Звездное небо. Тимм запускает ракеты. Радостные возгласы моих детей. Улыбка моей прекрасной жены. Колокольный звон. Новый год.

Январь

В кричащей тишине рассветает новогоднее утро. Земля будто обессилела и должна отдохнуть от хаоса новогодней ночи. Вероятно, человеку необходим рев и непрерывный грохот.

Покой и в доме. Пировавшие спят во хмелю. Я чувствую их. Я помню, как приятно, когда тяжесть в лобной пазухе будто рассасывается, язык снова обретает вкус.

Я протапливаю, потягиваю горячий чай, сажусь за пишущую машинку. Я, как суеверный, много лет твержу себе: если ты проработаешь первый день года, будешь творить весь год. Наверное, мне придется всю жизнь наверстывать то, в чем мне было отказано в первые девятнадцать лет: сказки, стихи, былины, романы, рассказы.

Как зачарованный я наслаждаюсь «Песней песни» Шолома – тоже рождественский подарок от Г. В послесловии книги цитируется Гердер[27]: «…объяснить восточную любовь, значит сделать наготу еще более обнаженной». Как верно!



Занесенные снегом холмы. Над ними странствующие по небу облака. На меня набрасывается дерзкий ветер. Дергает мою распахнутую куртку. Растирает мои щеки докрасна. Взъерошивает волосы. Я глубоко втягиваю воздух, выхватываю у бродячего путника несколько сильных вдохов; крошечные капли из бесконечного пространства мира. Где они могли быть выдохнуты вчера?



Тимм следовал за мной через холмы. Теперь он стоит передо мной, вытаскивает из кармана по яблоку для каждого, кусает свое и говорит: «Ты сегодня такой грустный; мне это не нравится».



Шумя, мы всей семьей поднимаемся на лыжах на холм Куллерберг, так его много лет назад назвала моя дочь. Тимм ничком бросается на сани и, ликуя, спускается вниз, к болотным березам. Его мать, со вторыми санями, передразнивает его, только неуклюже, но от этого кричит еще громче, так, что стадо кабанов, испугавшись, вырывается из подлеска и, хрюкая, уносится в сторону Айкенкампа.

Я вмешиваюсь в происходящее. Между двумя съездами я думаю: почему бы нам чаще не играть в такого беззаботного ребенка?



Тимм выходит из деревенского кабака, пропах пивом. Его рубашка порвана. Он упал? Он подрался? Его избили? Почему? С кем?



Я испытываю отвращение, когда взрослые люди дерутся. Ни в молодости, ни в юности я никогда не понимал руку на других. Однажды какой-то пьяный хотел поколотить меня за то, что я посмотрел на его девушку. Хотя одного моего удара было бы достаточно, чтобы этого шатуна положить на лопатки, я как можно быстрее испарился. Моя потребность в гармонии сильнее, чем желание поссориться.

У Тимма, видимо, все по-другому. Информация: «Там были два таких типа, которые собрались подраться из-за одной подруги. Я вмешался и поймал одного…» В кабаке можно получить взбучку не только в нетрезвом виде.



Позже: «Жаль, что ты больше не пьешь. Я бы с удовольствием взял тебя с собой. Раньше ты был гораздо веселее».



Ежедневные газеты заполнены борьбой: боевые позиции. Борьба за план. Борьба со снегом. Борьба за запасы фуража. Борьба с опозданиями…



«Едешь в субботу к матери?»

«Она хочет приехать; мы собираемся отпраздновать твой день рождения».

«Я писал ей, что мы отпразднуем позже; на выходные я пригласил друзей».

«Ну что, здесь не найдется места для нас?»

«Их может быть тридцать, сорок».



Моя первая мысль: парень страдает манией величия. Уж день рождения – это не свадьба. Но на плеть, которая щелкает не переставая, лошади не обращают внимания; какое мне дело, сколько человек он приглашает на свой день рождения? Если он не хочет быть со своими родителями, пусть остается.



Суббота. Я еду в город. Г. не меньше расстроена, чем я.

«Все же мы должны были быть там; сорок человек – дом после этого будет выглядеть, как заброшенная ярмарочная площадь».

