. Я тебе дед, между прочим! И я очень даже не против!

На прощание он неловко обнял ее и, уколов щетиной, клюнул в щеку. Расплакался. Извинился за слезы и жалобы. Да за все извинился! И добавил, что прощения вряд ли услышит:

– Ну и правильно, я тебя понимаю!

Аля обняла его:

– О чем ты? Все давно в прошлом. А мы живем сегодня, сейчас. Зачем вспоминать? Да, дед! Ты только… ну, если будешь с бабушкой разговаривать, не говори, что я была у тебя, а? Я потом как-нибудь сама…

Он шутливо отдал честь и кивнул:

– Ты решила, что твой дед маразматик? Я все понимаю, девочка. Сонька такая, обид не прощает. Ты не волнуйся, все будет как надо! Только… – Он помолчал. – Ты сама мне звони! Я-то туда, в Минаевский, больше звонить не стану.



Он понравился ей, ее дед Лев Добрынин. Нет, ничего такого родственного она к нему не испытала. Но никакого монстра и чудовища Аля не увидела. С юмором, хотя и страдает, и страшно тоскует по жене. Все понимает, неглупо шутит.

Попросил прощения – тоже непросто.

С того дня Аля звонила ему через день. Естественно, из своей комнаты или из ванной. Не дай бог, услышит ба!

Раз в неделю заезжала, привозила что-то вкусненькое.

Дед обожал вкусно поесть. Несколько раз на такси возила его на могилу жены, Галины Ивановны. Один раз сходили в кино. Иногда гуляли в роще. Они подружились, и Аля видела: он ее ждет. Видела, что его жизнь наполнилась смыслом.

Видела, что он ожил, выпрямился, стал аккуратнее – свежая рубашка, одеколон.

– Я снова начал франтить! – заявлял дед. – Еще бы, когда рядом со мной такая красавица. Как думаешь, меня могут принять за твоего кавалера?

И тут же заливался от смеха.

Софья Павловна с интересом наблюдала за внучкой. Каждое воскресенье куда-то собирается – как правило, по утрам, после завтрака. Свидание утром? Да, странновато… Что это за утренние встречи? Вариантов не так уж и много – герой ее романа, например, офицер и может уйти в строго назначенное время. Или, к примеру, врач на «Скорой». Хотя как-то глупо, нет, не сходится. Возможно, он человек женатый и именно в это время, в воскресное утро, придумывает для жены байки про спортивные занятия или что-то в этом духе.

Или он разведен и воскресным утром встречается со своим ребенком.

Все странно, и странно очень. Да и сама Аля ведет себя странно – нельзя сказать, что она очень тщательно готовится к свиданиям. Нет, как всегда опрятна, надушена, элегантна. Это заслуга ее, Софьи. Кое-чему хорошему она ее научила. И все-таки! Она не старается сильнее подкраситься, надеть что-то нарядное, и самое главное – у нее не горят глаза. А у девушки перед свиданием не глаза – яркие, сверкающие, вспыхивающие звезды. И в них все отражается.

Выходит, не влюблена? Просто проводит время? Ну во-первых, это не Алин вариант. Опять же, с такой регулярностью. А во-вторых, Софья Павловна была уверена – если бы у Али случился роман, то свою ба она бы точно ввела в курс событий. Потому что даже таким закрытым людям, как Аля, необходимо поделиться счастьем и сомнениями.

В то, что ее Аля попала в плохую историю, Софья Павловна ни за что не поверит. Если только она, не дай бог, снова не якшается с этой Лобановой – тогда да, беда.

Спросить напрямую? Пожалуй. Только услышит ли она в ответ правду? «Буду настаивать, – решила Софья Павловна. – В конце концов, я ее бабушка и имею право на правду». Да и внезапная мысль про «милую» подружку так ее огорошила, что она совсем потеряла покой. Но, опять же, почему в воскресенье с утра? Глупость какая-то…

Начала издалека:

– Аля, а в следующее воскресенье ты свободна?

Видела, как та застыла у зеркала. Молчит. Раздумывает.

– А ты что-то хотела, ба?

Голосок абсолютно невинный.

