Машину возле Управления МВД приткнуть было негде. На стоянке, размеченной белыми линиями, помещались автомобили, принадлежавшие, очевидно, сотрудникам. В основном «жигульня» и старенькие иномарки, хотя, впрочем, попадались и дельные экземпляры. Близлежащие газоны, тротуары были плотно заставлены дорогущим мерседесистым новьем. На цветочную клумбу угораздился огромный «Хаммер», который всем своим триумфальным видом напоминал памятник танку-победителю из послевоенных времен. Леша в растерянности остановился и виновато оглянулся на шефа.
Но неужели она выпивает, оставаясь с Ваньей? Сидит накачивается, когда вокруг ползает внучка?
«М-да, – подумал Свирельников, – если с преступностью не начнут бороться всерьез, сюда вообще скоро не втолкнешься!»
Но, к счастью, в этот момент из проходной вышел здоровенный коротко остриженный парень. Громко матерясь в мобильник, он рычал кому-то, что один за всех париться не намерен и что если завтра не занесет деньги, с него возьмут подписку о невыезде. Продолжая браниться, стриженый засунулся в глазастик-«Мерседес» и освободил место на газоне.
Тогда она алкоголичка просто. Ванья для нее центр мироздания. Ею она ни в коем случае не стала бы рисковать. И если она правда пьет, то сила тяги, видимо, такова, что заставляет Ингрид поставить на кон все.
Оставив Леше «дежурный» мобильник, Михаил Дмитриевич вылез из машины и осторожно огляделся, но серых «Жигулей» не обнаружил. Нащупывая в боковом кармане паспорт с повесткой и повторяя про себя номер кабинета, Свирельников прошел через КПП. За стеклянной перегородкой два дежурных играли в нарды. Один из них, усатый, поднял голову, мечтательно посмотрел на директора «Сантехуюта» и метнул кости, потом, огорченно вздохнув, проверил у него документы.
В здании управления шел бесконечный ремонт: по углам были сложены мешки с цементом, часть вытертого линолеума уже заменили новым – светленьким в шашечки. Вдоль стен стояли сколоченные из неструганых досок, заляпанные краской козлы. Толстый милицейский подполковник, видимо, командующий хозяйственными нуждами, громко бранил сникших маляров за то, что те сначала поменяли линолеум, а лишь потом, не застелив его хотя бы газетами, начали красить стены.
– Ототрем… – неуверенно обещал, видимо, бригадир.
Господь милосердный, помилуй нас.
– Да уж ты ототрешь! – сердился подполковник.
Свирельников миновал ремонтируемую часть коридора и проследовал далее, привычно удивляясь тому, что у дверей кабинетов нет ни единого стула. Вероятно, из деликатности, ибо многие пришедшие сюда по повестке сесть могут в любой момент и надолго.
Я услышал шаги Линды, она шла из спальни на кухню, закрыл дверцу шкафа, отошел, схватил тряпку и принялся протирать стол. Времени было без десяти шесть.
Возле 416-го кабинета никого не наблюдалось. Михаил Дмитриевич, не надеясь на похмельную память, заглянул в записную книжку. Да, все правильно: Елена Николаевна. Затем отключил свой мобильный с золотой панелькой: правоохранительные люди очень не любят, когда у допрашиваемых звонит телефон. Затем он кротко постучал в дверь, хотя Тоня ему сто раз говорила, что стучаться в служебный кабинет – дурной тон.
Когда Свирельников вошел, следовательница отложила глянцевый журнал, деловито изменилась в лице и со значением придвинула к себе стопку скоросшивателей. Это была дебелая женщина лет сорока с внешностью библиотекарши, смертельно уставшей от дотошных читателей.
— Я схожу вниз покурить, пока они не пришли, ладно? — сказал я. — Тут осталось доприбрать, но…
– Присаживайтесь!
– А я думал, вы в отпуске! – весело удивился Михаил Дмитриевич.
Когда-то, затевая свой бизнес, он увлекался книжкой Карнеги и запомнил: человеку, от которого зависишь, лучше всего с самого начала осторожно навязать неформальный стиль общения. В прошлый раз Свирельников слышал разговор следовательницы по телефону о горящих путевках в Грецию.
– Да какой тут отпуск! – посуровела она и глянула на посетителя так, словно именно он и был виноват в том, что отдых накрылся.
— Иди, конечно, — сказала Линда. — А мусор сможешь захватить?
«Черт бы задрал этого Дейла!» – внутриутробно выругался неуспешный карнегианец.
– Михаил Дмитриевич, – холодно продолжила Елена Николаевна. – Я вот зачем вас снова пригласила. Вы ведь брали кредит в «Химстроймонтажбанке» в 95-м? Так?
Тут в дверь позвонили. И я пошел открывать. Молодой человек с бородой, с сумкой на ремне, улыбнулся мне с порога. За ним стоял мрачный мужик постарше с большой фотосумкой на плече и фотоаппаратом в руке.
– Брал…
– И не вернули?
– Я по этому поводу уже давал объяснения. В прокуратуре. Когда подошел срок, такого банка не существовало. И возвращать было некому…
— Привет, — сказал молодой, — я Хьелль Эстли.
– Я знаю. Банк лопнул после того, как убили председателя совета директоров. Как его фамилия?
– Не помню… Кажется, Горчаков…
— Карл Уве Кнаусгор, — представился я.
