– Ну а я несчастлив. Неправильно, что тебя нет дома.

– В ту ночь, когда он родился, ты даже не был уверен, что мы тебе нужны, – заметила я.

Его огорчение казалось искренним.

– Мне очень жаль. Но это был шок. Если бы только я узнал правду от тебя, а не из медицинских записей.

– Знаю, – быстро сказала я. – И уже говорила, что сожалею.

– Мы можем попробовать еще раз?

Оливия предупреждала, что так и будет. «Не соглашайся вернуться домой слишком быстро, – повторяла она. – Пусть попотеет. Убедись, что он действительно хочет твоего возвращения, а не старается из чувства долга».

– Пока нет, – осторожно ответила я. – Мне тоже нужно время, чтобы все обдумать.

Он кивнул:

– Разумеется. Могу я зайти завтра вечером?

– Конечно.

Когда после ухода Тома я рассказала обо всем Оливии, та одобрительно кивнула:

– Ты поступила правильно. И конечно, можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. – Она рассмеялась. – А если пожелаешь, то и навсегда. Нам нравится, что ты здесь. Хьюго придется вести себя хорошо, а для меня просто замечательно снова обнимать малыша.



Оглядываясь назад, я понимаю, что те дни с Оливией были совершенно особенными. Я рассказывала ей то, чем раньше ни с кем не могла поделиться. Например, о том, что происходило со мной в тюрьме.

Мы с ней сидели на огромном мягком диване из какого-то шикарного салона в Челси, уютно устроившись под голубым кашемировым пледом цвета утиных яиц; у каждой в руке был бокал. Я не пила с тех пор, как узнала про беременность, но Оливия заверила меня, что немного вина не повредит.

Девочки уже легли в постели. Фредди спал в кроватке наверху, а Хьюго был «на работе». Оливия взяла напрокат фильм на дивиди. Драму о женщине, которая находилась в бегах со своим сыном. Мое сердце забилось быстрее, когда мы добрались до сцены ее ареста, где героиню бросили в камеру, а ее кричащего ребенка забрали социальные работники.

– Не думаю, что это подходящее для меня кино, – сказала я, отводя взгляд.

– Прости, я не представляла, что все так обернется. – Оливия выключила телевизор. – Ты в порядке?

Меня трясло.

– Это навеяло воспоминания. Мою сокамерницу разлучили с сыном. Только став матерью, я понимаю, какой ужас ей пришлось пережить.

– А что случалось с женщинами, если у них были дети? – спросила Оливия. – Им разрешали видеться? А если женщина была беременна во время ареста?

– Малышей могли держать в тюрьме, пока им не исполнялось восемнадцать месяцев. Но потом им предстояло отправиться к родственникам или приемным родителям. – Мой взгляд затуманился. – Помню, после такого одна женщина из нашего крыла плакала каждую ночь несколько месяцев.

– Какой ужас!

– Я знаю. Она повсюду носила фотографию сына. Это был номер один из ее двадцати шести.

– Двадцать шесть чего?

– Двадцать шесть вещей. Максимальное количество личных вещей, которые тебе разрешают взять с собой.

– А что у тебя было?

– Ничего особенного.

Я рассказала, но не углубляясь, о фотографии Эмили, которую вешала на стену. Каждый раз, глядя в ее добрые глаза, я испытывала такую боль, словно резала собственную руку.

– Хотела оставить мамин кулон. Но мне не позволили, посчитав, что я могу задушить им себя. По крайней мере, его вернули при освобождении. У некоторых вещи могли «потеряться».

Я потянулась к шее и прикоснулась к кулону, чтобы успокоиться.

– Какой была твоя камера?

– Маленькая комната с решеткой на окне, из которого тянуло сквозняком. Кровать около двух футов шириной.

– А куда ты вешала одежду?

Я не удержалась от смеха. Это так похоже на Оливию!

– Под кроватью стояла картонная коробка. И горшок, на случай, если понадобится сходить ночью.

– А санузел?

– Шутишь? В коридоре был один туалет на пятнадцать человек.

– Так почему было не сходить туда вместо того, чтобы пользоваться этим горшком?

– Нас запирали на ночь.

Ее передернуло.

– Я бы этого не вынесла.