– И еще как! – Софья Павловна решила не отступать. – Я бы хотела, Аля, знать правду. Куда ты уходишь каждое воскресенье? – Все это она проговорила резко и сухо и видела, как побледнела и расстроилась внучка. Стоит с расческой в руках и вот-вот разревется. Выходит, что-то плохое.

– Ба, – тихо сказала она, – я тебе все скажу. Я… – Она расплакалась. – Я совсем завралась. Надо было сразу тебе все сказать! А я испугалась. Испугалась, что ты обидишься! И будешь права! А дальше, когда все завертелось, стало еще сложнее, понимаешь? Вот и стала… врать постоянно. Ба! Если бы ты знала! Если бы ты знала, что для меня самое страшное!

Софья Павловна словно окаменела.

– Аля, девочка, что с тобой случилось? – От страха и ужаса затошнило, она покачнулась и схватилась за стул.

Тут же взяла себя в руки и обняла свою бедную девочку.

– Аля, Алечка! Что вообще могло случиться с такой, как ты? Да ничего плохого, я просто уверена! Ты ж у меня святая! У тебя в голове и в сердце ничего темного! Тебя кто-то обидел? Оскорбил? Унизил? Ты только скажи, моя родная! Я позвоню Вите Кронову, он из органов, мой старый поклонник. Только бы он был жив! И он во всем разберется, я тебя уверяю! У Вити все связи в руках – еще бы, КГБ, он всесилен! Что же ты молчала, моя милая? Страдала и молчала! Да мы посадим его, твоего обидчика, он получит по полной! Аля, – она отодвинула внучку и посмотрела ей в глаза. И тут же замолчала: внучка смеялась, размазывая по лицу темные от туши слезы.

Софья Павловна устало опустилась на стул.

– Ты что, надо мной издеваешься? Что ты ржешь, прости господи, как цирковая лошадь? Аля, ты спятила? О господи!

Икая и захлебываясь в смехе, Аля умылась, выпила стакан воды и наконец успокоилась.

– Ба, ну прости! Прости ради бога! Просто так смешно вышло: «Мы его посадим, он получит по полной!»

– А-а-а-а, тебе смешно, – с обидой протянула Софья Павловна. – А вот мне, Аля, не очень. И вообще, пока ты немедленно мне все не расскажешь, я вообще отказываюсь с тобой разговаривать!

Пришлось. Пришлось рассказать. Давно было пора. Ба в своем уме, как всегда, ни слова не спрашивает, не любопытствует, в душу не лезет, ждет, пока внучка сама расскажет. Словом, верна себе. Аля во всем виновата сама. Сколько можно испытывать терпение человека, к тому же пожилого и нездорового?

Ба слушала, не перебивая. Иногда хмыкала, качала головой, и ее красивые узкие брови взлетали наверх. На лице ее была целая гамма чувств – удивление, недоумение, сарказм, расстройство, обида и снова удивление.

Аля закончила недлинный рассказ и выдохнула – ей сразу, почти моментально, стало легче, камень свалился с груди.

Софья молчала, внимательно, словно впервые, разглядывая ее.

– Ба, ты очень обиделась? – прошелестела Аля. – Я тебя оскорбила? И ты меня не простишь? Никогда не простишь, да, ба? Не простишь мне это вранье? Просто… просто я боялась, ну и вконец завралась… – Аля опустила голову и закрыла лицо руками. Сквозь тонкие пальцы лились беззвучные слезы.

– Какая же ты глупая, Аля! – сказала Софья. – Ну просто экспонат для музея дураков, прости за грубость.

Обиделась? Никогда не прощу? Да о чем ты, девочка? Мне на деда твоего вообще наплевать! Жив, помер – какая разница? И я лица-то его не помню. А ты говоришь! А про вранье… – она усмехнулась. – Да я, девочка, всю жизнь врала! И самое страшное – себе! Вот от этого все мои беды.

Оторвав ладони от лица, Аля подняла голову и с испугом смотрела на бабушку.

