В холле с высоким потолком их встретила пожилая сиделка. Гектор сказал: «Мы к отцу». И повел их по первому этажу – мимо гостиной с зашторенными окнами и грандиозного генеральского кабинета со стеллажами – в комнату, больше напоминающую больничную палату. Здесь крепко пахло дезинфекцией и старческой мочой. Возле больничной кровати с кронштейнами в инвалидном кресле сидел крупный костистый старик в белесой шерстяной старушечьей кофте, как две капли воды похожей на знаменитый «итальянский вязаный кардиган». На столике рядом с ним – поильник и баночка детского яблочного пюре. Сиделка кормила генерала с ложки.
– Папа, это мои друзья, – сказал Гектор. – Катя и Вилли.
Старик в кресле не шелохнулся, не отреагировал ни на них, ни на сына.
– Он хочет еще пюре, Гектор Игоревич, – сообщила сиделка. – Он любит тертое яблочко.
– Ну, а теперь наверх, в мою берлогу. – Гектор повел их к себе на второй этаж. Продукты они пока оставили внизу в огромной кухне.
«Берлога» представляла из себя пустое пространство, лишенное перегородок. Практически весь второй этаж как лофт. Из мебели – два кожаных дивана и кресла вокруг низкого столика. Большая плазменная панель на стене. А дальше все как в спортзале. Маты, четыре грандиозных силовых тренажера, беговая дорожка. Железный шкаф. Две боксерские груши свисают с потолка. На стене на разной высоте укреплены кожаные подушки – это для отработки ударов ногой в прыжке. Дальше к окну – татами-ринг. Здесь же душевая кабина с эффектом парной бани. И у стены – железная узкая койка с аккуратно свернутым солдатским одеялом. На полу у стен – стопки книг. Катя посмотрела: «Иллиада», «Одиссея», «Семь столпов мудрости» Лоуренса Аравийского.
– Располагайтесь. Будьте как дома, – пригласил Гектор.
– Мы сначала посмотрим фотографии, – ответил на это Вилли Ригель. – Твои с братом. Все. И школьные, и где вы мелкие, и где взрослые… Я часто Лизины фото так смотрю. На душе сразу лучше делается.
Гектор молча достал два затрепанных альбома. Катя и Вилли сели на диван. Катя сняла пиджак от брючного костюма, осталась в черном кашемировом топе без рукавов. Гектор тоже снял пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Пододвинул кресло, и они голова к голове начали смотреть фотоснимки. Чук и Гек…
Они все спрашивали его – а это вы где? А это что? Он отвечал сначала очень тихо и скованно, затем как-то расслабился. Много фотографий… какие прекрасные лица близнецов.
Вилли Ригель взял пульт и включил стереосистему. Брайн Ферри, Reason or Rhyme…
Соул – блюз – фокстрот… Вилли Ригель встал, закружил вокруг них в медляке фокстрота – Катя отметила про себя, что Лиза прекрасно научила его танцевать в ночных джаз-клубах.
– Катя? – Он протянул к ней руку.
– Нет, я посижу.
– Гек, тогда ты со мной – на пару.
Гектор медленно встал. И вот они уже вдвоем танцевали этот темный разбойничий пряный фокстрот. Саксофон… ударник… рояль…
– И танго станцуем, Гек.
– Танго давай лучше там, Вилли. – Гектор кивнул в сторону татами. – Кто у нас в спортзал все рвался?
– О! Точно! – воскликнул Вилли Ригель. – Только кроме дедушкиного джаз-оркестра у тебя что-то круче для фона найдется?
Гектор нажал на пульт.
MEIN HERZ BRENNET!
Катя вздрогнула и едва не уронила альбом с фото – Rammstein грянул из стерео.
– Гладиаторы хреновы! – Вилли через голову стащил с себя черную толстовку, обнажаясь, направляясь под «майн херц» к тататами. – Катя, делайте ставки!
Гектор расстегнул рубашку и снял ее. Катя увидела на его теле – накаченном теле атлета – множество шрамов.