– Я тоже думала, что не смогу. Но тебе просто приходится смириться.

– А чем ты занималась весь день? Шила мешки для почты?

Я рассмеялась:

– Не совсем. У нас было расписание работы. Хуже всего было дежурить в прачечной – приходилось стирать и складывать простыни. В них часто оказывались какашки.

– Фу!

– Первые несколько раз меня рвало. Потом вроде как привыкла. Не всегда получалось нормально помыться, потому что не хватало горячей воды. Иногда можно было случайно порезаться о ржавые бритвенные лезвия, которые другие оставили в душе.

Выражение лица Оливии не поддавалось описанию.

– А ты не могла пожаловаться?

– Я так и сделала, но стало только хуже. Одна из девушек заявила, что я за чаем пырнула ее вилкой. На самом деле она сама себя ткнула, но охранники мне не поверили. Меня снова отправили в изолятор.

Оливия тихо вздохнула:

– Ох, Сара. Бедняжка!

– Я заслужила все это.

Она скорчила гримасу: «Ну да».

Потом мне кое-что пришло в голову.

– А какой твой самый ужасный поступок?

Она на минуту задумалась:

– Я припарковалась на двойной желтой линии. Это случилось после рождения Клемми. Мне нужно было сбегать в аптеку, чтобы купить ей лекарство. Когда я вернулась, инспектор выписывала мне штраф. Похоже, она не понимала, что ситуация была чрезвычайной.

А моя подруга, похоже, не понимала, что оставленная в машине Клемми шокировала меня сильнее, чем штраф за парковку. Но мне не хотелось на это указывать.

– Что-нибудь еще?

– Наверное, нет.

– Из-за этого я чувствую себя дерьмово.

– Ерунда. – Оливия сжала мою руку. – Ладно, торговать наркотиками плохо. Но та часть твоей жизни уже позади.

– Да, но…

Я замолкла. Что-то во мне очень хотело рассказать Оливии все остальное.

– Но если однажды случится нечто такое, что разлучит меня с Фредди? – торопливо закончила я.

– Все мы из-за этого беспокоимся. Таков уж удел матерей. Я боюсь, что могу умереть молодой. Кто тогда вырастит моих девочек?

– Я бы помогла.

– Очень мило с твоей стороны. Но Хьюго женился бы снова, они достались бы другой женщине и забыли бы меня.

– Нет, они бы не забыли.

Оливия сделала глоток.

– Надеюсь. – Она слегка встряхнулась. – В любом случае, давай найдем какое-нибудь другое кино, хорошо? Как насчет этого ток-шоу? Ух ты! Посмотри на Рассела Кроу. Какой красавчик!

Но я не могла сосредоточиться.

– Мне нужно проверить Фредди.

– С ним все в порядке. – Наманикюренный ноготь ткнул в радионяню. – Даже не ворочается. Никогда не буди спящего ребенка. Это одно из первых правил материнства.

– Мне все-таки нужно проверить.

Я на цыпочках поднялась по лестнице и вошла в комнату для гостей, где в изножье моей кровати стояла колыбелька Фредди. Маленькая грудь сына плавно поднималась и опускалась. Его кожа была здорового розового цвета, а маленький, похожий на бутон розы ротик беззвучно подергивался во сне, словно посасывал мое молоко.

– Я так сильно тебя люблю, – прошептала я. – Все будет хорошо. Я обещаю.

Его отец сглотнул.



Том приходил каждый вечер. Иногда Фредди кричал во все горло, но каждый раз мне удавалось успокоить его, используя приемы, которым меня научила Оливия. Однажды вечером, когда они с Хьюго куда-то отправились, Фредди никак не унимался.

– Может, у тебя лучше получится, – обратилась я к Тому.

– Всем сердцем. Она была хорошей женщиной – не леди, как твоя мачеха, а дочкой доктора и просто хорошей женщиной. Она сделала из меня лучшего человека.

Это была авантюра, я затаила дыхание. Том принял бы близко к сердцу, если бы Фредди продолжил заливаться.

Он до конца не утих, но, похоже, немного успокоился.

– Видишь, – сказала я мужу. – У тебя получается.

