Новое сообщение.

— Я надеялся, он получит бакалавра и останется в Йассе…


«Карл Уве, приходи ко мне. Я в „Фолькопере“. Жду».


— И ты никогда больше не собирался встретиться со своим лучшим другом? — Петра внимательно смотрела на меня.

Я вскочил:

— Гейр, прости, мне надо идти.

Я опустил взгляд.

— Сию минуту?

— Да.

— Получается, я отбил у инвалида его девушку…

— Имей совесть. Полчаса она может подождать. Я специально ехал в город не для того, чтобы сидеть тут в одиночестве со своим пивом. Это я и дома могу.

— Прости, пожалуйста. Я тебе позвоню.

— Не смей называть его инвалидом! — Петра стукнула по столу так, что графин подпрыгнул. — У него всего лишь парализовано лицо! Ты знаешь прекрасно, что мы с ним расстались без тебя! В конце концов, при чем тут ты? Это мое личное дело! А Матея вообще никто не интересует, кроме собственных увлечений!

Я выскочил на улицу, взял такси, я чуть не подвывал от нетерпения на каждом светофоре, наконец машина подъехала к «Фолькопере», я расплатился и вошел в фойе.

Я неохотно взял вилку и принялся тыкать горку лука.

Она сидела на первом этаже. С одного взгляда на нее я понял, что мог так не спешить.

Она улыбнулась.

— Тарелку насквозь пробьешь, — нервно прокомментировала Петра.

— Как ты быстро! — сказала она.

— Я так понял, что-то срочное.

— Хорошо, а из-за чего он повздорил с деканом?

— Нет-нет, ничего такого.

Я поцеловал ее и сел за столик.

— Я не очень поняла. — Петра сразу успокоилась. — Из-за какого-то графа Кавендиша.

— Пить что-нибудь будешь? — спросил я.

— Кого?

— А ты что будешь?

— Кавендиша. Графа. Матей написал реферат о том, что граф Дракула и граф Кавендиш это одно и то же лицо. А декан его за это выгнал.

— Не знаю. Красное вино?

— А кто такой граф Кавендиш?

— Отлично.

— Слушай, что ты ко мне пристал? Поговори с ним сам, когда придет. Он, кстати, о тебе спрашивал.

Мы располовинили бутылку красного, болтая обо всем подряд, не касаясь значимого, но оно было третьим за столом, и стоило нам с ней встретиться взглядом, как у меня по спине пробегала дрожь, а в груди, где сердце, ощущался глухой толчок.

— Что он спрашивал?

— В «Вертиго» сейчас народ гуляет. Хочешь, пойдем туда?

— Спрашивал, работает ли у нас в замке Интернет.

— Неплохая мысль.

— В комендантский час не работает, а так — работает… Ему нужен Интернет?

— Стиг Сетербаккен тоже там.

— Ему нужно, чтобы я что-то там переводила в Интернете с английского. Какие-то новости.

— Это хуже. Я однажды камня на камне от него не оставил. А потом прочитал в его интервью, что он хранит все плохие отзывы о себе. Мой наверняка один из самых недобрых. Целая полоса в «Моргенбладет». А в другой раз он в дебатах прицепился ко мне и Туре. Назвал нас Фалдбаккен & Фалдбаккен. Но тебе это ничего не говорит, да?

— Новости про графа Кавенднша? — усмехнулся я. — Или про графа Дракулу?

Она помотала головой.



— Но мы можем пойти в другое место.

— Да нет, что ты! Идем в «Вертиго»!

Экскурсия двигалась смешанная, я уже слышал издалека голос Петры: она говорила сперва на нашем, затем повторяла на английском. Они стояли еще только в первой комнате, и времени у меня было предостаточно, чтобы наложить грим и лечь в гроб. Я не спеша запалил свечи по углам, подтянул бутафорскую паутину и приоткрыл под потолком краник, чтобы из канистры, спрятанной под балкой, начала капать в чан вода, изображая сырость склепа.

Мы вышли из «Фолькоперы», только-только начинало темнеть. Облака, весь день лежавшие на городе как крышка, сгустились еще плотнее.

Мы взяли такси. «Вертиго» располагался в подвале; когда мы вошли, там уже яблоку негде было упасть, распаренный воздух от дыма стал сизого цвета, я обернулся к Линде и сказал, что вряд ли стоит зависать тут надолго.

— …датируют серединой пятнадцатого века, — доносился голос Петры, но не звонкий, как обычно, а экскурсионный, «ведьминский». — И поныне человечеству неизвестно ничего более кошмарного и смертельного, чем вампиры. Ужас перед вампирами, готовыми напасть на человека, чтобы высосать его кровь, до сих пор преследует народ Трансильвании. Поэтому никто из жителей нашей маленькой деревни до сих пор не осмеливается переступить порог замка Бро, где, по преданию, граф Дракула провел свои последние годы, прежде чем окончательно лечь в гроб.