– Правильно: Горчаков Семен Генрихович. Помните! Напишите, как все происходило! – Она протянула ему бланк допроса.
– Я уже писал…
– Еще раз напишите. Ручку вам дать?
– У меня есть.
— Очень приятно, — ответил он.
Подобного поворота событий он не предвидел. Кто мог подумать, что докопаются и до того кредита? Ведь поделились, и поделились очень прилично. Двадцать пять процентов он тут же обналичил и отнес Горчакову. Точнее, отнес Вовико, который в то время был у Свирельникова младшим компаньоном. Но этого теперь не докажешь. Горчака застрелили возле дома, когда он прогуливался со своим ротвейлером. Огромная собака! Сильнющая! На цепном поводке дотащила труп почти до подъезда и выла, пока не сбежались соседи. Заказал, конечно, кто-то из «невозвращенцев». Кто именно – вычислить невозможно. Много их было. Одно Михаил Дмитриевич мог сказать с уверенностью: он не заказывал. И дело давно уже закрыли. Почему вспомнили? Ради того, чтобы он струхнул и дал показания на Толкачика? Но ведь кто-то подсказал! Не могла же она сама раскопать! Дел-то у нее полно – вон какие стопки! Да и на Каменскую она не похожа… Для нее работа – такая же рутина, как для какой-нибудь ископаемой ниишницы – кульман: спрячется за чертежной доской и вяжет или составляет для подружек гороскопы…
Я пожал руку фотографу и пригласил их в квартиру.
– Вы почему не пишете? Я непонятно объяснила? – почувствовав, наверное, что он думает про нее, строго поинтересовалась Елена Николаевна.
– Вспоминаю, как было… – оправдательно улыбнулся директор «Сантехуюта».
— Хотите кофе?
Пока Свирельников обдумывал первую фразу, следовательница позвонила, скорее всего, домой и стала строго выговаривать кому-то, видимо, сыну, вернувшемуся накануне очень поздно. А может, мужу? Нет, на мужа не так сердятся. В том, как она ругает, больше беспокойства, чем злости. Если бы пилила благоверного, перло бы раздражение: мол, ты где, гад, шлялся – грязь собирал?
— Да, с удовольствием.
«Интересно, берет она или нет? – озадачился Михаил Дмитриевич. – По лицу похоже, не берет. Хотя… Кольцо у нее явно не на зарплату купленное. И серьги тоже. Муж подарил или любовник-бизнесмен, которого она от тюряги отмазала? Да нет, какой у нее любовник! Типичная глубоко замороженная курица, раз в квартал возмущающаяся тем, что супружник совсем уже не видит в ней женщину, и тот, вызывая в памяти волнительные изгибы юной подруги, по-родственному осуществляет полузабытый долг. Как одно время любила говорить Тоня: «Ага, вспомнил, что я еще живая!»
Свирельников оторвался от бланка и еще раз незаметно взглянул на следовательницу, которая что-то писала, мило склонив голову к плечу. И Михаила Дмитриевича вдруг посетила похмельно глубинная мысль о том, что всякая дама (за исключением, конечно, утренних профессионалок), даже вот эта Елена Николаевна, в волнующем смысле является женщиной для весьма ограниченного числа мужчин, знавших ее в бесстыдной разверстости. А для всех остальных она лишь некое женоподобное, но бесполое, в общем-то, существо, вроде манекена с целлулоидным бюстом и таким же пластмассовым, непроницаемым лоном. Нет, не манекен, а скорее мимолетная статистка. Собственно, все люди делятся на статистов и участников твоей жизни. Светка – участница. Тоня раньше была участницей, а теперь стала статисткой.
Я сходил на кухню и принес термос с кофе и три чашки. Когда я вернулся, они рассматривали гостиную.
Михаил Дмитриевич неожиданно встретился со строгим взором следовательницы:
– Пишите скорее, у меня мало времени!
Ага! А вот сейчас эта статистка возьмет да и отправит героя-любовника на нары. Каково? Удивительная ситуация: дама, которая, возможно, этой ночью, обливаясь потом, билась в объятиях неведомого самца, способна поутру, придя на работу, посадить в тюрьму другого мужчину. Ведь он, Свирельников, для нее тоже статист. Но почему одним женщинам так и суждено остаться статистками твоей жизни, а другим на ночь или на годы суждено стать близкими? Почему он тогда пошел провожать Тоню? Лишь потому, что напомнила ему Надю Изгубину? Почему ему влетела в голову нелепая мысль нанять Светку, чтобы следить за Аленой? Почему? Все совершается где-то там, наверху, помимо нас, в предвечности… В передней у Вечности! Здорово! Передняя Вечности! А можно ли, например, усилием воли и глумливой изобретательностью изменить это предназначение? Вот, например, выйти отсюда, купить букет и дождаться, когда в шесть часов из ворот покажется эта самая Елена Николаевна, подбежать, наплести, что влюблен в нее с самого первого взгляда. Не поверит? А почему? Старая уже? Ну и что! Ведь свою несвежую плоть мы, в сущности, воспринимаем как пропахшую потом, запачканную сорочку с залохматившимися манжетами, под которой прежнее, юное, упругое тело. И влюбляемся, влечемся, вожделеем мы не грязными своими сорочками, а тем, что под ними! Допустим, эта Елена Николаевна – верная жена или подруга, возможно, она любит своего мужа или кого-то там еще, но всегда можно изобразить куда более гигантскую страсть, а женщины на бессмысленную огромность любви так же падки, как диктаторы на циклопическую архитектуру…
— Если снегопадом накроет, с твоей библиотекой перезимуешь — не соскучишься, — сказал журналист. — Ничего себе, сколько книг!