Оберон знал одну такую женщину. Он развернулся на каблуках. Его отец сказал ему вслед:

– Я тут подумал, – отозвался он, глядя на нашего сына. – Может, и хорошо, что я прочитал твои больничные записи. То есть хорошо, что все вышло наружу. Ни у одного из нас больше нет секретов. Это успокаивает. Правда?

– Да, – ответила я, заставив свой голос звучать убедительно.

– Мне очень жаль, Оберон. Мне очень жаль, что все так случилось.

– Так что возвращайся домой. Прошло уже больше двух недель. Пожалуйста, Сара. Ты мне нужна. Я нужен нашему сыну.

– Если ты уверен.

Оберон потянулся к дверной ручке.

Он обнял меня одной рукой.

– Я уверен.

– И мне тоже, отец, но вы можете чувствовать себя в полной безопасности, пока держитесь от нас подальше и не делаете ничего, чтобы навредить нам каким бы то ни было способом. Я буду хранить документы в безопасном месте – там, где вы не сможете их найти. Помните, два дня – к этому времени я вернусь домой. Вышлите мне телеграмму в мой клуб в Дурхэме с подтверждением от вашего нотариуса.



– Буду очень скучать по тебе, – сказала я Оливии, когда почти наступило время уходить. Мы стояли в холле, окруженные чемоданами с одеждой, игрушками и приспособлениями, которые навязала мне Оливия.

Оберон поехал в Дурхэм и стал ждать. Как только подтверждение пришло, он поехал на своей новой машине в Истерли Холл, получив тем же утром телеграмму от Вероники, в которой сообщалось, что в их дом пришла лихорадка в виде Роджера. Он ответил ей, что приедет к одиннадцати часам. Сделает ли Эви кофе, чтобы они могли все обсудить?

Подруга обняла меня. Я ощутила запах ее духов. Точно такие же она купила и для меня, когда мы ходили по магазинам. Она помогла мне выбрать «правильные наряды» – бледно-голубые брюки-дудочки и элегантное черное платье свободного покроя, пока я «полностью не восстановила свою фигуру». Я словно стала другой женщиной. Мне это даже понравилось. Новая Сара. Прощай, прежняя я. Меня накрыло странным дежавю – но на этот раз я не собиралась портить свое новое начало.

– И я буду скучать, – ответила Оливия и посмотрела на Фредди у меня на руках. – Не знаю, как буду обходиться без этого малыша.

– Не хочешь подержать? – спросила я.

– Можно? Спасибо. – Она обняла его. – Ты очень особенный, Фредди. Ты ведь это знаешь? – Затем она заботливо вернула сына мне.

Глава 17

Прибежали девочки.

– Не уходите, тетя Сара, – взмолилась Клемми, которую немедленно поддержала Молли. – Нам нравится, когда здесь младенчик. Он такой милый!

Истерли Холл, несколькими днями позднее

– Вы должны приходить и играть с нами, – ответила я.

– Спасибо, – сказала Оливия. – Мы с радостью. А теперь не забудь, во вторник я веду вас в свою прежнюю детскую группу. Там только по приглашениям. Я познакомлю тебя с очаровательной женщиной, которая ею управляет.

Меня кололи сомнения – звучало уж слишком элитарно, на мой вкус, – но не хотелось это показывать. Что бы я делала без своей новой лучшей подруги?

Эви и миссис Мур как следует протерли край стола, который был ближе всего ко входу, и Вероника с Ричардом уселись там, поглядывая на часы. Эви сконцентрировалась на приготовлении обеда на другом конце стола, потому что голодные желудки не ждут никого, а миссис Мур пошла за травами в теплицу. У них осталось уже меньше половины пациентов, но лихорадка распространялась, и Матрона с сестрой Ньюсом опасались, что их количество снова может увеличиться, когда госпитализация понадобится жителям деревни. Эви поинтересовалась, как сегодня чувствовал себя Роджер. Казалось, что от этой болезни ты либо сразу умираешь, либо быстро избавляешься. Тем не менее, оставаясь верным своей жизненной стратегии, Роджер не делал ни того, ни другого – он просто находился в некоем коматозном состоянии, бедный дурачок. Кажется, его мать умерла, поэтому он и приехал в Истерли Холл. Это место было как яркий светильник, привлекающий мотыльков, и сердце Эви болело за будущее. Что будет со всеми этими потерянными душами?