«Он снова обещал сделать уборку».

«Ты его знаешь, этого не произойдет».



«Может быть, это и хорошо; молодежь хочет быть среди молодежи».

Поздним вечером Г. просит: «Поезжай; по крайней мере, ты хоть немного побудешь в доме; всегда сможешь убраться оттуда».

Дом ярко освещен. Я едва дышу, когда вхожу в гостиную. В каждом углу горят свечи. Орет магнитофон. Тлеют сигареты. На полу, стульях, лавках – всюду молодые люди, длинноволосые, коротко стриженные, без бороды, с бородой, некоторые с дружелюбным взглядом на меня, другие с вопросом в глазах: «Чего надобно тут этому старому хрычу?»

Между молодыми людьми девушки. Куда ни шагну – пустые винные бутылки, пивные банки.



Некоторые пары танцуют, крепко обнявшись, другие отдельно друг от друга. На скамейке у печки мой сын, в одиночестве. Он держит в руке пустой стакан из-под водки и бормочет: «Так ты уже здесь. Мама тоже?»

«Ты же не хотел, чтобы она приехала».

Продолжительное убедительное кивание. Я сую в руки мальчику наш подарок; альбом репродукций Отто Дикса[28]. Тимм доставляет на мою щеку влажный поцелуй.

«Спасибо! Книга потрясающая».

Я спрашиваю о его подруге М.

Ответ: «Должна сидеть где-то тут».

Теперь девушка висит на его шее. Мне пора идти спать. Засыпаю с мыслью: почему он не представил меня своим друзьям?



Вот ветер говорил перед зимой: стыдно носиться таким грязным! А потом надел чистую, накрахмаленную, белоснежную рубашку.



Тимм смеется, потому что я снова возвращаюсь из леса с багажником, полным дров. Я не могу позволить себе в текущую зиму не думать уже о будущей.



Имена, которые выдумывал для меня мой сын: деревянная колбаса, деревянный червь, воришка дров, ведьмина дубина, деревянная башка, деревянная глотка.



Ясное утро. Солнце в раннем тумане как апельсин. Минус двенадцать градусов. Тимм выезжает со двора. Куда он так торопится в воскресенье?

«Нарезать камыш для пастора; его сарай должен быть накрыт».

К пастору. Какое отношение Тимм имеет к пастору? Никто из семьи никогда не соприкасался с религией. Возможно, он считает неважным информировать меня, потому что ожидает моих возражений, от которых устает.



Днем Тимм входит в дом, серый, как полевая мышь, шаловливо присвистывая. Уплетает две тарелки теплого гуляша. Носится с Фридвартом.

«Пастор тоже резал камыш?»

«Ну конечно. Пока не пришло время идти на богослужение».

И тогда я узнаю, что священник говорил с молодежью о весьма противоречивом высказывании Исаии, из главы 2: «И он будет судить среди язычников, и наказывать многие народы. Они превратят свои мечи в орала, а копья – в серпы. Отныне не поднимет народ на народ меча, и они не будут более учиться воевать».

Выражаю еретическую мысль: «Встанет ли мой сын рано из постели, если секретарь FDJ позовет его на работу?»[29]

Ответ: «Ведь я его совсем не знаю».

«Почему тебе нет дела до этого?»

«Для чего? Если он чего-то хочет, пусть приходит. И вообще, что за ерунда с расспросами?»

«Я удивлен, что ты ходишь к пастору».

«С ним я могу говорить, о чем угодно, он меня сразу не…»

Немое согласие. Мне тоже не нравятся люди, которые ходят, как вытянутые указательные пальцы. Если кто-нибудь заявит мне: ты ошибаешься! Я подшучиваю над ним: счастье, что есть ты, который всегда прав.

Сняли с деревьев скворечники, почистили. На ветки повесили несколько полосок грудинки. Соперничество птиц: синицы прогоняют черных дроздов, дрозды – соек.



Тимм дома поздно. Угрюмо проглатывает ужин.

«Проклятое собрание».

«О чем шла речь?»

«Они болтали о строительстве новой конюшни, о машинах, которые они хотят купить. Какое мне дело до этой чепухи».