— Уж не Кнаусгор ли к нам пожаловал? — раздался голос. Я повернулся в ту сторону — Сетербаккен. Он улыбнулся. И сказал, обращаясь к остальным: — Мы с Кнаусгором враги. Да? — добавил он и взглянул на меня.

Петра перешла на английский, а я принялся натягивать парик.

— Я нет, — ответил я.

— Посмотрите в центр зала, — снова донесся голос Петры, но уже из соседней комнаты, — здесь мы видим классическую средневековую виселицу. Во времена инквизиции казнь происходила так: висельника при большом скоплении народа ставили вот на этот табурет, затем ему зачитывали приговор, и палач вот таким ловким движением — грохот — выбивал табурет из-под его ног. Посмотрите на петлю. Петля из пеньковой веревки напоминает узел современного офисного галстука, какие все вы носите. Так же как и галстук, она способна моментально затянуться на горле висельника. Связать хорошую висельную петлю всегда считалось непростым умением. Им владели только опытные палачи. Хотя сделать это не сложнее, чем завязать галстук. Сейчас мы с вами научимся. Посмотрите, как делается узел… Мы кладем веревку на локоть и вот таким движением… вот таким… несколько раз продеваем… и обматываем. И вытягиваем конец! Видите? Петля готова. Теперь можно встать на табурет и просунуть голову. Есть желающие? Ну, смелее! Нет желающих? Хорошо, тогда прошу посмотреть на меня… Вот я встаю на табурет… Надеваю петлю… Обратите особое внимание: мне следует быть аккуратной, потому что табурет очень старый и в любой момент может подо мной развалиться…



— Не дрейфь, — сказал он. — Но ты прав, с той историей мы давно разобрались. Я пишу новый роман и немного пытаюсь делать, как ты.

Самое неприятное в двуязычных экскурсиях — это ложиться в гроб раньше времени и лежать там дольше, чем обычно. Пока Петра будет читать текст то на английском, то на нашем, стоя в петле, обязательно какой-нибудь зевака заскучает и заглянет в следующий зал, ко мне. Так и есть: едва я успел натянуть саван, как в дверном проеме появилась пузатая туша в нелепой шляпе. Я следил за ней сквозь полуприкрытые веки. Турист сделал два осторожных шага внутрь и начал оглядываться, держа у груди обеими руками мощную зеркалку — то ли искал, что снять, то ли прикрывался от страха. Сейчас этот любопытный будет наказан.

Ого, подумал я, вот это комплимент так комплимент.

— …эн вери дэнжер! А!!! — кратко вскрикнула Петра под смачный хруст складывающегося табурета.

— Неужели? — ответил я. — Звучит интересно.

— А-а-а-а-а!!! — истерично завизжала экскурсия, и тяжелое эхо подземелья многократно повторило этот вопль.

— Не то слово — интересно. Подожди, сам увидишь.

— Раз мы оба тут, еще поговорим, — сказал я.

Турист с зеркалкой все самое интересное, конечно, пропустил, нечего удаляться от экскурсовода.

— Ага, — кивнул он.

— Однако мы, вампиры и ведьмы, неуязвимы для веревочной петли, ножа и пули, — как ни в чем не бывало продолжала Петра, процеживая слова слегка сквозь зубы.

Мы с Линдой ушли к бару, заказали джин с тоником, нашли два свободных табурета и взгромоздились на них. Линда многих знала, уходила поговорить то с одним, то с другим, но все время возвращалась ко мне. Я мало-помалу напивался, но приятное, расслабленное ощущение, возникшее, когда я увидел Линду в «Фолькопере», не исчезало. Мы переглядывались — мы пара. Она клала руку мне на плечо: мы пара. Она ловила мой взгляд через весь зал, посреди беседы с кем-то, и улыбалась мне: мы пара.

Я знал, что она сейчас покачивается в мягкой петле, внутри которой спрятан стальной обруч, и грациозно вытягивает книзу носочки стройных ножек. Этот нехитрый трюк выполняли экскурсоводы замка Бро уже более полувека. В исполнении Петры я его видел несчетное число раз, но мне трудно было представить, как его проделывала в молодости ее мама Агата. Тем не менее трюк производил на посетителей впечатление едва ли не большее, чем мое появление из гроба.

— Запомните, убить настоящего вампира можно лишь одним способом: вогнав ему в грудь осиновый кол.