Говорил же замполит Агариков: «Это баба думает маткой, а ты офицер и должен думать мозгой!»
Так вот, если бороться, страдать, преследовать, ночевать под ее окнами на лавочке, писать стихи… Ну, в общем, совершать все те нелепости, которые так нравятся женщинам, то в конце концов она обессиленно отдаст Михаилу Дмитриевичу свою в общем-то совершенно не нужную ему плоть, а потом будет нежно гладить по голове и с материнской беззаветностью смотреть на него, прислушиваясь, как остывает в чреслах молния сладострастия…
— В основном нечитаных, — сказал я. — А какие читал, те уже забыл.
– Вы о чем думаете? – строго спросила следовательница.
– Вспоминаю… – краснея, пробормотал Свирельников.
– Так мы с вами никогда не закончим! Давайте сюда листок! Вы рассказывайте, а я с ваших слов запишу.
Директор «Сантехуюта» покорно отдал бланк, сосредоточился и принялся осторожным голосом излагать обыкновенную историю невозвращенного кредита, впадая в некий подследственный стиль с выражениями вроде: «вышеупомянутый банк», «поскольку-постольку», «в результате чего», «впоследствии убитый неизвестными злоумышленниками», «согласно законодательной базе»…
Он оказался моложе, чем я думал, на вид не старше двадцати шести или семи, даже несмотря на бороду. Крупные зубы, смеющиеся глаза, настрой легкий и веселый. Известный мне типаж, я встречал нескольких таких людей, но только в последние годы, в детстве нет. Возможно, это связано с социальным слоем, географией, поколениями, а скорее всего, с их комбинацией. Юго-Восточная Норвегия, предположил бы я, средний класс, родители — университетские ученые или преподаватели. Благополучное детство, хорошее воспитание, уверенная манера держаться, ясный ум, коммуникативные способности. Человек, не сталкивавшийся еще с серьезным сопротивлением, — таково было первое впечатление от него. Фотограф был швед, что исключало для меня всякую возможность расшифровать его наружность и манеры.
Когда он замолчал, следовательница оторвалась от записей, посмотрела внимательно на Свирельникова и спросила:
– Гражданин Веселкин имел какое-то отношение к кредиту?
— На самом деле я решил перестать давать интервью, — сказал я. — Но в издательстве сказали, что ты так хорош, что мне ни в коем случае не стоит упускать шанс. Надеюсь, они правы.
– Да, мы тогда вместе работали…
– А теперь?
– У него своя фирма…
– Враждебных отношений, личной неприязни между вами не было?
Чуточка лести никогда не повредит.
– Были некоторые противоречия…
– Конфликт интересов?
— Я тоже надеюсь, — сказал журналист.
– Вроде того. Но теперь мы друзья…
– Даже так?
Я налил им кофе.
– Да, именно так, – подтвердил Михаил Дмитриевич и попытался себе представить, как она отреагирует, если ей рассказать, что вечор он братался с Вовико при помощи двух путан.
– Ответственность за дачу ложных показаний, думаю, вам разъяснять не надо?
— Можно тут поснимать? — спросил фотограф.
– Обижаете, Елена Николаевна!
– Прочитайте! Если все правильно, тогда как обычно: «С моих слов записано верно». И подпись.
Я замялся, и он заверил, что будет фотографировать только меня и больше ничего в кадр не попадет.
Михаил Дмитриевич внимательно просмотрел текст и заметил, что следовательница в явных неладах с пунктуацией: придаточные предложения она еще кое-как выделяла запятыми, а союзных не видела в упор. Удостоверившись, что все изложено точно, он поставил автограф.
– Давайте повестку, я отмечу! – строго сказала Елена Николаевна.
Журналист просил об интервью дома, я ответил нет, но когда он позвонил уточнить место, я все-таки сказал, чтобы они зашли за мной и мы вместе куда-нибудь пойдем. И услышал, как он обрадовался.
– Значит, «Сантех-глобал» вас больше не интересует? – протягивая бумажку, аккуратно спросил Свирельников.
– А вам есть что сообщить следствию? – даже не глядя в его сторону, отозвалась она.
– Мне показалось, что теперь вас интересует только тот кредит.
– Вам показалось. У вас есть что-то новое про «Сантех-глобал»? – Следовательница взяла из стопки и положила перед собой чистый бланк допроса.
— Хорошо, — сказал я. — Где встать? Здесь?
– Я должен подумать.
– Думайте скорее! Неужели вы еще не поняли, что нас интересует? – сердито предупредила она. – До свидания!
Я встал перед книжной полкой с чашкой в руке, он ходил вокруг и щелкал.
Выйдя из кабинета, Свирельников увидел дожидавшегося у дверей человека и узнал в нем предпринимателя, с которым когда-то познакомился на пикнике у невинно убиенного Горчакова. («Ага, значит, глубоко копают!») Тот тоже узнал Михаила Дмитриевича, но виду не подал. Не то место! Так английские джентльмены, встретив в общественном туалете близкого друга, ни единым движением не выдают своих чувств. Они невозмутимо застегиваются, выходят из сортира и лишь потом бросаются друг другу на шею.