– Я о другом, – продолжала Софья Павловна. – Откуда ты такая? Чему научила тебя твоя мать? Время честных, справедливых и прекраснодушных прошло! Это я еще его застала – так, слегка. А потом тридцатые, война. Главное было – сохранить жизнь. Только вот я часто думала потом: а точно это главное? Ведь после предательства, подлости надо жить дальше. И как? Не мне судить их, не мне. Я и сама-то не без греха. Правда, никого не закладывала и не предавала. Это меня, наверное, от петли и удержало. – Она помолчала, потом продолжила: – Друг был у твоего деда, Мишка Кошкин. В Гражданскую на бронепоезде воевал, с белополяками. Грудь в орденах. Смешной такой, вихрастый, конопатый. Совсем простецкий, откуда-то с Урала, из глухой тайги. С виду – Иван-дурак, а талант огромный! Все писал – и стихи, и прозу. Да какую! Сердце останавливалось, когда он читал! А потом написал повесть, где все изложил, понимаешь? Все разложил по полкам – кто есть кто. И как все на деле. Потому что понял, дошло.

Принес нам первым, потому что друзья. Пришел с женой Леночкой, она ребенка ждала. Как же Добрынин тогда испугался! Просто в штаны наложил! Стал уговаривать не отдавать в издательство, понимал, что сразу каюк – такого не прощали. Меньшего не прощали, а тут такое! Ты же понимаешь, что это, шипел твой дед, никогда не напечатают! А вот стукнут сразу, в тот же день. И все, крышка! Всем крышка, Мишка!

– Всем? – усмехнулся тот. – За себя боишься?

Левка показал ему глазами на Лену. Та заплакала.

Я сказала:

– Мишка, ты гений. И сам это знаешь. Но Левка прав: это не срок, это… вышка. Спрячь и не рыпайся. Подумай о них. – Я кивнула на беременную Леночку. – Не только себя погубишь, еще две живых души!

– Да не две – больше! – заорал этот дурак Добрынин.

Не сдержался, трясся за свою шкуру – как же, лучшие друзья.

Мишка встал и кивнул жене:

– Пошли, Ленок! Нас не поняли.

Плюхнувшись в кресло, Добрынин рыдал. Неврастеник. Трус и дерьмо. Я вышла их провожать. Опять заговорила, пытаясь убедить. Лена испуганно хлопала глазами.

Я закричала:

– Что ты молчишь, идиотка? Жить надоело? Ты же ребенка носишь, мать твою! О нем ты подумала?

Лена вскинула голову:

– Я во всем слушаюсь Мишку. Ты же сама сказала – он гений! Вот как мне повезло!

Я и заткнулась.

Повесть свою Мишка отдал редактору. Взяли его на следующий день.

Я хотела забрать Лену к себе. Добрынин не разрешил – пусть едет в деревню, спасается. Здесь он был прав. Но она не поехала. Потом, конечно, было собрание. Да не одно. Все классики гневно клеймили «предателя и урода», подписывали какие-то письма. Требовали, требовали… «Таких не должно быть в наших рядах» ну и так далее.

Добрынин впал в страшную меланхолию, валялся на диване и грыз кулаки. А ему названивали и приглашали на собрание.

Я умоляла его не ходить. Взяла справку в поликлинике, что он болен. Потом принесли письмо. На дом, представь? Я увидела их в глазок и не открыла. Решила так – запру его и уеду к Мусе в Кратово. Так и сделала. Только в спешке и в страхе не перерезала телефонный провод. Ему, конечно, позвонили. Ну он и поехал. Вызвал слесаря из ЖЭКа, тот вскрыл дверь, и Лев Николаевич выбрался на свободу.

И что ты думаешь? Он произнес гневную, обвинительную речь и осудил лучшего друга.

Был показательный суд, Мишке дали десятку, слава богу, что не высшую! Лена родила мертвого ребенка и уехала на его родину. Дальнейшей судьбы их не знаю. Не интересовалась – боялась. Боялась и стыдилась своего мужа. И еще тогда поняла, как я его ненавижу. Он это тебе не рассказывал? – усмехнулась Софья. – Нет? Ах да, у него сейчас другой образ – милого, доброго и одинокого дедули. А что там было тогда – все давно травой поросло!