Проведя так несколько часов, мы устроились в мягких креслах в дальней комнате, и тут пришел Сетербаккен с предложением сделать нам массаж ног. У него хорошо получается, сказал он. Я отказался, а Линда сняла туфли и положила ноги ему на колени. Он принялся мять и поглаживать ее ступни, все время глядя ей в глаза.

Гортанный бас что-то забормотал на своем языке, Петра ответила ему и перевела остальным:

— Здорово у меня получается? — спросил он.

— Да, прекрасно, — сказала Линда.

— Сэр интересуется, почему вампиры так боятся осинового кола. Нет, отвечаю я, вампиры вовсе не боятся осинового кола! Он их совсем не пугает, пока не окажется забит им в грудь. Они искренне верят, что никто в мире не способен их остановить. Именно это их губит: на каждого вампира рано или поздно найдется свой осиновый кол. И сейчас мы с вами в этом убедимся. Если вы уже осмотрели и виселицу и дыбу, давайте пройдем в последний зал подземелья, где хранится гроб с останками графа Дракулы. Поставьте табурет и помогите ведьме слезть…

— Кнаусгор, теперь твоя очередь.

— Ну нет.

Вскоре вокруг меня раздался топот множества ног, и по закрытым векам заполыхали вспышки.

— Сдрейфил? Давай, разувайся.

— Мы находимся в склепе графа Дракулы, его последнем пристанище, — объявила Петра совсем уже замогильным голосом. — Это — его гроб. А то, что вы видите в истлевших лохмотьях, — сам граф Дракула. Британские ученые доказали, что эти останки действительно принадлежат настоящему графу Дракуле, в отличие от тех подделок, которые вам могли показывать в остальных замках Трансильвании. Британские ученые взяли анализ клеток его ДНК и ужаснулись: многие из клеток ДНК оказались живыми! Ни одна человеческая клетка не в силах сохраниться живой в течение стольких веков, однако клетки графа Дракулы не похожи на человеческие — это клетки вампира. Точно такие же клетки ДНК ученые обнаружили у летучих мышей, которые тоже сосут кровь.

В конце концов я сдался: снял ботинки и положил ноги ему на колени. Сам по себе массаж оказался приятным, но факт, что не кто иной, как Стиг Сетербаккен, растирает мне ноги и при этом у него с губ не сходит улыбка, которую иначе как дьявольской не назовешь, делал ситуацию, мягко говоря, неоднозначной.

Снова раздался гортанный бас, он опять что-то спрашивал.

Когда он закончил массаж, я завел разговор о его последнем сборнике эссе, посвященном злу, потом побродил в толпе, выпил того, другого и вдруг увидел Линду, она стояла, прислонившись к стене, и беседовала с той девицей, которую я видел на празднике в Сёдере. Хильдой, Вильдой, вот же черт. Гильдой!

— Плиз но квещен! — холодно отмахнулась Петра. — Местные легенды гласят, что граф Дракула на самом деле не умер, а лишь заснул глубоким сном на десятки, сотни, а может, даже тысячи лет… Однажды вампир проснется. И тогда в Трансильвании наступит катастрофа. Согласно поверью, вампир проснется в тот момент, когда его гроб осквернит взглядом любопытный турист, не верящий в вампиров… Мы относимся скептически к этим легендам. Но на всякий случай работники замка приготовили специальный осиновый кол, чтобы вбить его в грудь чудовищу, если оно начнет просыпаться. Вот этот кол, посмотрите на него. Кстати, вы можете приобрести такой же кол и другие интересные сувениры в лавке на площади.

Линда была бесподобно красива.

И невероятно оживленна.



Неужто она правда может стать моей?

Петра сделала глубокомысленную паузу, с чувством вдохнула воздух и перешла на английский. Я знал, что рукой она сжимает кол и не отпустит его до самого конца сцены, чтобы он был вбит точно в грудь, в специально предусмотренное гнездо гроба. Три десятка лет назад произошел случай, когда чересчур психованный турист начал вбивать кол в лицо вампира. Тот отделался сломанным носом, а кол с тех пор посетителям в руки не давали.

Только я так подумал, как она встретилась со мной взглядом.

Улыбнулась и поманила меня к себе.