«“Думайте скорее!” – вот ключевая фраза! – размышлял он, шагая по шуршащим газетным листам (ими за полчаса успели выстелить весь коридор). – Ну, конечно, они давят, чтобы получить компромат на Толкачика. Для этого и выкопали историю с Горчаком. Стоп! И слежку для этого же организовали! Нарочно такую, чтобы сразу заметил и испугался. Тогда все понятно! А когда понятно, тогда не страшно. Неприятно, но уже не страшно…»
Кончилось все обычной фигней.
Михаил Дмитриевич вышел из подъезда на улицу, достал «золотой» мобильник, включил, поймал в панельку солнце и пустил зайчика по окнам управления. Тут же раздался звонок.
– Аллёу! Ну как – узнал?
– Что именно? – радостно не понял Свирельников.
– Откуда были девочки? Хотя бы номер телефона.
— Можешь поднять руку?
– Отбой! Девочки тут ни при чем.
– Это еще неизвестно.
– Известно. Меня спрашивали про Горчакова и про кредит!
— А посмотреть как писатель?
– Так его же давно…
– Не важно. Они хотят, чтобы я заложил «Сантех-глобал».
— Это пропустим.
– Ну и заложи!
– Ага! А жить потом как? Вот «Жигули» за мной и катаются, чтобы я… Ну, ты понял?
Я услышал, что по коридору ползет Ванья. Она села в дверях и посмотрела на нас.
– Понял. Не надо подробностей. Дай мне час – я выясню.
– Зачем? И так все ясно.
— Привет, Ванья, — сказал я. — Очень страшные дяди, да? Но меня ты знаешь…
– Ясно, да не все.
– А что не так?
– Да есть кое-что. Не могу пока объяснить. Но я этих ребят знаю. Они бы все по-другому делали. Странно. Хотя, может, и оттуда всех «профи» погнали. Ладно, попробую узнать, что за козлы тебя пасут.
– А разве можно?
Я взял ее на руки. И тут же пришла Линда. Она мельком поздоровалась, забрала Ванью и ушла назад на кухню.
– Если ты не жадный, можно!
– Я не жадный, но экономный.
– Ладно, экономный, «трубу» надолго не отключай. А телефон этих девочек все-таки у своего Смешилкина спроси! Я внятен?
Все, что было не для их глаз, они увидели. Я, мое — это все немедленно застывало и цепенело, стоило на нем задержаться чужому глазу. А я не хотел, чтобы так было. Я, блин, точно этого не хотел. Однако же стою тут и улыбаюсь как идиот.
– Веселкина.
– Бывают же фамилии! До связи!
— Еще несколько можно? — спросил фотограф.
Подойдя к КПП, Свирельников заметил то, на что не обратил внимания, когда шел к следовательнице: из специальной витринки, прикрепленной к кирпичной стене дежурки, с размытой (наверное, сильно увеличенной) фотографии на него печально смотрел молодой милиционер. Под снимком черной тушью сообщалось, что лейтенант Колосовиков Виктор Павлович погиб, выполняя служебный долг. На алюминиевой полочке, привинченной под витринкой, лежали две красные, немного подвядшие гвоздички. Вычтя из второй даты первую, Свирельников обнаружил, что погибший был даже моложе брата Федьки.
Направляясь к машине, Михаил Дмитриевич думал сразу о двух вещах. Во-первых, о том, что, очевидно, такое у них тут случается нередко, если для этого есть специальная витринка и даже полочка под цветы. А во‐вторых: почему лица на некроложных снимках всегда какие-то скорбно-встревоженные, точно будущие покойники в фотографической вспышке на мгновение прозревают свой конец? Нет, вряд ли… Скорее, огорченные родственники подсознательно выбирают такие вот грустные снимки…
Я снова встал в позу.
«Наверное, и дети у этого Колосовикова остались!» – подумал он, садясь в джип.
— Один фотограф сказал, меня фотографировать — все равно что бревно снимать.
14
— Видимо, плохой был фотограф, — сказал фотограф.
– Кто звонил? – спросил Свирельников и забрал у Алексея дежурный мобильник.
— Но ты понимаешь, что он имел в виду?
– Владимир Николаевич. Просил перезвонить, как освободитесь, – доложил водитель.
Он остановился, убрал фотоаппарат от лица, улыбнулся, снова поднял его и продолжил.
– Какой Владимир Николаевич?
— Думаю, давайте пойдем в «Пеликан». Я туда часто хожу. Там нет музыки, так что место подходящее.
– Вчерашний.
– Ясно. Поехали!
— Годится.
– Куда?
– В департамент. Остановишься по пути где-нибудь у цветов! – Он взглянул на часы и сообразил, что к началу вручения даров уже опаздывает. – Мухой лети!
— Только сначала сделаем несколько снимков на улице, и я вас отпущу, — добавил фотограф.
Джип тронулся, а Михаил Дмитриевич нашел в телефонной памяти веселкинский номер и нажал зеленую кнопку.
– Слушаю! – почти сразу же отозвался Вовико.
Тут у журналиста зазвонил телефон. Он взглянул на номер.