– Если я когда-нибудь смогу что-нибудь для тебя сделать, дай знать, – тихо, чтобы не услышали девочки, произнесла я.

В ее глазах заблестели слезы.

Только этим утром демобилизованный солдат и бывший пациент Сид Йоланд появился на пороге их кухни. Длина его бедренной кости сократилась после ампутации, но медицинская комиссия не стала замерять ее снова, так что он получал обычную пенсию, хотя ему было положено больше. Ричард получал письма с просьбами о помощи почти каждый день. Вероника прозвала его другом пенсионеров, и он радовался этому титулу. Уже после окончания войны несколько таких пенсионеров нашли дорогу обратно в Истерли Холл, чтобы попросить совета.

– Так и сделаю. Ах, погляди. Это же машина Тома?

Это была она. Мы ехали домой.

Эви приготовила Сиду чашку какао, потому что искренне полагала, что одно это может решить кучу проблем, и прогнала миссис Мур с ее стула, который был ближе всего к горячим плитам. Сай, который читал на кухне Дейли Скетч и мешался у всех под ногами, приподнял бровь.

– Какао, – насмешливо сказал он. – Тут скорее нужно пиво.

Глава 19. Том

Сид, который был простым рядовым и исползал все широкие дощатые дороги Ипра, когда его ранили, покачал головой и опустил ее, чтобы глотнуть горячего напитка из кружки, которую держал в холодных белых руках.

Признаю, отчасти неловкость положения заставила меня умолять Сару вернуться. Я не мог рассказать коллегам, что расстался с женой сразу после рождения ребенка. И, разумеется, я любил его. На самом деле меня удивляло то, как сильно я привязался к этому маленькому существу с копной черных волос и ушами моего отца. Моему сыну. Моему сыну!

– Рад видеть, что вы не задерживаетесь допоздна, – сказал босс, когда я начал собираться в шесть часов вечера. – Как дела дома?

– Что ты, милая, это же лучше всего.

На минуту я заколебался. Знал ли он, что Сара живет отдельно?

Энни сообщила о нем Рону, пока Ричард сидел у него и проверял какие-то счета, и тот сразу забрал Сида с кухни, чтобы отвести в свой маленький кабинет, кинув Эви через плечо:

– Что вы имеете в виду?

– Уже наладили режим?

– Шоколад только для посетителей, так ведь было, Эви? Ну что за дурной прием.

Снова это слово!

– В каком-то смысле. – Вряд ли я мог ему сказать, что только накануне вечером забрал Сару от своего лучшего друга и это наш первый по-настоящему совместный вечер.

Она улыбнулась, в отличие от Саймона.

По дороге к станции я мельком заметил в нескольких ярдах впереди Хилари. Ее твидовая шляпка выделялась в толпе. Стараясь ее догнать, я ускорил шаг.

– Не могу перестать нервничать, – сказал я. Пару дней назад я уже поделился с ней своим решением.

– Наверное, это нормально для тех, кто пересидел здесь всю войну. Можно было успеть щеки отъесть.

– Так и должно быть. – Ее тон был добрым и сочувственным.

– Спасибо за совет.

Эви напомнила ему, что старый Стэн хотел показать ему розы, которые Саймон посадил для Берни, когда был здесь последний раз, и еще собрал гиацинты для его матери, если он только озаботится тем, чтобы их забрать и передать ей. Он положил газету мистера Харви на стол, поднялся, обнял ее и сказал ей на ухо:

– Я вам ничего не советовала, – ответила она. – Просто указала на факты. Бывают моменты, когда нам необходимо увидеть их более отчетливо. Для этого и нужны хорошие друзья.

Хорошие друзья? Мне было приятно. Но часть меня все же почувствовала странное разочарование.

– Я отвезу маме гиацинты. Ей будет очень приятно.

Мы уже добрались до станции метро. Ее ветка шла в одну сторону, моя – в другую.

– Увидимся завтра, – сказала Хилари.

Эви почувствовала облегчение, когда он ушел, и ей сразу же стало стыдно за это. Днем она обязательно уделит ему время.

Я смотрел ей вслед, ощущая в груди странное чувство, не поддающееся описанию.