Петра закончила речь, я сосчитал до пяти, затем чуть выгнулся и рывком приоткрыл рот, издав первый хрип. Тут же истерично завизжала Петра и отшатнулась — ей надо было еще незаметно спустить рычаг падающей двери, чтобы туристы не начали разбегаться. Группа исправно заголосила вслед за Петрой и начала метаться. Я никогда не мог понять — все эти пузатые дядьки и тетки, бывшие такими серьезными минуту назад, они нам подыгрывают или действительно паникуют? А ведь потом будут с таким восторгом советовать знакомым съездить в деревушку Бро и посетить такой маленький, но такой страшный замок… Я чуть приподнялся в гробу, распахнул глаза и начал сверлить их взглядом. Все было нормально, лишь один парень выражал крайнюю степень скуки: он стоял, чуть подвернув ногу, и опирался на щегольскую тросточку-зонт. Один его глаз был цинично прищурен, а уныло опущенный край губ выражал неизмеримое презрение ко всему происходящему. Всегда найдется в группе один такой. — Зачем они ездят на экскурсии по вампирским замкам?

Я шагнул к ней.

Час пробил.

— О, май Год!!! — надрывалась Петра. — Ват хэппен?! Он просыпается!!! Какой ужас!!! Хэлп ми!!! Камон!!! Где наш кол?! Скорее несите кол!!! А, вот кол! Банг ин, бапг ин!!! Забиваем!!! Все вместе!!! Хелп ми!!! В грудь, только в грудь!!!

Сейчас или никогда.



Я сглотнул и положил руку ей на плечо.

Когда представление было закончено, когда кол крепко вошел в гнездо, а вся краска, наоборот, выдавилась наружу, когда я отработал последнюю конвульсию и экскурсанты убедились, что вампир мертв, когда Петра предложила всем побыстрее оставить это ужасное место и подняться в обеденный зал, чтобы принять обед при свечах с дегустацией вин местных виноградников, когда стихли последние шаги в моем склепе, во втором зале, затем в первом, и, наконец, на далекой каменной лестнице, я открыл глаза. И вздрогнул.

— Это Гильда, — сказала она.

— Мы уже знакомы, — ответила Гильда и улыбнулась.

Передо мной стоял все тот же парень; казалось, он не изменил позы. Этого не могло быть — Петра была обязана полностью вычистить помещение от туристов. Но парень стоял и смотрел на меня — все так же цинично, прищуренным глазом, все так же кривил рот, выражая отвращение…

— Идем, — сказал я.

— Матей?! — Я рывком сел в гробу, откинув в сторону залитую краской ветошь.

Линда посмотрела на меня вопросительно.

— Ну наконец-то, Влад! — раздался знакомый голос.

Темнота ее глаз.

Матей распростер руки и шагнул ко мне.

— Прямо сейчас? — сказала она.

— Осторожно, краска!

Я не ответил, просто взял ее за руку.

— Да ладно! — Матей обнял меня и похлопал по спине.

Мы молча прошли все помещение. Открыли дверь, поднялись по лестнице.

Я готов был поверить, что он действительно рад меня видеть, но лицо его оставалось таким же унылым, а при свете свечей выглядело и вовсе жутковато.

Дождь лил как из ведра.

— Главное, не смотри на лицо. — Матей словно читал мои мысли. — Я сейчас улыбаюсь тебе во всю варежку. Но лицо не работает. Ты, главное, поначалу не пугайся, а потом привыкнешь. Все привыкают. Ты-то мне рад?

— Однажды я уже уводил тебя на разговор, — сказал я. — Ничего хорошего не вышло. Но я должен сказать тебе важное. Может случиться, что и сейчас все пойдет криво. Но я должен кое-что тебе сказать. О тебе.

— Еще как! — ответил я честно. Действительно был дико рад его увидеть.

— Обо мне? — переспросила она и подняла ко мне лицо, волосы уже намокли, лицо сияло каплями дождя.

— Да, — кивнул я.

— Сразу хочу попросить, — перебил Матей. — Петра сказана, что ты беспокоишься из-за ваших отношений и чувствуешь вину.

И потом стал говорить, что она для меня значит. Все, что я написал в письме, я сказал ей в лицо. Описал ее глаза, губы, манеру двигаться, любимые словечки. Сказал, что люблю ее, хотя и не знаю. Сказал, что хочу быть с ней. Что это мое единственное желание.

— Матей, не надо сейчас об этом… — поморщился я.

Она встала на цыпочки, подставила мне лицо, я наклонился и поцеловал ее.

И все почернело.

— Надо, — твердо ответил Матей. — И надо именно сейчас, с самого начала, чтобы это не повлияло на нашу дружбу. Я попал под кобальтовые бомбы и стал инвалидом. Просто, чтоб ты знал и больше не задавал вопросов. У меня даже не может быть детей, проблемы с координацией, и вообще я решил посвятить жизнь науке. Я сам сказал Петре, что у нас все кончено, и попросил ее начать встречаться с тобой, моим лучшим другом.

Очнулся я от того, что два мужика тащили меня за ноги в дворницкую. Один говорил по мобильнику, может, передоз, мы не знаем. Они остановились и склонились надо мной.

— Живой?