– Ты сама говоришь – время такое было. Перемалывало людей, как в мясорубке. Кто-то смелый, сильный. А кто-то… слабый.

– А кто-то трус и подлец, Аля! Пора назвать вещи своими именами. Ладно, хватит о нем. И чего меня понесло? Сама не знаю. Зато хорошо знаю, как он может мозги запудрить и голову заморочить. Вот в чем его главный талант! Ну и тебе заморочил, славный дедуля! Аля, милая! Я просто… очень страдала. Боялась, что раз молчишь – у тебя что-то не то. Видела, что ты мучаешься. Правда, не знала, что из-за вранья. – Софья Павловна грустно улыбнулась. – Это твое дело, девочка! Твое, не мое. Хочешь к нему ездить – да бога ради! Тимуровка ты моя, дурочка. Я одного боюсь – как ты будешь жить, Аля, с таким отношением к жизни? Кто защитит тебя? Тебя же все только… используют! Все, иди, умывайся! Смотри, как опухла. А тебе еще ехать. И успокойся – никаких обид нет. Обид нет, но есть просьба – подумай о себе, а? Может, позвонить в Ригу, поедешь к Лайме? На недельку, просто придешь в себя перед работой? Нет? Почему сразу нет? А, поняла… У тебя же сейчас подопечный. Как же его, бедолагу, оставить? Аля, у него есть возможность нанять сиделку. Ну вот видишь! Жил же он до тебя и еще десять дней проживет! Все, я звоню Лайме, договорились? И еще, Аля! Не паши ты там, умоляю! Погулять – ладно. Послушать его лживые байки – пожалуйста. Но не паши! Ты мне обещаешь?

Про отпуск Аля умолила чуть-чуть подождать:

– До завтра, а, ба? Обещаю подумать.

Они крепко обнялись, и невиданное дело – бабушка ее поцеловала!

Аля вышла на улицу. Как хорошо жить без вранья. И она бойко побежала к метро. Дед, наверное, уже сходит с ума. Из дома звонить было неловко, а вот из автомата у метро позвонила.

Они разговаривали. Сидели на лавочке в роще и разговаривали. В несчастье с сыном Лев Николаевич упорно обвинял свою бывшую жену.

Аля робко возразила:

– Но ведь ты же отец! Ты тоже… мог! Она одна не справлялась, как ты этого не понимаешь? Ей одной было трудно!

– Брось, – отмахнулся дед и передразнил: – «Трудно»! А болтаться по кабакам и премьерам было не трудно? У этой своей дуры Муси сидеть по неделям было не трудно? Утешать ее, бедную? А в это время ее сын погибал!

– Твой сын, – твердо ответила Аля. – И твой в том числе.

Дед не ответил, обиделся. Но отошел быстро: и вправду, легкий характер. Ба долго помнит обиды, прощать не умеет. А дед – раз и смахнул, как волос с рукава!

Однажды он попросил Алю принести диплом – полюбоваться.

Посмеиваясь, она принесла. Дед поставил его на комод и отошел на пару шагов. Обошел справа, слева и попросил в следующий раз принести фотоаппарат – сфотографироваться на фоне.

Аля смеялась.

Настроение у него менялось каждые полчаса. То хохмит, то хмурится и плачет. «Старость», – оправдывался он.

Однажды выдал:

– Как мы виноваты перед твоей матерью, Алечка! И нет нам прощения. Но знаешь, она умница! Спасла себя и тебя, все поняла про нашу семейку. И не в одном Сашке было дело, точнее – не в нем одном. Во всех нас. Мы же ни ее, ни тебя не замечали – все жили своими проблемами. Только раздражались – путается кто-то под ногами, пищит по ночам. А кто? Да бог его знает! Какое-то насекомое! Я же на руки тебя, младенца, ни разу не взял! И Сонька не брала, я знаю. Ты ей не верь, если будет рассказывать! Я даже имени твоей мамы не помню… И что, после этого я человек? Я и Галочке этого не рассказывал – стеснялся. Как же так? Девочку с младенцем – и на улицу? Нет, никто ее не выгонял. Вернее, никто этого не произнес вслух. Но она, умница, все понимала! И никто, ни я, ни Сонька, ни твой отец не бросились вас догонять. Никто, понимаешь? Правда, Сашка тогда усмехнулся: «Вернется, куда денется! Ей некуда идти».