Вернувшись домой, я обрадовался, увидев включенный свет. В холле стояли детская коляска и коробки с подгузниками. И все же беспорядок больше не казался таким раздражающим, как раньше. На кухне играла музыка – джаз, – а моя жена готовила.



– Привет, – неуклюже сказал я. Сара обернулась. Затем поцеловала меня в щеку. Я собирался ответить тем же, но она уже отодвинулась.

– Где Фредди? – спросил я.

– В своей переноске.

Ровно в одиннадцать часов до кухни донесся звук въезжающего на задний двор автомобиля. Привез ли Об какие-нибудь новости об их выселении? Могут ли они рассчитывать на что-нибудь другое? Какого черта вообще творится? Вероника сжала руку своего мужа. Ричарду вроде бы что-то было известно, но слишком мало, чтобы им об этом рассказывать – так он, по крайней мере, им сказал.

Она указала на кухонный стол.

– Он крепко спит. – Я был почти разочарован.

– Тогда расскажи то, что знаешь! – закричала на него Вероника в тот самый момент, когда Об зашел на кухню. Он попросил сварить кофе к одиннадцати, и вот они, одиннадцать часов. Саймон заметил, когда уходил к старому Стэну:

– Да, но не волнуйся. Скоро проснется, чтобы его покормили.

– А что, если он вывалится из переноски на пол?

– Что, опять принимаешь приказы от начальства, да, Эви? В Америке такого уже нет.

– Он пока не может. Слишком мал, чтобы перевернуться.

Казалось, Сара знала так много. А я словно пропустил вводный курс о младенцах.

Ей уже до смерти надоело слушать рассказы про Америку и про его друга Дена, так что она резко ответила:

– Ужин почти готов.

– Просто сходи к старому Стэну, ты ему нужен.

Это оказался не мой любимый лосось с гренками. Но рыбный пирог был на втором месте.

Не успели мы сесть за стол, как раздался громкий крик.

Оберон впустил внутрь холод, с улицы прилетел мощный порыв ветра. Он снял свою шоферскую кепку. Его новое пальто было серого цвета и отлично сидело.

– Он постоянно так делает, – сказала Сара. – Оливия говорит, обычно это означает, что нужно переодеть или покормить. Вот так, вот так.

На минуту мне показалось, что она пытается успокоить меня. Затем Сара взяла Фредди и села, одновременно расстегивая блузку.

– Туринг[12] – это отличная штука, но в нем чертовски холодно, – сообщил он им.

Я наблюдал, пораженный тем, как ей удавалось делать все сразу. Каким-то образом и его кормила, и ела сама! Я попытался поесть, но не мог сосредоточиться. Это было так странно.

– Оливия говорит, когда у тебя есть дети, ты должен научиться делать все не только пальцами рук, но и пальцами ног, – пошутила Сара.

Он размотал свой шарф и уложил в кепку – как раз вовремя, потому что Вероника уже неслась к нему в объятия. Он обнял ее, глядя через ее плечо на Эви. Он широко улыбнулся, и Эви улыбнулась в ответ, почувствовав невероятный прилив теплоты. Ричард уже встал на ноги и пожал Оберону руку, пока Вероника льнула к нему.

– Твой день прошел хорошо? – спросил я.

– Да, спасибо. Оливия приходила проверить, не требуется ли ее помощь. И держала Фредди, пока я принимала душ.

– Прибыл прямо к Рождеству, это просто прекрасно, и к тому же цел и невредим. Но чем ты все это время занимался?

Надо сказать, Сара выглядела иначе. Очень посвежела и пахла приятно. Ее наряд мне тоже понравился – повседневные джинсы с красивым бирюзовым топом. Похожую одежду носила Оливия. А еще к моей жене вернулась ее очаровательная улыбка. Это напомнило мне о женщине, в которую я влюбился.

– А твой как? – спросила она.

Эви поспешила к плите, сняла кофейник с горячего кирпича, на котором он грелся, и разлила кофе по кружкам, уже стоявшим на подносе. Оберон наконец вырвался от сестры и подошел к ней.

Я подумал о работе и о Хилари.

– Хорошо, спасибо.

– У тебя все в порядке, Эви? Позволь я это возьму. – Он поднял поднос и отнес его на другой край стола, где бисквиты, которые она напекла после завтрака, уже были разложены на самом лучшем фарфоре.