– Это я. Звонил?
– Без всяких-яких! – захихикал Веселкин. – Ты как, жив?
– А ты?
— Я должен ответить, — сказал он. Беседа продолжилась минуту, максимум две, и касалась снегопада, машины, расписания поездов и дачного дома. Он нажал «отбой» и посмотрел на меня.
– Спать хочется, хоть спички в глаза втыкай! Озорные девчонки попались. Особенно светленькая… Жалко, кино они нам не показали!
– Ну, ты им за это отомстил!
— Мы с друзьями собрались на дачу. А это звонил водитель, который отвезет нас от поезда до места. Он пожилой человек и давно нам помогает.
– А что – жаловались?
– Нет, не жаловались. Хвалили. Деньги за вредность с меня взяли.
— Здорово, — сказал я.
– Деньги?! – возмутился Вовико. – Да я же им, не считая, насыпал! Вот сучки! С тебя-то за что? Ты же спал…
– За того парня. Ты когда уехал?
– В час.
Завалиться с друзьями на дачу мне не привелось ни разу. И пока я учился в гимназии и на первых курсах университета, тема была болезненной. Друзей у меня, считай, не было. А с несколькими, которые все же имелись, я общался один на один. Теперь я стал староват для таких переживаний, а все равно почувствовал укол в сердце, привет от меня былого.
– А что так?
– Надо было, – замялся Вовико. – Ты где? А то заезжай – поправимся! Мне тут с Массандры мадеру пятьдесят девятого года привезли.
– Нет, спасибо. У меня сегодня тяжелый день.
Журналист допил кофе. Поставил чашку. Фотограф убрал фотоаппарат в сумку.
– Да брось! Кто утром пьет – тот целый день свободен!
– Не могу!
— Идем? — спросил я.
– Надо увидеться. Без всяких-яких. Я тебе вчера одну вещь не сказал. А вещь важная…
– Говори по телефону!
– Ну, если ты… Понимаешь, меня к следователю вызывали. Из-за Горчакова. Я думал, все давно забыто и забито, а они снова. Не нравится мне это! Тебя еще не вызвали?
Когда мы столпились в тесной прихожей и разом начали одеваться, стало неприятно: слишком вплотную. Я крикнул Линде «пока», и мы пошли вниз. На лестнице я раскурил сигарету. Было адски холодно. Фотограф поставил меня у лестницы на другой стороне улицы, и я несколько минут позировал, закрывая сигарету ладонью, пока он не попросил разрешения сфотографировать меня курящим, если я не против. Я его понимаю, так в кадре хоть что-то происходит, поэтому я стоял и курил, а он кружил вокруг, щелкал камерой и давал мне указания, все это на глазах прохожих; потом мы переместились к метро, он отработал со мной еще пять минут и, наконец, удовлетворился. Он исчез, мы с журналистом молча перешли холм и спустились в метро. В ту же минуту подошел состав, мы вошли в вагон и сели у окна напротив друг друга.
– А почему меня должны вызвать?
– Ну, кредит же ты брал…
– Мы! Мы брали!
– Мы… Но договор-то подписывал ты.
– Ты тоже кое-что делал.
– Ну что ты сразу! Я же как лучше хочу! Так тебя вызывали?
– Нет еще, – соврал Свирельников.
— Метро по-прежнему ассоциируется у меня с Norway Cup
[73], — сказал я. — Как только учую этот особый запах метро, сразу думаю о нем. Я же из маленького городка, и метро было главной экзотикой. И пепси-кола. Ее у нас тоже не водилось.
– Странно. Может, заедешь на мадеру?
– Не могу Созвонимся…
— Ты долго играл в футбол?
– А ты хоть помнишь, что мы помирились?
– Конечно! Слушай… у тебя телефон этих девчонок под рукой?
– Соскучился?
— До восемнадцати лет. Но я плохо играл. В нижнем дивизионе, так сказать.
– Нет, хочу их одному человеку подарить ко дню рождения.
– Правильно: девчонки хорошие, без всяких-яких! Но телефон я куда-то засунул. А фирма называется «Сексофон».
— Ты все делаешь на невысоком уровне? Книги, которые насобирал, не читаешь. А в интервью, которые я посмотрел, ты часто говоришь, что все, тобой сделанное, плохо. Может быть, перегибаешь с самокритикой?
– Саксофон?
– Нет, не дудка, а через «е». «Сексофон». Понял?
– Понял.
– Телефон в «Интим-инфо» найдешь, я оттуда брал.
– А как зовут их, не помнишь?
— Нет, не думаю. Все зависит от того, на какой высоте ставить планку.
– Не-а. Помню, что у светленькой на пояснице глаз.
– Какой еще глаз? – вздрогнул директор «Сантехуюта».
– Открытый. Наколка такая смешная. Береги себя!
Он посмотрел в окно, потому что поезд вышел из туннеля перед «Т-Сентрален».
– И ты тоже!
Нацарапав странное название фирмы на обратной стороне визитной карточки, Свирельников распрощался с Вовико и огляделся: хвоста не наблюдалось. Некоторое время они ехали вдоль парка: справа были уступчатые многоэтажки, а слева пыльный лес с зажелтевшими кое-где березками и тропинками, ныряющими в чащу прямо от стеклянных автобусных павильончиков. Проехали клубное здание с колоннами и надписью «Театр».