— Вот как? — Я ошарашенно стянул парик. — Встречаться со мной?

— Да, — ответил я. — А где я?

— Около «Вертиго». Вещества употреблял?

— А ты бы на моем месте поступил иначе?

— Нет.

— Тебя как зовут?

— Не знаю, Матей… — вздохнул я. — Давай не будем об этом. Расскажи, как ты добрался?

— Карл Уве Кнаусгор. Мне кажется, я просто вырубился. Ничего страшного. Я норм.

Я увидел идущую к нам Линду.

Я щелкнул выключателем, задул свечи, и, как всегда, вампирское очарование подвальной комнатки исчезло вместе с полумраком. Стали видны слоящиеся хлопья нитрокраски на стенах, проводка, вентиляционная гофра под потолком и рваные шляпки шурупов, скрепляющих постамент гроба.

— Очнулся? — спросила она.



— Линда, привет. Я в порядке. Что случилось?

Пока я снимал с себя ветошь, оттирал грим и натягивал рубашку, Матей рассказывал, как его чуть не ссадили с поезда на натовской границе, потому что подумали, будто он диверсант и провозит на оккупированную территорию оружие. А он вез самые обычные приборы, каких навалом в любой лаборатории. Хорошо, что один из натовцев слегка понимал в физике.

— Нет, не приезжайте, — сказал мужик в телефон. — Все в порядке. Пришел в себя, говорит, помощь не нужна.



— Ты, кажется, потерял сознание, — сказала Линда. — Вдруг раз и упал.

Мы вышли из замка через черный ход, обогнули розарий и зашли к дядюшке Габи выпить по бокалу вина за встречу. Ведь не виделись больше года. Матей сел так, чтобы оказаться к залу спиной, и я понял, что у него после контузии завелась привычка прятать лицо.

— Блин, как некстати, — сказал я. — Простите.

— Не тушуйся, ничего такого, — сказала она. — Это ты мне сказал. Самые лучшие слова, которые мне говорили.

— Матей, а чем ты так разозлил декана, что он тебя отчислил? — спросил я.

— Помощь не нужна? — спросил мужик.

Рот Матея скривился еще больше, он качнул головой.

Я помотал головой, они ушли.

— Это тебе так сказала Петра? Никто никого не отчислял, просто университет временно распустили на каникулы. Знаешь, когда в городе каждую неделю ракетные бомбежки, но до университетов…

— Ты меня поцеловала, — сказал я, — и меня что-то черное как накроет… А очнулся только сейчас.

— В Интернете пишут, ракетных бомбежек давно нет, — удивился я.

Я встал и, пошатываясь, сделал несколько шагов.

— А что они вам ещё напишут? Йасса лежит в руинах, ракеты бьют по графику. Я тебе покажу потом фотки с мобильника… — Матей умолк и залпом осушил бокал.

— Пожалуй, мне лучше поехать домой. Но ты оставайся, если хочешь.

— Так, значит, тебя не отчисляли, с деканом ты не ссорился и никакого реферата про графа Дракулу не писал?

Она захохотала.

Матей пожал плечами.

— Мы едем ко мне. Я о тебе позабочусь.

— А что я, по-твоему, должен был рассказать Петре, если звонил по мобильнику с границы между правительственной зоной и натовской?

— Как прекрасно звучит: обо мне позаботятся, — сказал я.

Я вскинул брови.

Она улыбнулась и вытащила телефон из кармана куртки. Мокрые волосы прилипли у нее ко лбу. Я взглянул на себя. Брюки потемнели от влаги. Провел рукой по волосам.

— Думаешь, они прослушивают мобильники? Откуда у них столько переводчиков?

— Как ни странно, я совершенно трезв. Но дьявольски хочу есть.

— Откуда я знаю, может, у них роботы ключевые слова пишут? Решил не рисковать.

— Ты когда ел в последний раз?

— Хитер! А я уже представил себе эту картину, как ты машешь рефератом перед деканом по физике, а декан орет, что ты провинциальный мальчик из туристической деревни, совсем спятивший на своих вампирах…

— Вчера, по-моему. Утром.

— Декан по физике не бывает, — деловито поправил Матей. — Декан — это декан. Кстати, доктор наук и вообще очень грамотный мужик. И тоже лютеранин, между прочим.

Она только глаза закатила, уже занятая переговорами с такси, продиктовала адрес, и десять минут спустя мы сидели в машине и ехали сквозь дождь и ночь.

— Так, значит, ты специально наплел ерунды? — улыбнулся я. — Рад, что у тебя голова варит.

— Сомневался?