Мой своевольный ребенок. Что не соответствует его меркам, отвергается как чепуха или дерьмо.



Тимм собрался ехать в город. Разъяренный, он возвращается домой.

«Этот чертов автобус! Отправился на минуту раньше!»



Я смеюсь. «Может, это ты встал с постели на минуту позже?»



За деревней скирда соломы, в трехстах метрах от скотного двора. Два раза в день кран и трактор с прицепом едут на погрузку соломы. На самом деле с этой работой могли бы справиться лошадь и человек. Удобство – начало лени. Древняя еврейская мудрость: «…я увидел, что нет ничего лучше, чем когда человек находится в радости от своей работы, ибо она часть его».



Копченая грудка индейки. Тимм смотрит, как я ем, гладит собаку и говорит: «Что глаза вылупил? Твой хозяин вовсю уплетает, а для тебя забывает купить косточки».

Кататься на коньках – когда-то я умел это, но не могу сказать, как этому научился. Недавно я попробовал в Зандзолле.

Никогда больше! Разве что старый осел снова не уколется овсом, и тогда окажется на льду, чтобы предстать перед своими детьми в роли шута.



Сегодня я бессовестно утверждал, что мне шестнадцать с половиной. После чтения стихов-бессмыслиц девочка из второго класса спрашивает: «Сколько тебе лет?»



«Шестнадцать с половиной».

«Чепуха!»

«Никакой чепухи. Хотя внешне я уже довольно стар, но в голове шестнадцать с половиной, и хочу, чтобы так оставалось всегда».

«Разве это возможно?»

«Определенно».

«И как?»

«Радоваться всему, что прекрасно, грустить, когда хочется грустить, никогда не становиться таким, как некоторые взрослые, которые только и делают, что брюзжат и не могут по-настоящему получать удовольствие. И главное: я хочу всю жизнь ходить в школу, учиться».

«Ты все еще ходишь в школу?»

«Нужно ли мне это доказывать?»

Я читаю дюжину «школьных стихотворений». Девочка улыбается:

«Хорошо, внутри тебе шестнадцать с половиной, а сколько тебе лет снаружи?»



Мы тащимся в сторону деревни.

«Расскажи немного о прошлом», – говорит мой сын. Я рассказываю о своих школьных годах. О школе из двух классов, о палках камыша, которые мы взрывали, натерев луком, о мраморной плите над входной дверью с изречением: «Радость – это всё», под которой стоял наш учитель Шмидт и размахивал тростью, если мы шли не в ногу. О глупостях, которые приходили в голову: положить на учительский стул кнопку, запускать майских жуков, намочить мел, посадить мышей в шкаф для учебных пособий, привязать девочкам косички к спинке скамьи.



О беспощадных ударах, если накануне не поприветствуем барона должным образом или если во время урока позволяли грифелю скрипеть по доске.

Впереди нас собака нюхает укатанный снег. У груши огромный гранитный камень, много лет назад вскрытый плугом, затем с большим трудом перетащенный краном на край поля. Фридварт останавливается перед ним и тявкает.

«Он лает на все, что ему не знакомо», – говорит Тимм, одним махом усаживает собаку на гладь камня, и тут же воцаряется тишина. У въезда в деревню старик К. со своей таксой. Животное рвется с поводка, дышит, высунув язык, роняет слюну. «Да замолчи ты наконец!» – кричит К.

Мужчина улыбается, словно хочет извиниться. «Парень всегда так дико дергает за поводок, когда видит другую собаку; я пытаюсь отвадить его от этого».

Мой сын, после того, как К. остается позади нас: «Все хотят дрессировать, все».



Ужасные сюрпризы. Издательство не принимает стихи, предназначенные для ежегодника. Насос для воды снова перестает работать. При попытке открыть люк доступа к скважине я ломаю доску из крышки.



На печи горит овсяный суп; в доме воняет; кастрюлю можно в металлолом. Потом Тимм в грязных сапогах прошел через весь дом.

Кричу: «Я не уборщица!»

На что он: «Оставь меня в покое!»

«Что ты себе позволяешь?»

«Не пошел бы ты куда подальше! У меня в голове другие вещи, а не твоя кухня!»