— Думаешь, получишь премию?
«Лесотеатр», – подумал Свирельников.
На большой афише, прикрепленной к фронтону, значилось:
СКОРО!
Лев Толстой «Война & мip».
Степ-мюзикл.
— Северного совета?
Он представил себе Наташу Ростову, отбивающую чечетку в компании с Андреем Болконским, и повеселел. Когда вывернули на проспект, Свирельников еще раз тщательно огляделся, но серых «Жигулей» не заметил.
«А что это вдруг Веселкину приспичило мириться?» – подумал он.
— Да.
Зря этот товарищ по оружию никогда ничего не делал.
В «Можайку» оба они поступили после армии и оказались в одном взводе, а в общаге их койки стояли рядом. Правда, Вовико тогда считался общеинститутской легкоатлетической звездой и постоянно ездил на сборы. Преподаватели относились к его отсутствию на занятиях как к неизбежному злу, но с раздражением и в конце концов сквитались: по распределению он загудел в Улан-Удэ.
Потом Веселкин ненадолго появился в Москве, чтобы втянуть Свирельникова в историю с заразными сестричками. После этого однокашники долго не виделись и снова встретились совершенно случайно на улице, кажется, в 93-м. Михаил Дмитриевич гордо рассекал Ленинский на своей первой иномарке – старинной «Тойоте» с правым рулем, которой страшно гордился, а грустный Веселкин ожидательно мерз на остановке. Вовико тогда только-только вылетел из армии по сокращению, пробовал толкнуться в бизнес и был наивен, как эмбрион, принимающий абортный скальпель за луч света в темном царстве.
Директор «Сантехуюта» остановил машину, опустил стекло, высунулся и томно, как приоконная девица, позвал:
– Вовико!
Господи, как же тот обрадовался, узнав в хозяине иномарки однокурсника! Буквально бросился на шею, чуть не плача. В дешевенький кооперативный ресторан «У Палыча», куда повел товарища Михаил Дмитриевич, Вовико входил с благоговейной опасливостью, а увидав в меню многочисленные нули тех инфляционных цен, вздрогнул и испуганно посмотрел на друга. Свирельников же в ответ лишь усмехнулся с успокаивающим превосходством.
— Нет.
Веселкину сильно не повезло. После Улан-Удэ его захреначили в Манино, медвежий подмосковный угол, откуда в Первопрестольную выбираться не легче, чем из Уссурийска. А тут еще свернули спутниковые программы, финансирование срезали, зарплату не выдавали, начальство почесало репу и объявило: два дня на службу ходите, чтобы скрип портупеи не забыть, а остальное время шакальте как умеете! Жена веселкинская поехала в Москву за дешевыми продуктами, встретила одноклассника, разбогатевшего на скупке квартир у подмагазинной пьяни, и через месяц ушла к нему.
– Вот, ночной бар теперь стерегу!
– А что вообще собираешься делать?
– Не знаю. Застрелюсь, наверное, – грустно хохотнул Вовико.
— А кто получит?
Свирельников же, наоборот, стал рассказывать, как ездил купаться в Анталию, как собирается в ближайшее время поменять «Тойоту» на БМВ, а Веселкин взирал на однокурсника, словно на белого бога, приплывшего в большой железной пироге к его убогим папуасским берегам. И хотя директор «Сантехуюта» давно мучился вопросом, где найти надежного человечка в заместители, мысль о том, что таким человечком может стать жалкий, измызганный Вовико, даже не приходила ему в голову.
Поначалу, выпивая и закусывая, они вообще не говорили о бизнесе, а все больше вспоминали походы по «тропе Хо Ши Мина» в женское общежитие трикотажной фабрики «Красное знамя», располагавшееся впритык к курсантскому корпусу. Удивительно, как прочно мужская память хранит совокупительные чудачества и мелкие телесные причуды дам, чьи лица с именами давно уже утрачены, стерты, погребены в кучах ненужного жизненного мусора! Но вдруг из глубины забытого всплывает совершеннейшая нелепость – разбитная ткачиха-лимитчица, страшно боявшаяся залететь и поэтому в самый опасный момент противным диспетчерским голосом кричавшая в ухо трудящемуся бойцу: «Внимание!»
Посреди ужина сильно захмелевший Вовико, подняв рюмку и собираясь огласить очередной витиевато-бессмысленный тост, произнес:
— Моника Фагерхольм.
– Внимание!
– Вынимание! – по-диспетчерски прогундел в ответ Свирельников и захохотал.
— Ты так уверенно говоришь?
– Неужели помнишь?
– Слу-ушай! – Директора «Сантехуюта» вдруг осенила простая и гениальная мысль. – Мне нужен надежный человек на филиал. Надежный. Пойдешь?
— Роман очень хороший. Автор — женщина, Финляндия давно премию не получала. Ясно, что дадут Фагерхольм.
– Без всяких-яких, – побледневшими губами прошептал Вовико, стараясь придать своему лицу выражение сверхъестественной надежности. Глаза у него были при этом заискивающе-беззащитные, как у домашнего кобеля, присевшего по нужде на людной улице.
А та полузабытая, наверное, давно поскромневшая и состарившаяся лимитчица так никогда, до самой смерти не узнает, что ее общедоступная молодость, ее совокупительная чудаковатость, точнее, воспоминание о ней, сыграли такую важную роль в судьбе офицера запаса Владимира Николаевича Веселкина!