Проснувшись, я сперва не понял, где я. Потом увидел Линду и все вспомнил. Я прижался к ней, она открыла глаза, и мы опять занялись любовью, и было так хорошо, так правильно, я чувствовал это каждой клеткой, что вот мы, она и я, и сказал ей об этом.

— Ну… Просто читал в Интернете, что контузия — это что-то с рассудком. И когда Петра съездила к тебе в йасский госпиталь, долго ее расспрашивал, как ты…

— Нам с тобой нужно сделать ребенка, — сказал я. — Иначе это будет преступление против природы.

— А она?

Она засмеялась.

— Сказала, что никаких новых странностей у тебя не добавилось.

— Я серьезно, — сказал я. — Я совершенно уверен. И никогда раньше у меня такого чувства не было.

— Это она зря, — серьезно сказал Матей, глядя мне в глаза, и вдруг со всего размаха грохнул бокалом об пол, даже не посмотрев на прыснувшие во все стороны осколки.

Она перестала смеяться и посмотрела на меня:

Я недоуменно замолчал.

— Ты серьезно?

— Ты знаешь что-нибудь про графа Кавендиша? — поинтересовался Матей как ни в чем не бывало, продолжая смотреть мне в глаза.

— Да, — сказал я. — Нет, если у тебя нет такого чувства, тогда все будет как-то по-другому. Но, по-моему, мы на одной волне. Такое у меня ощущение.

— Нет.

— Неужели это правда? — сказала она. — Ты лежишь в моей постели и говоришь, что хочешь от меня ребенка?

— Это был самый гениальный физик в истории человечества! Граф!

— Да. И ты ведь тоже хочешь?

Дядюшка Габи принес новый бокал и хмуро поставил перед Матеем.

Она кивнула.

— Аккуратней, будь добр, — пробурчал он.

— Но я бы ни за что не сказала вслух.

— Простите, дядюшка Габи, — кивнул Матей и снова повернулся ко мне. — Ты знаешь, что говорили ученые-современники о Кавендише? «Его облик — всего лишь маска, скрывающееся под ней существо не является человеком!»

— Знакомо, — усмехнулся я. — Так говорит Петра, когда подводит толпу балбесов к моему гробу.

Первый раз в жизни я был абсолютно счастлив. Впервые ничто в моей жизни не могло омрачить радость, бурлившую во мне. Мы все время были вместе, неожиданно вцеплялись друг в друга где ни попадя, на светофоре, за столиком в ресторане, в автобусе, в парке, ничего не требовали и не желали, только друг друга. Я чувствовал себя бесконечно свободным, но только когда был с ней; стоило нам расстаться, я начинал скучать. Это походило на чудо, нами владели могучие силы, но добрые.

— Кстати, ты слегка переигрываешь, — заметил Матей. — Ненатурально, особенно когда язык высунул. Это имело бы смысл, если б он у тебя был раздвоенный, а так — обычный, розовый, как у поросенка. С остальным гримом и клыками не сочетается.

— Слушай, давай тебя буду физике учить? — обиделся я.

Гейр и Кристина говорили, что с нами стало невозможно, мы не замечаем никого вокруг, кроме самих себя, и сущая правда, не было никакого другого мира помимо того, который мы вдвоем так внезапно создали. На Мидсоммар[49] мы поехали на Рунмарё; Микаэла сняла там домик, и посреди шведской ночи я обнаружил себя хохочущим и горланящим песни, веселый болтливый дурачок, потому что во всем был смысл, все казалось значительным, мир как будто осветили новым прожектором. В Стокгольме мы купались, валялись в парках на траве и читали книги, ходили в рестораны, было вообще не важно, что мы делали, важно, что это делали мы. Я читал Гёльдерлина, втягивал его стихи в себя, как воду, нигде не спотыкался, все было понятно, экстаз в стихах вмастил экстазу, который меня переполнял, а надо всем этим каждый день весь июнь, июль и август жарило солнце. Мы рассказывали друг другу о себе все-все, как делают влюбленные, и, хотя мы знали, что так не будет вечно, вечно это кто же выдержит, невозможно вынести столько счастья, мы жили, как будто об этом не догадываясь. Падение было неизбежно, но нас оно не тревожило, да и как мы могли всерьез тревожиться, когда все было так потрясающе?

— Не обижайся. — Матей неловко разлил вино по бокалам, и я заметил, что руки у него слегка дрожат. — Кстати о физике. Ты знаешь, что граф Кавендиш первым вычислил массу Земли? Проверить это смогли только в двадцатом веке. И знаешь, на сколько он ошибся? Всего на полпроцента! Представляешь? Всего полпроцента! А ведь он жил в тысяча семисотых годах…

Однажды утром я мылся в душе, и вдруг Линда стала звать меня из комнаты, я пришел — она лежала голая в нашей кровати, приставленной к окну, чтобы было видно небо.