Мой взгляд был по-прежнему прикован к Фредди, который сосал очень сосредоточенно. На груди Сары проступили вены. Нормально ли это? Мне не хотелось спрашивать.

– Поможешь ему срыгнуть?

– Ты на долю миссис Мур приготовила, надеюсь?

Я попытался вспомнить, чему она учила меня у Оливии.

Сара передала сына прежде, чем я успел ответить. Пришлось отложить нож и вилку.

Эви рассмеялась.

– Все правильно. Размашистыми движениями от основания позвоночника вверх.

Фредди издал громкую отрыжку. Я вздрогнул.

– У меня были бы большие проблемы, если бы я этого не сделала.

– Молодец! У тебя получилось. Вот что, не мог бы ты подержать его, пока я приготовлю пудинг?

Я не был уверен. А если уроню? Но Фредди выглядел вполне счастливо у меня на руках.

Постепенно я почувствовал, как растет моя уверенность. Это напомнило первый день на работе.

Оберон поставил поднос на стол, в то время как Вероника уселась на свой стул, а Ричард – на свой, словно два школьника, которые готовились слушать урок; такое сравнение пришло в голову Эви. Оберон стоял, стягивая перчатки, и смотрел прямо на нее. Его глаза всегда были такие голубые? Конечно, раньше волосы у него были гуще, но они все еще падали ему на левый глаз. Он был такой худой, осунувшийся, израненный, уставший. Он заговорил, глядя только на нее, и она вспомнила тот момент в полевом госпитале, то чувство, которое она испытала, когда его руки обвились вокруг нее, ощущение, что она должна еще что-то понять. Оно напомнило ей про море, про тот день, когда она чуть не утонула.

– Потрясающе. Спасибо. Я подумала, что мы могли бы сейчас вместе его искупать.

Я вспомнил о нашем джакузи наверху.

– Саймон вернулся, целый и невредимый? Джек, Марти и Чарли – тоже?

– Не слишком ли он мал?

– У меня есть специальная детская ванночка, которую одолжила Оливия. Ты, наверное, сначала захочешь переодеть костюм.

Я и не подозревал, насколько это сложная процедура.

– Держи его под плечиком одной рукой, вот так. Блестяще! У тебя талант. – Мне так вовсе не казалось. – Теперь осторожно ополосни его маленькую голову, вот так. У тебя получилось. Молодец.

Я был вне себя от радости. На работе я с самого начала ощущал уверенность в себе, поскольку знал, что нахожусь среди цифр. Они либо складывались, либо нет. Но дети непредсказуемы. Благодаря поддержке Сары я чувствовал, что у меня действительно получается. Я промокнул голову сына полотенцем.

– Превосходно, – одобрительно сказала Сара.

Неужели у меня защемило в груди? Мы вместе создали новую жизнь, это казалось таким чудом. Я не склонен к поэтическим переживаниям, но внезапно меня переполнили чувства.

К финалу я был измотан. Как и Фредди.

– Он снова собирается заснуть. Это нормально?

– Некоторые дети много спят, а у других промежутки между сном длиннее. Все разные.

– Должна быть какая-то классификация.

– Очень смешно, Том.

Я не шутил. Однако не мог не испытывать огромного уважения к своей жене. Она казалась удивительно умелой. Смогу ли я когда-нибудь наверстать упущенное? А что, если сделаю что-то не так и причиню Фредди боль? Он был таким маленьким и беспомощным.

– И не подозревал, что быть родителем – такая огромная ответственность, – прошептал я Саре, когда той ночью мы отправились спать. Она легла раньше меня. По правде говоря, я дольше обычного принимал душ, почти надеясь, что она уже уснула. Тогда нам не пришлось бы вести никаких неловких бесед.

– Так и есть, – согласилась Сара, уткнувшись головой мне в плечо. – Но сейчас ты здесь, с нами. Мы справимся с этим вместе, Том. Я знаю.

Она медленно погладила меня внизу. Я почувствовал, что возбуждаюсь.