Став начальником филиала, а через некоторое время и компаньоном с долей в акциях, Вовико заматерел и так намастырился залезать в их общие деньги, что, когда при разделе фирмы все всплыло наружу, оставалось только ахнуть: как же искусен, хитер и затейлив может быть человек крадущий! Самый простой способ заключался в том, что выручка филиала придерживалась и втихаря крутилась через ГКО. Это страшно возмутило Свирельникова, хотя, по совести сказать, он тайком от компаньона делал то же самое.
В итоге соратники расплевались, но, к удивлению сантехнической Москвы, без стрельбы, что позволило знаменитому Ашотику на корпоративном банкете в Колонном зале заявить о благополучном завершении дикого этапа русского капитализма, когда экономика, как и обещано, регулировалась рынком, но вот рынок-то регулировался пластидом и пистолетами с глушителем. На некоторое время Свирельников вообще забыл о своем однокурснике и компаньоне, так бы, наверное, никогда и не вспомнил, если бы неожиданно не столкнулся с ним лоб в лоб, борясь за «Фили-палас».
Война эта велась долго, с переменным успехом. Сколько было денег занесено в нужные кабинеты и сколько выпито водки с необходимыми людьми – страшно вспомнить! Наконец директор «Сантехуюта», найдя прямой выход на руководителя департамента, стал явно одолевать Веселкина и ожидал от него чего угодно, любой изощренной гадости, но только не полной капитуляции с предложением вечного мира. С чего вдруг? Во всем этом чувствовалась какая-то рекламная неискренность. Даже приглашение в «Кружало» таило явный намек на ту давнюю пьянку «У Палыча», где начался их совместный бизнес, так печально закончившийся.
Когда ввалились в «Кружало», сели за столик и выпили по рюмке горилки с чесночным салом, Вовико стал рассказывать про то, как встретил на заправке старшину их курса Лисичкина, которому все преподаватели единодушно прочили блестящее лампасное будущее. Он был в оранжевой робе с надписью «Мосгорнефть», предупредительно вставлял в бензобак наливной «пистолет» и протирал стекла.
Мы снова замолчали. Время до и после интервью всегда такая серая зона: незнакомый человек приехал вытянуть из меня подноготную, но займется этим не сейчас, а позже; пока же мы в преддверии этой ситуации и роли не распределены, мы равны, но не имеем точек пересечения, однако вынуждены беседовать.
– Узнал тебя? – спросил Свирельников.
– Без всяких-яких… – покачал головой Веселкин. – Зачем человека расстраивать? Дал ему стольник и уехал.
– А помнишь, как он не мог найти на карте Гренаду?
Я думал про Ингрид. Я не мог никому ничего сказать, даже Линде, пока абсолютно не уверюсь. Мне придется пометить уровень на бутылках. Вечером сделаю. А завтра посмотрю. Если алкоголь убудет, придется разбираться.
– Без всяких-яких!
В первом случае «без всяких-яких» означало «нет», во втором случае – «да». Ехидная Тоня однажды заметила, что Веселкин умудряется всю цветущую сложность русского языка вместить в своих дурацких «яких». И вполне успешно! Уникальный случай: можно целую диссертацию написать. Жена всегда относилась к Вовико с презрительной терпимостью и называла его «твой Веселкин». В первый раз она назвала его так на выпускном вечере в клубе «Можайки», располагавшемся в бывшем манеже. Оттоптав с ним медленный танец, она вернулась к жениху и сказала:
– Свинья он, этот твой Веселкин!
– Почему?
Мы вышли на «Сканстулле» и молча шли по сверкающему в темноте городу в «Пеликан», там отыскали себе столик в глубине зала. Проговорили полтора часа обо мне и моем, потом я ушел, а журналист, поскольку улетал только на другой день, остался. Как всегда после долгого интервью, я чувствовал себя опустошенным, осушенной канавой. И, как обычно, ощущал, что я себя предал. Согласившись на разговор с ним, я принял как аксиому, что мои книги хороши и важны, а я, их сочинитель, необычайно интересен как человек. Это исходный пункт беседы — все, что я скажу, будет важно. Если я ничего важного не говорю, это трактуется как уход от ответа. Потому что он у меня точно есть. В результате я рассказываю о детстве, например, простые, банальные вещи, но это считается важным, поскольку это сказал я. А мои ответы говорят нечто важное обо мне, авторе двух хороших известных книг. Тем самым я соглашаюсь с такой оценкой, производной от самой ситуации, в которую с энтузиазмом еще и включаюсь. Сижу и болтаю как попугай в парке попугаев. При этом отлично представляя себе истинное положение дел. Как часто выходит в Норвегии значительный и хороший роман? Раз в десять-двадцать лет. Последним хорошим норвежским романом был «Огонь и пламя» Хьяртана Флёгстада, но он вышел в тысяча девятьсот восьмидесятом, двадцать пять лет тому назад. Перед ним были «Птицы» Весоса, в пятьдесят седьмом, то есть еще двадцатью тремя годами ранее. А сколько всего за это время вышло норвежских романов? Тысячи! Да, тысячи! Несколько хороших, чуть больше — неплохих, но в массе своей они слабые. Так обстоит дело, это не сенсация, а всем известная вещь. Проблема в том, что возникает вокруг всей этой писанины, в той лести, которую писатели средней руки обсасывают, как леденцы, а потом все они в своем неадекватном самомнении начинают вещать в интервью и по телевизору.