Где не хватает аргументов, требуются кулаки – я выхожу, бью. Тимм отвечает. Я опрокидываюсь, падаю на ступени входа в дом.



Вчера ни слова. Сегодня ни слова. Тимм избегает меня. Я ношусь, как ошалевший. Купил в кооперативе то, что мне не нужно. Тащу тяжелые ветки из леса, пилю, рублю. За все хватаюсь, все бросаю. Не один раз в день приходится попотеть. Совершенно измученный задремал вечером. У меня такое чувство, будто я двигаюсь по черному тоннелю. Как я мог себе позволить дойти до такого.



Ссора с Г.: «Насколько стар, настолько и туп».

«Так мог бы утверждать тот, кто все видел».

«На протяжении многих лет я справлялась с ним без побоев».

«Значит, все позволять, терпеть?!»

«Нет, но не бить».

«Это никак не сказывается на твоих нервах?»

«Он пытался причалить к тебе, а ты разрубил канаты».

«Он от этого не умрет».

«Он – нет, но что-то в нем умрет по отношению к тебе».



В комнате Тимма все без изменений. И только чемодан около двери. Мою грудь словно сдавило струбциной. Мне нужно с ним поговорить, что бы ни случилось.



Или не говорить с ним? Поставить собранный чемодан прямо перед дверью? Разве не возмутительно, что он поднял руку на своего отца? Трезво смотри на вещи, старик! Ты ударил первым.



Я редко находился в таком отчаянии. Был бы я набожным, восклицал бы как Давид в псалме 51: Окропи меня иссопом и буду чист, омой меня и буду белее снега.



Г.: «Одного осла вышибаешь, а десятерых загоняешь».



Бегство под купол музыки. Бетховен, седьмая симфония; она часто спасала меня от душевных непогод; эти утешительные, вкрадчивые мысли во второй части; это ликование в заключительной части.



Но сегодня каждый аккорд проходит мимо. Я жалко разбит, лишен воображения и нерешителен. Кажется, я не в себе. Спать, быстро спать! Завтра мир будет выглядеть уже по-другому – быть может, дружелюбнее.



Тимм приходит поздно. Он берет на руки собаку и, не удостоив меня взглядом, поднимается на мансарду. Так происходит три вечера.

Падать не стыдно, но стыдно продолжать лежать, говорю я себе, толкая стенающий ящик шарманки самобичевания с улицы моих мыслей, поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь и вхожу. Мой сын лежит на кровати. Собака – около него. В нерешительности остаюсь стоять на пороге. «Садись», – сдержанно говорит Тимм, не обернувшись.

Я присаживаюсь на край кровати, протягиваю ему сигарету. Моя рука дрожит. Меня тошнит. Разве то, что я делаю, не похоже на то, что я примазываюсь? Тимм несколько раз стряхивает пепел сигареты с ногтя большого пальца и говорит: «Извини за позавчерашний вечер».

Быстро отвечаю: «Извини за позавчерашний вечер».

Прежде чем покинуть комнату, спрашиваю: «Для чего чемодан?»

«В нем мама привезла с собой белье».



Разговор с Г.: «Наши говенные семейные отношения не удивительны».

«Вы все могли бы переехать сюда».

«Ты мог бы позволить себе чаще приезжать в город».



В поступившей почте открытка из Парижа, от некого Андреаса. Тимм читает и вздыхает: «У него все хорошо! Париж!»

«Кто это?»

«Приятель».

«И как он попал в Париж?»

«Смылся много лет назад».

«Чем он занимается?»

«Работа, то там, то тут».



Несколько дней подряд отключали электричество. Ледяной холод заставляет сокращаться запасы угля: энергии становится в обрез. Создается впечатление, что некоторые люди начинают думать о зиме только зимой.



Мне кажется, что наш жесткий конфликт явился переломным моментом. Утром – вечером – мы снова разговариваем друг с другом осторожно, более деликатно. Как будто каждый испытывает перед другим угрызения совести. Как будто сначала нам пришлось дорого заплатить за то, что имеем сейчас: сентиментальное уважение друг к другу. Наши слова больше не закрученные болты, наши поступки – не гнилые яблоки.