А Сонька просто махнула рукой: «Вернется не вернется, какая разница?» Какой это грех, девочка! Никогда не отмолить. И что скажешь – и здесь не она виновата? Сама ведь женщина, мать. И не удержать кормящую мать с ребенком? Не остановить, не закрыть собой дверь?

– Дед, – вздохнула Аля, – она во всем повинилась. И вообще… Женщина, потерявшая ребенка, неподсудна.



К Лайме Аля не поехала – в то лето в Юрмале шли беспрерывные дожди, был холод, и пляжи были мокрые, пустынные.

В конце июля, в дедов день рождения, когда Аля пришла к нему с шампанским и тортом, он преподнес ей подарок.

– Мне? – удивилась она. – Именинник-то ты. А я здесь при чем?

Открыла коробочку и обалдела – сережки с бриллиантами. Да с такими крупными и красивыми! В розочке из белого металла.

– Белое золото, – важно кивнул дед. – А камень чистый, ноль семь карат, вон бумага!

При чем тут бумага? Аля тут же надела серьги и покрутилась перед зеркалом. Под ярким электрическим светом камни играли и вспыхивали синими, зеленоватыми и желтыми всполохами.

Чмокнула деда в щеку. Тот, не просто довольный – счастливый, с радости выпил полбокала шампанского и через пять минут ушел спать.

Аля вымыла посуду, убрала со стола, подмела пол, заглянула к нему – все спокойно.

В прихожей перед зеркалом еще повертела головой – сверкают! Ах, как сверкают! Переливаются.

Только вряд ли она станет надевать такую красоту и роскошь на работу. Точно нет – неудобно.

Глянув на подарок, ба скорчила мину:

– Камень чистый, не спорю. Но оформление! Барахло. Вкуса как не было, так и нет, ничего удивительного. Нравится – носи. Только я бы переделала. Слишком избито и пошло.

Ничего переделывать Аля не стала. Подарок деда, пусть все останется как есть. Тем более никакой пошлости она здесь не видела – ба все придумала от ревности и вредности.

Аля готовилась к взрослой жизни.

Стелла сшила ей костюмы: два теплых, пиджак, узкая юбка. И два облегченных – один с юбкой в полоску и однотонным пиджаком, в цвет одной из полос, другой – светлый беж, кофе с молоком, по словам Стеллы, индийский шелк. Прохладно и легко, правда, и мнется здорово. На то и натуральный, не ацетат. Хуже было с тем, что надевалось под пиджаки. Умница Стелла предложила вариант мужской рубашки – планка с пуговицами, манжет, острый воротник. Цвет – голубой, серый, салатный. И в пир, и в мир.

Ну и сшила парочку. Красота!

За неделю до первого сентября сделала стрижку и маникюр – впервые в жизни. Лак выбрала светлый, бежевый, от трех слоев отказалась.

Ей было страшно, она совсем перестала спать по ночам. Видела, как расплываются синяки под глазами, как осунулась. «Вот тебе и подготовилась, – вздыхала она, – вот и пойду детей пугать! Баба-яга в стане врага. Ладно, подкрашусь, подрумянюсь, причешусь и буду похожа на человека».

Тридцатого, в пять вечера, в дверь раздался звонок. Ба была в гостиной, с кем-то болтала по телефону. Аля была у себя – читала. Нашарив тапочки и накинув халат, нехотя встала. У зеркала в коридоре поправила волосы. Бабушка, запахивая халат, глядела в глазок и переспрашивала:

– Кто-кто? Участковый?

На пороге стоял милиционер весьма юного возраста.

В форме и в фуражке, которая держалась на его оттопыренных, смешных, как у Чебурашки, ушах. Он покраснел, смущенно покашлял и приложил руку к виску:

– Разрешите представиться: ваш новый участковый Юрий Владимирович Котиков.