— Типа все кругом думали, что Земля плеская, а он уже ее взвесил? — Я тоже решил блеснуть эрудицией.

— Во-первых, уже давно так не думали, — неожиданно обиделся Матей. — Во-вторых, она реально плоская.

— Посмотри, — сказала она. — Видишь это облако?

— Теперь так учат физику в Йассе? — улыбнулся я.

Я прилег рядом с ней. Небо было голубое и ясное во всю ширь, никаких облаков, за исключением одного-единственного, медленно плывшего в нашу сторону. Оно было похоже на сердце.

— Не учат, — серьезно возразил Матей. — Но я тебе покажу. Сегодня ты увидишь то, что Кавендиш увидел в восемнадцатом веке.

— Да, — сказал я и поцеловал ей руку.

— Постой, в каком-каком веке? — насторожился я.

Она засмеялась.

— В восемнадцатом.

— Как же мне хорошо! — сказала она. — Со мной так никогда еще не бывало. Я очень с тобой счастлива! Счастлива-пресчастлива!

— Ну и какой же он граф Дракула? Дракула-то жил в пятнадцатом!

— И я тоже, — сказал я.

— Да что ты ко мне пристал со своим Дракулой?! — Матей возмущенно откинулся на спинку стула, и мне показалось, что выражение его лица сейчас впервые соответствовало эмоциям.

— Да чего ты бесишься? — удивился я. — Сам же сказал, что граф Кавендиш — это граф Дракула, одно лицо…

Мы на кораблике перебрались в шхеры, сняли домик рядом с молодежным лагерем. Много часов бродили по острову, зашли глубоко в лес, пахло соснами и вереском, вдруг оказались на краю отвесного скального обрыва, и под нами плескало море. Пошли дальше, вышли на луг, остановились посмотреть на коров, а они таращились на нас, мы хохотали, фотографировались, залезли на дерево и болтали, угнездившись на ветке, как два ребенка.

— Влад, ты дурак, что ли? — Матей аккуратно оглянулся по сторонам и продолжил шепотом: — Я тебе еще раз повторяю: забудь про Дракулу. Что я должен был говорить по мобильному Петре? Что расшифровал чертежи Кавендиша, набрал приборов в разгромленном корпусе и хочу повторить его эксперименты?

— Однажды, — сказал я, — мне надо было купить отцу сигареты на заправке. Это пара километров от дома. Лет мне было семь или восемь. Дорога шла через лес. Я мог ее пройти с закрытыми глазами. И до сих пор могу, кстати. Вдруг я услышал шорох в кустах. Остановился посмотреть. А там — потрясающая птица с разноцветным оперением. Я такой никогда не видел, какая-то экзотическая, точно из Африки, например, или Азии. Она разбежалась, взлетела и пропала. Ничего подобного я с тех пор не видел и, что это была за птица, так и не знаю.

— Взвесить Землю? — не понял я. — А смысл?

— Смысл? — Матей сжал в руке бокал, и я испугался, что он разобьет и его. — А какой смысл тебе три раза в день плясать в гробу перед натовскими ублюдками, обливаясь краской?!

— Правда? — сказала Линда. — Со мной однажды была ровно такая история! На даче у подружки. Я сидела на дереве, вот как сейчас, и ждала, пока остальные вернутся, потом мне надоело, я спрыгнула вниз и побрела безо всякой цели — и вдруг увидела потрясающе красивую птицу, прямо фантастика. А больше я ее никогда не видела!

— Матей, между прочим, деньги зарабатываю. — Я пожал плечами. — И почему только натовскими? Натовских, конечно, понабежало, но ведь еще есть венгры, словаки, румыны, албанцы, немцев много… У меня что, есть выбор, в конце концов?

— Правда?

— У всех есть выбор, — сказал Матей, со стуком опустив бокал на стол. — Например, тебе не приходила в голову мысль пробраться в Букурешти или Йассу и вступить в армию сопротивления?

— Да.

— Да? — Я почувствовал, что завожусь. — Сопротивления? Какой ты умный! И как я буду сопротивляться? Выйду на перекресток с осиновым колом и буду встречать натовские сверхзвуковые ракеты? Про какое сопротивление ты говоришь? Пройдет еще месяц-два, пока правительство найдут и убьют, за это время от твоей Йассы с Букурешти камня не останется!

И все в таком духе, и все не просто так; жизни наши сплелись вместе.