Для меня снег снова бел, суп снова имеет вкус фасоли, пишущая машинка снова зовет меня.



Я замесил тесто, подготовил удочку. Тимм – огонь и пламя, когда я предлагаю отправиться на рыбалку. В прибрежных зарослях тростника дети с санками. Тимм: «Уходите оттуда, лед в этом месте еще хрупкий».

Я подталкиваю его: «Не ворчи, они и сами могут думать».



Мы не приносим домой даже рыбьего хвоста. И конечно, у нас, как у любого закоренелого рыбака, существует сто оправданий, почему не клюнул ни один окунь: слишком холодно. Слишком ветрено. Прорубь слишком велика. Неподходящее место. Неправильная приманка.

У теплой печки мой сын, он рисует автопортрет: лицо, обрамленное длинными, темными волосами, имеющее только один глаз. Из черной, пустой дыры другого проникает пронзительно яркий луч света.

Попытай счастье – в этой фразе живет простая истина: попытка стать счастливым.



В чем же еще должен заключаться глубочайший смысл жизни, этого неповторимого, короткого бытия? У Тимма твердое намерение: уйти из кооператива!

«Неужели ты точно знаешь, с чего хочешь начать?»

«Нет».

Мысленный порыв: «Ищи, но не лишь бы что».

«Все уладится».



Приятно устал, вычищал овчарню, выкорчевал два пня и порубил. Целый день пахта[30]; жир, накопленный за зиму, обязательно отложится под ребрами.



Как и предполагалось – Тимм привел в дом собаку больше для себя, чем для меня. Мальчик возвращается с прогулки со своей живой игрушкой и объясняет мне поучительным тоном: «Этот парень делает то, что хочет. Мне надо еще его хорошенько воспитать».

Я улыбаюсь и говорю: «Все хотите дрессировать, все».



Насколько упругими должны быть ноги зайца, который, опередив меня, бьет своими крючками по распаханной залежи, на которой я, медленно двигаясь, чуть не ломаю себе ноги.



Кухня уподобилась мастерской. Тимм разобрал свой мопед, почистил детали, снова собрал.



Я поражаюсь его техническим способностям, которых не отыскать ни у его матери, ни у меня. Я смотрю на мальчика и снова и снова спрашиваю себя: как ты мог его ударить?



Недостаток? Преимущество? Старый дом всегда находится в движении. Раз – тут черепицу заменить, раз – там новые окна вставить. Сегодня я подметал чердак. Ветер нагнал сквозь щели много снега. Движение благоприятно для кровообращения тела, часами сидящего за письменным столом.

Холод до дрожи. Желанный пунш.



Словно темные щепки, вдоль дороги передо мной дрозды-рябинники. Морозные узоры по окну. Перед ним цветущие ветви форзиции в вазе. Сколько поэзии повсюду.



Непроглядная ночь. Под подошвами моих сапог скрипит снег. Передо мной соседняя деревня. Светят уличные фонари. Громкая музыка. В крестьянском доме дискотека. Я подхожу к окну. В узком помещении столы, стулья. Среди табачного дыма молодые люди. На столах бутылки, стаканы. На заднем плане дверь в соседнюю комнату; там танцуют. Мой взгляд скользит от одного стола к другому. Куда делся мой сын?



Тут моего плеча касается рука. Я пугаюсь. «Заходи». Мгновение я раздумываю. Что я буду делать в этом балагане, полном дыма и грохота? Тимм тащит меня за руку. Я киваю, следую за ним. Многие молодые люди знают меня, здороваются. Некоторые удивляются, другие посмеиваются, шушукаются. Тимм приносит стакан колы. «Пей!» А потом: «Не хочешь потанцевать?»

Я будто должен показать себя своему сыну, заявить о себе, поэтому почти час прыгаю по танцплощадке, кружа одну девочку за другой, пою отрывки шлягеров, топаю, дергаюсь, выпускаю пар, как трактор перед зимним рейсом. По дороге домой, далеко за полночь, мой слегка покачивающийся мальчик цепляет меня, толкает локтем в ребра и говорит: «Чувак, как ты умеешь танцевать! И как умеешь зажечь девчонок!»