– Ты не можешь заниматься со мной любовью до моей шестинедельной проверки, – прошептала она. – Но я могу помочь тебе…

Затем, в момент кульминации, я представил ее в тюрьме. Был ли на ней один из тех оранжевых комбинезонов, которые видишь по телевизору? Сколько часов в день она проводила за решеткой? Почему я не спросил об этом раньше? Теперь было слишком поздно. Желание пропало.

– Все в порядке, – успокоила она меня. – Нам потребуется время.

Потом проснулся Фредди. Он лежал в своей колыбельке возле нашей кровати, поскольку Сара хотела, чтобы он оставался рядом.

– Оливия говорит, так будет лучше, – объяснила она.

– Что нам теперь делать? – спросил я.

– Он хочет поесть.

– Опять?

– Все в порядке. Спи.

Я задремал. Но это был беспокойный сон. В нем Сара бежала по тюрьме с Фредди на руках. Кто-то гнался за ней. Я не мог разглядеть кто.

Когда я проснулся, пробило всего пять часов утра, Сара снова кормила Фредди.

– Откуда ты знаешь, что он не переест? – поинтересовался я.

– Он остановится, или ему станет слегка плохо.

– Разве это не опасно?

– Многие дети срыгивают немного молока, вот почему так важно присматривать за ними.

Сколько же подводных камней скрывалось в правилах ухода за младенцами. Но, как ни удивительно, к этому привыкаешь.

Я продолжал смотреть на Фредди. Это был мой сын. Мой сын! Невероятно!

Я рано ушел на работу. Так успел бы сделать побольше и раньше прийти домой, чтобы принять ванну.

– Как дела? – спросила Хилари, которая, как всегда, приехала еще до меня. Кроме нас в офисе никого не было.

– Вообще-то все в порядке, – ответил я. – Хорошо.

Я немного беспокоился, что доверительные разговоры с Хилари могли повлиять на наши отношения, но этого не произошло. Она относилась ко мне точно так же, как и прежде. Единственное отличие – всякий раз, когда происходило какое-то событие, связанное с работой, – день рождения или прощальная вечеринка, – мы оказывались рядом в пабе, или винном баре, или в другом месте, где проходил праздник. И только мы заказывали безалкогольные напитки. Наши беседы никогда не носили личный характер. Мы говорили о вещах вроде политики расходов Гордона Брауна. И оказалось приятно обнаружить, что политические взгляды Хилари были схожи с моими собственными.

Но общие взгляды – это одно. Общий ребенок – другое.



Когда через несколько недель после возвращения Сары и Фредди позвонил Хьюго и предложил выпить или поиграть в теннис, я ответил, что занят.

– Ведь не можешь ты до сих пор расстраиваться из-за Чэпмена? – сказал он. – Я не знал, что он решит покончить с собой.

Но я все еще злился. Не только на него с его угрозами, но и на себя. Ужасная правда заключалась в том, что часть меня испытывала облегчение оттого, что Чэпмену больше не раскрыть миру нашу тайну. Я поклялся, что никогда не позволю поставить своего сына в подобное положение. Всегда буду рядом, чтобы дать ему отцовский совет, о котором не мог попросить сам. Я собирался стать лучшим отцом из возможных. А еще самым лучшим мужем.

Глава 20. Сара

И вот мы начали все сначала.

Я изо всех сил старалась быть той женщиной, какой хотел меня видеть Том. Очень взволнованная, позвонила в дорогую парикмахерскую Оливии в Мейфэре по номеру телефона с визитки, которую подруга дала перед моим отъездом. Заранее спросила о цене и была ошарашена. Я никогда раньше не тратила таких сумм! Оливия пришла в восторг, когда я рассказала, что записалась на стрижку.

– Я присмотрю за Фредди. Иди и порадуй себя.

– Ты уверена? – Мне еще не приходилось расставаться с Фредди.

– Со мной он будет в безопасности. Не волнуйся.

Но я ничего не могла с собой поделать. Что, если он будет плакать по мне? Я сцедила немного молока, но Фредди мог и отказаться пить из бутылочки.

– Могу я предложить мадам убрать розово-голубые пряди? – спросил старший мастер.

Я так волновалась из-за сына, что согласилась бы почти на что угодно. И два часа спустя увидела в зеркале шикарный блестящий черный «боб». Отчасти он мне даже нравился, я словно восхищалась чужой фотографией. Но другая половинка меня ощущала неловкость.