— От моей Йассы? — Матей сжал кулаком тоненькую ножку бокала так, что стеклянный диск со щелчком отскочил и покатился по полу. — От моего Букурешти?! Моего?! Не твоего?! Это уже не твоя столица, да?! Это не твою страну восьмой месяц безнаказанно бомбит чудовище с другой точки земного шара?! Это не на твоей стране испытывают сверхзвуковые ракеты с кобальтовыми боеголовками?! Мы, наверно, выросли с тобой в разных странах, Влад?! Или ты думаешь, что Трансильвания теперь другая страна с тех пор, как здесь обнаружили самый крупный в мире запас нефти, будь она трижды проклята?!

По дороге домой с острова мы говорили о том, как назовем первенца.

— Какой нефти? — изумился я. — Что ты плетешь?

Матей решительно поставил бокал и взялся обеими руками за графин, но бокал без подножки упал и покатился, подпрыгивая на досках стола. Я подхватил его. Появившийся дядюшка Габи назидательно вынул из рук Матея графин и молча унес, хотя там оставалась еще половина. Матей проводил его суровым взглядом, но спорить не решился, и снова повернулся ко мне.

— Если мальчик, — сказал я, — то я бы думал о каком-нибудь простом имени. Ула, например. Оно мне вообще нравится. Что скажешь?

— Какой нефти, спрашиваешь? — Он снова перешел на угрожающий шепот. — Черненькой такой, мокренькой. Которой здесь, — он постучал ногтями по столешнице, — нашли сорок процентов мирового запаса, больше, чем у русских с арабами вместе взятых! Ты что, действительно идиот или вам тут мозги промыли? Ты забыл, после чего началась война? Через пару месяцев после сообщения про трансильванскую нефть.

— Хорошее. И очень норвежское, а это мне нравится.

— Я уже не помню такого…

— Ага, — сказал я и посмотрел в окно.

— А ты напряги память, напряги!

Маленькая лодка шла мимо нас, клюя носом. На борту вместо номера было написано «УЛА».

— Миротворческие обстрелы начались после того, как партия радикалистов приказала незаконным бандформированиям разогнать объединенную миссию протестантских церквей… — отчеканил я, но вдруг себя почувствовал не очень убедительным. — Посмотри в Интернете, если мне не веришь! Почитай новостные сайты любой нейтральной страны! При чем тут нефть? Если бы от нас что-то скрывали, там бы всплыло!

— Смотри, — сказал я Линде.

— А там не всплыло, — хмыкнул Матей. — Ах, какая обида! Кстати, об Интернете. Я надеюсь, не зря приехал сюда? У тебя в замке по-прежнему есть Интернет?

Она потянулась к окну и посмотрела.

— Будет у тебя Интернет, не волнуйся. Плохой, но будет.

— Решено, — сказала она. — Ула.

— Спасибо.

Однажды, еще вначале, в период самой горячечной влюбленности, мы поздно вечером шли вверх по улице ко мне домой, и Линда после паузы в разговоре вдруг говорит:

Мы помолчали. Петра все не шла. На душе было мерзко.

— Карл Уве, я должна кое-что тебе сказать.

— Помимо всего прочего, — я вдруг понял, что начал размышлять вслух, но останавливаться было поздно, — помимо всего прочего, моего отца повесят, если я сбегу в армию сопротивления.

— Да?

— Я однажды пыталась покончить с собой.

— Интересное дело, — заинтересовался Мате!!. — Твоего отца держат в плену на базе «Кемп Ойлвел»?

— Что ты такое говоришь?

— Не в плену, просто он управляющий деревни Бро и отвечает здесь за порядок. Если его сын сбежит к повстанцам…

Она не ответила, шла опустив глаза.

— Отвечает перед кем? Твой отец работает жандармом у натовцев? — Матей, похоже, собирался презрительно свистнуть, как любил в таких случаях, но губы его не послушались, на стол упала лишь капля слюны. Матей с отвращением стер ее локтем.

— Давно? — спросил я.

— Два года назад примерно. Когда я лежала в больнице.

— Прекрати паясничать, — рассердился я. — Ты прекрасно знаешь, что мой отец был управляющим и до натовцев!

Я посмотрел на нее, но она не хотела встречаться со мной глазами, я остановился и обнял ее. Мы простояли так долго. Потом поднялись в подъезд, зашли в лифт, я отпер дверь квартиры, Линда села на кровати, я распахнул окно, и звуки летней ночи хлынули в квартиру.

Матей некоторое время о чем-то сосредоточенно думал.

— Чаю хочешь? — спросил я.

— Не ожидал, — произнес он наконец. — Влад, ты, как друг, обещаешь не рассказывать отцу о моем приезде?

— Очень.

— А что такое? — насторожился я. — Ты приехал с заданием взорвать «Кемп Ойлвел», а моего отца считаешь полицаем и стукачом?