Февраль

Внутри безмолвный крик. Иллюстрация картины: индианка, подвешенная за ноги; перед ней двое мужчин, как мясники перед висящей скотиной; один с мачете разрубает женщину. Люди, вышедшие из лона того, кого они сейчас разрубают. Кто сделал этих преступников преступниками?

* * *

Последняя военная зима. В «колониальной лавке»[31] небольшой деревушки, у Мульде, мать хочет купить для своих детей кусок маргарина, хлеб и мармелад. Торговец пожимает плечами: «Все, стало быть, теперь много идет на фронт». Женщина возмущается: «Мне плевать на фронт, мои дети голодные!»

Позже торговец, допрашиваемый русским офицером, отвечает, за что он донес на женщину и обрек ее на виселицу: «Она представляла собой опасность нашему общему делу – победе».



Картина из газеты меня не отпускает.



Воображение: моя дочь, подвешенная за ноги, кричащая… Знакомый Тимма – автослесарь. Он рассказывает о работе в выходные дни; из-за предшествующих отключений электроэнергии руководство вызвало работать в субботу, чтобы годовой план не оказался «под угрозой». Молодой человек увлеченно: «Это мощь, у нас был прекрасный теплый вагончик, и запчасти там были, и хороший обед…» «Вам удалось хоть что-то сделать?» – спрашиваю я. Ответ со смехом: «Ясное дело, личные машины». Теперь и Тимм тоже смеется так громко, что мне становится больно.



Тимм с заросшими волосами. Некоторые пряди обрезаны. Таким он подходит к деревообрабатывающему токарному станку.

«Не хочешь подстричься?»

«Не пойдет, поспорил».

«Из-за чего?»

«Не могу сказать; дал слово».

«Спор надолго?»

«Пока не пойду в армию».



Тим позже: «Не заберут ли меня в мае? Скорей бы это уже осталось позади».

Тим позже: «Заставляют меня дергаться, потому что я не призывался три года».

Тим позже: «Можете ли мне сказать, для чего нам нужна армия, если одного нажатия кнопки достаточно, чтобы уничтожить Землю?»

ВОСПОМИНАНИЯ
Война на последнем издыхании. Вырвавшись из окружения у Кёнигс-Вустерхаузена, я устремляюсь на запад, вслед за обращенными в бегство войсками Вермахта. Отрядами, лишенные сил, мы несемся по пастбищу, советские танки обстреливают нас с шоссе: плубб – бум – плубб – бум.
С каждым снарядом в воздух взлетают два-три беглеца. Теперь, прямо позади меня, два бойца взлетели через проволоку загона. Один из них пронзительно кричит. Я охвачен страхом и гневом отчаяния. Я мчусь и бранюсь: ну, давай, давай на меня, вы, собаки! Наконец низина. Тишина. Здесь нас уже не видно. Я перевожу дух, оборачиваюсь и угрожаю поднятым кулаком: только подождите, мы вас развернем, когда разберемся с американцами.


* * *

Как всегда, когда моя голова полна тяжкими мыслями, я бегу под «своим» мекленбургским небом, разговариваю сам с собой или мысленно болтаю со своим сыном.

Ищу аргументы, которые могли бы до него дойти. И постоянно прихожу к выводу: мое понимание необходимости – это не его понимание.



Почти в том же месте, что и перед Рождеством, машина входит в скольжение, разворачивается и мягко приземляется в кювет. Я выхожу из нее с испугом и легким ушибом руки. Немного выше скорость, и я бы врезался в молодой дуб.

Смерть постоянно идет рядом с нами. Я считаю ее сестрой, которая бродит где-то по миру и появится в один прекрасный день, чтобы забрать, безотлагательно, неотвратимо. Я не смогу ни перехитрить ее, ни попросить отсрочку. Она будет рядом и похлопает меня по плечу. Она не будет меня ни пугать, ни удивлять, когда бы и где бы она не встала передо мной.