– Потому что с невестой товарища по оружию так не танцуют и таких намеков не делают!
– Каких намеков?
– Про гарнизонный женообмен!
Я знаю, о чем говорю, я один из них.
Когда их растащили сбежавшиеся на мордобой однокурсники, Свирельников успел хорошенько отмолотить Вовико, но и сам пропустил могучий удар в глаз. Веселкин, чувствуя обидную для него незавершенность, вырывался из крепких товарищеских рук и орал:
– Пустите! Я его убью! Без всяких-яких!
О, я готов был снести себе башку от горечи и стыда, что дал завлечь себя вот в это все, и не однажды, а раз за разом. Если годы и научили меня чему-то действительно важному как раз в наше время торжества посредственности, то вот оно:
Через два дня загсовская тетка, кивнув на синяк под глазом жениха, совершенно серьезно предупредила невесту:
– За драчуна выходите!
Не думай, что ты звезда.
– А что делать! – вздохнула Тоня, похожая в своем ажурном свадебном платье на трепещущую на сквозняке тюлевую занавеску.
Вчера в «Кружале» они с Вовико много смеялись, вспоминая молодость, но воспоминаний о той драке старательно избегали. Веселкин сыпал тостами про мужскую дружбу, вечную и чистую, что горные вершины, про боевое братство, надежное, как танковая броня, про конкурирующих супостатов, которым никогда не одолеть союз двух офицеров, поссоренных коварными врагами, а теперь вот душевно помирившихся. Свое прозвище Вовико получил еще в курсантские годы именно за страсть к цветистым грузинистым тостам.
Не думай, что ты, блин, звезда.
Потом, в очередной раз налив по последней, они встретились глазами, и что-то Свирельникову сильно не понравилось во взгляде Веселкина. Что именно? Объяснить невозможно… Но какой-то хмельной интуицией он уловил: за миролюбием Вовико стоит не раскаяние и не запоздалый приступ юношеской дружбы, а какой-то тайный расчет.
«Напрасно я с ним помирился! – подумал он как можно незаметнее. – Ничего хорошего из этого не выйдет…»
Потому что никакая ты не звезда. А просто самовлюбленное средних способностей говно.
Но Веселкин, конечно, тут же эту мысль однокашника уловил, проинтуичил своей уникальной спинномозговой чуткостью, всегда поражавшей Михаила Дмитриевича. Он понимал, что отвязаться теперь от бывшего компаньона не удастся. Вовико принадлежал к тому особенному липкому типу людей, которые умеют тонко переплестись с твоей жизнью, старательно поддерживая бессмысленный бытовой симбиоз. Например, примчаться к тебе, заболевшему, с каким-нибудь копеечным «Аспирином-С» и жарко убеждать, что, принимая аспирин без «С», ты непоправимо губишь здоровье. Или, узнав о смерти твоего дальнего, полузабытого родственника, приехать без спросу за полночь и сидеть на кухне, тяжко вздыхая и сочувственно играя желваками.
Не воображай, что ты какой-то там и чего-то такого заслуживаешь. Ничего подобного, ты просто маленький говнюк.
Так что давай, говнюк, опусти голову и работай. Может, хоть что-то получится. Молчи, не поднимай головы и помни, что ты не стоишь и ломаного гроша.
Примерно вот это я постиг.
Все, мной выученное, спеклось в одну эту максиму.
В единственную истинную мысль, когда-либо мной порожденную.
Это одна сторона дела. Но была и другая: я всегда, с самого детства, обожал нравиться людям. С семи лет мне было чрезвычайно, жизненно важно, что люди обо мне подумают. Поэтому, когда газеты проявляли интерес к моей работе, я видел подтверждение, что я нравлюсь людям, и включался в дело с радостью и желанием, но тут возникла новая неразрешимая проблема: я уже не мог контролировать, что люди обо мне думают и говорят, — по той простой причине, что я не мог всех их знать и видеть. Каждый раз, если в интервью было написано что-то, чего я не говорил или если мои слова вывернули наизнанку, я ставил всех на уши, лишь бы исправили. Если не получалось, я сгорал от стыда перед собой. Что я не прекратил по этой причине давать интервью и вот опять сидел лицом к лицу с журналистом, объясняется тем, что тяга к лести перевешивала и страх выглядеть идиотом, и мои требования к качеству; к тому же я понимал, что книги надо продвигать. Когда вышла «Всему свое время», я сказал Гейру Гюлликсену, что отказываюсь от всех интервью, но поговорив с ним, все-таки решил их давать; Гейр вообще имеет на меня влияние, не только в тот раз, но извинял я себя тем, что выполняю долг перед издательством. Извинение не выдерживает критики: я писатель, я не продавец или шлюха.
Все смешалось в кучу. Я часто жаловался, что выгляжу в газетах идиотом, но это только моя вина, потому что другие писатели, тот же Хьяртан Флёгстад, представали в газетах отнюдь не идиотами. Флёгстаду присуща целостность, он стоит незыблемо, как столп, что бы вокруг ни творилось, видимо, просто относится к редкому типу цельных людей.
И с журналистами говорит не о себе.