«Кого, по-твоему, ты обманываешь? – казалось, говорило отражение. – Можно перекраситься снаружи, но не внутри».

С помощью все той же Оливии я пересмотрела свой гардероб.

– Думаю, это знавало лучшие времена, да? – сказала она, швыряя мои старые джинсы в кучу на выброс у кровати.

Когда она ушла, я вернула джинсы назад. Даже если их нельзя носить, в них все еще можно рисовать. После я прошлась, толкая коляску с Фредди, по магазинам и купила в «Селфриджес»[8] сине-зеленое платье из джерси и несколько сшитых на заказ брюк. В тот вечер к возвращению Тома с работы надела платье вместе с жемчужными серьгами, которые подарила Оливия.

– Выглядит неплохо, – одобрительно сказал Том, набрасываясь на свиную отбивную, которую я пожарила на гриле. По совету Оливии я попыталась прилагать больше усилий и готовить для мужа мясные блюда, хотя сама не могла их есть.

В другой вечер я надела бриллиантовое колье его матери. Глаза Тома действительно затуманились.

– Мама была бы так рада, – произнес он и замолчал.

Мы оба знали, о чем он подумал. Мое прошлое шокировало и возмутило бы его мать.

Все, что я могла сделать, это попытаться исправиться сейчас. Мы общались с Хьюго и Оливией. Иногда я чувствовала, что Хьюго как-то странно на меня смотрит. «Да, – хотелось сказать мне. – Я облажалась. По-крупному. Но я была молода. Глупа. Наивна. Кроме того, каждому дается второй шанс, не так ли? Этот мой. Ну, возможно, для меня он уже третий, о чем мы не будем говорить в надежде, что это не всплывет. Но больше я ничего не испорчу. Теперь я – мать. И научилась на своих ошибках».

На неделе я проводила часть времени в довольно элитарной детской группе, с которой меня познакомила Оливия.

Все там носили имена вроде Пози или Анастейша, а фамилии у них непременно были двойными. Женщины без конца болтали о том, в какую подготовительную школу записали своих детей и какие магазины дизайнерской одежды для малышей лучше. Но когда я познакомилась с ними поближе, то оказалось, у них те же заботы, что и у меня: отлучение от груди, капризы во время еды и бессонница.

Очень немногие из дам работали. Все их мужья занимались чем-то в Сити.

– Ты художница? – спросила одна из них, когда я упомянула, что ходила в школу искусств. – Потрясающе!

– Сейчас у меня не так много времени на рисование, – ответила я.

– У меня не так много времени, чтобы сходить в туалет, – сказала другая. Ее слова вызвали общий смех.

Не считая нескольких первых дней, Том редко возвращался из офиса раньше восьми вечера, но меня это устраивало. Мы с Фредди могли оставаться самими собой, без суеты моего мужа по поводу «беспорядка»: разбросанных повсюду игрушек или упавшей на пол еды.

Я говорю «самими собой», потому что именно так мы себя чувствовали. Фредди и я были единым целым. Он паниковал каждый раз, когда я исчезала из виду, так что мне приходилось брать его с собой даже в туалет. Он прижимался ко мне с такой любовью и настойчивостью, что без него я чувствовала себя голой. Я ходила, а он сидел на моем бедре, словно пришитый хирургом. Я постоянно наклоняла голову, чтобы вдохнуть аромат его волос и кожи.

Помимо элитарной детской группы Оливии, я записалась еще в одну в местном досуговом центре. Там я могла расслабиться. Однажды разговорилась с пожилой женщиной – та оказалась бабушкой малыша, с которым пришла.

– Ваши мама или папа помогают с ребенком? – спросила она.

В прошлом от любого упоминания о маме у меня навернулись бы слезы, но на этот раз я ощутила в сердце незнакомое чувство. И хотя любила свою мать – и все еще люблю, – поняла, что она была не такой уж ответственной. В коммуне мы вели дикую жизнь, ели лесные грибы, горох с огорода или сухие хлопья когда попало; не было ни распорядка, ни стабильности.

Тогда это не казалось чем-то необычным или особенным. Но теперь, погрузившись в заботу о маленьком ребенке, я начала злиться на свою мать. Это придавало мне решимости стать лучшим родителем из возможных.