Этика жизни человека и его общества включает в себя этику смерти. По моему мнению, наше общество все еще слишком мало делает для того, чтобы воспевать смерть. Древние египтяне, когда на празднике начиналось самое бесшабашное, выносили в зал скелет. Для меня размышление о смерти – повышение самооценки. Впрочем, я надеюсь прожить в этом теле еще минимум лет сорок.



«Ты уже задумывался о смерти?»

«Да».

«Почему?»

«Вдруг я задался вопросом, для чего вообще я живу? Вкалывать – спать – вкалывать – спать – не может быть, что это всё. Работать только ради жратвы, за пару шмоток? Что вижу я в этом мире?»



По телевизору документальный фильм о Сибири; мужчины, высоко над землей, на ремонтных работах линии электропередачи. На градуснике минус двадцать. А они уверенные в себе, мужественные энтузиасты. Герои?



Разве два убийцы на иллюстрации фотографии не являются героями в глазах некоторых людей? Бесстрашные. Хладнокровные.



До Берлина поездом. Дороги слишком скользкие. Я собираюсь в издательстве посмотреть наброски иллюстраций к моей истории о лягушке-древеснице.



Как приятно путешествовать, будучи не за рулем автомобиля. Я читаю газеты, наслаждаюсь некоторыми поэтическими зарисовками прозы японца Ясуши Иноуэ, засыпаю под монотонный стук колес.



Железнодорожные стрелки. Я скольжу из одного угла в другой. Парализованный каждой мыслью, ожидаю следующую. Кто их где понаставил?



Рисунки для моей истории – да! Иллюстратор нашел свою идею образов. В набросках – радость. Богатство изображенных деталей, выходящих за пределы языкового пространства, возбуждает воображение.



На обратную дорогу плацкарты распроданы[32]. Я стою перед купе, где сидят три молодых человека, рабочие-строители, судя по разговору. Они удерживают еще три места; один парень в подтверждение этому показывает мне плацкарты.

Поезд отправляется. Места по-прежнему пустуют. Парень с плацкартами улыбается и дает мне понять: «Это не для пассажиров». Он предлагает мне занять место, сует мне в руку бутылку пива и объясняет, что каждую неделю покупает билеты на все купе; он знает женщину в кассе. «Мы хотим спокойно выпить наше пиво, когда едем домой».

«А если люди стоят?»

«Те, кто нам нравится, как ты, пусть садятся».

Я рассказываю, как мне удалось перестать пить алкоголь. Мои попутчики напиваются и засыпают, как дети.

И тогда я думаю: у моего сына нет такой отъявленной наглости в голове.



В хлеву кооператива загружают свиней. Пронзительный визг, крики, удары палками, удары ногами.

«Почему вы так мучаете животных?»

«Они все равно идут на скотобойню».



Снова иллюстрация картины. Разве человечество не должно кричать от негодования при взгляде на это ужасное оскорбление достоинства? Как могут жить эти мясники? Любить? Спать со своими женщинами?

ВОСПОМИНАНИЯ ОДНОЙ ИСТОРИИ
Офицер СС дарит своему сыну на Рождество малокалиберную винтовку. Вечером мальчик, сияя, приходит из песчаного карьера, стрельбища для солдат, и хвастается: «Четыре выстрела, и кошка была готова».
«Четыре выстрела?! – критикует отец. – Завтра ты достанешь новую кошку, и тогда я покажу тебе, как прикончить ее одним выстрелом».


* * *

Мою совесть терзает вопрос: на что был бы способен каждый из нас при таких обстоятельствах и условиях? Неужели все эти мясники появились на свет мясниками?

Путь человека к гуманности обрамлен вопиющей жестокостью, которая не может быть оправдана никакими аргументами, но причины которой всегда должны приниматься во внимание при обсуждении.

Как, собственно, обстоят дела с нашей моралью, при которой мы живем рядом с оружием массового уничтожения, не испытывая необходимости выходить на улицу каждые двадцать четыре часа и громогласно и убедительно выражать свое несогласие с теми, кто считает, что может использовать его для усиления своей власти и победы в войне. Многие из нас безразличны: ничего не случится… нельзя же постоянно думать о человеческой катастрофе… там, наверху, все отрегулируют… оставьте меня в покое, я больше не могу этого слышать…