И что началось на татами! Такое началось! Катя пару раз за сердце хваталась. Rammstеin гремел!
– Гек, тот приемчик…
– Здесь все дело в прыжке, Вилли…
– Я толстый для такого.
– Ты худой, и мы одного роста, тебе надо больше на гибкость нажимать в тренировках на растяжки. – Гектор показал тот свой знаменитый прием, когда он поверг в прах «смешанного единоборца Балалайкина». Он повалил легко и могучего Вилли Ригеля и вывернул ему руку. И тот сразу застучал по матам татами – все, кранты!
– А теперь ты давай, Вилли. Вот сюда в прыжке мне ногу на бедро и сразу в грудь коленом – и ты меня свалишь…
В следующую секунду Гектор уже лежал, прижатый спиной к матам. Вилли Ригель на нем, однако… Гектор вместе с ним сделал умопомрачительное сальто, выворачиваясь. Сам обвиваясь вкруг него, как удав, сдавливая его руками.
– Шаолинь, да? – Вилли Ригель тяжко дышал.
– Лхаса.
– Гонишь? Нет, серьезно, Гек?
– Есть курсы, тренинги в монастырях. В частном порядке.
– Вот это да!
– Хочешь, поедем вместе. Если твоя Лиза тебя со мной отпустит.
– А вот этому финту меня научишь, Гек?
– Я тебя всему научу, что сам знаю. У тебя фора – возраст, насколько ты меня моложе. – Гектор встал, он контролировал свое дыхание. – Но тебе надо научиться правильно дышать сначала, Вилли.
В следующий миг он сам растянулся на татами – Вилли Ригель дернул его за ногу, словно клещами схватив за щиколотку. И вот он уже на нем и тоже руки выворачивает.
– Коварство какое! Ну все, все… победил меня, германец…
– Нет, это ты весь раунд выиграл. Катя, вы только взгляните на него! Да так, как он, никто не может вообще!
Катя посмотрела в их сторону. Встретилась взглядом с Гектором. Он сразу, как обычно, опустил глаза долу.
– Ну, оттаял немного? – спросил у него Вилли Ригель, – А теперь пора и подзаправиться.
Он снова натянул через голову свою толстовку. Гектор тоже взял со стула серую толстовку с капюшоном. Надел. Они спустились на кухню. Гектор достал гриль. Он неплохо готовил. Вилли Ригель лишь под ногами путался, но всех поучал со своим чисто немецким педантизмом. Катя резала фрукты, делала салат. Они забрали на трех подносах угощение, захватили упаковки с пивом, вино и коньяк и снова вернулись на второй этаж в «берлогу», чтобы не тревожить больного старика-генерала.
Катя с бокалом вина подошла к окну. Сумерки уже, день к закату… Окно берлоги смотрело на лес и какие-то развалины. Катя разглядела старый деревянный дом – дачу в стиле тридцатых с проваленной крышей и разбитыми окнами.
– Гек, что это у вас на участке?
– Бывшая дача Тухачевского. – Он подошел к ней. В руках бокал и бутылка вина. Он ничего не ел. Только пил.
– Серьезно?
– Дача Мосдачтреста, как в Малаховке. Когда присоединил этот участок, не стал ломать ее. – Гектор смотрел на развалины маршальской дачи, потом подлил Кате вина в бокал. – Пусть гниет на моих глазах. Вилли?
– Да, Гек? – Вилли Ригель пил свой «дункель паулайнер» прямо из бутылки, из горла.
– А ты был прав. Не выйдет из нас «нового дворянства». И это все тоже иллюзия… Наследовать фамильное некому. Я как-нибудь потом здесь все подожгу…
– Гек, – тихонько сказала ему Катя.
– Что? – Он смотрел на нее. И не было тьмы в его серых глазах, только печаль.
– Гек, здесь так красиво. Даже страшная дача Мосдачтреста. И сосновый лес…
А потом они снова смотрели фотографии. Слушали дедовский оркестрик. Блюзы, фокстроты… А Вилли Ригель рассказывал им о своем немецком детстве. И о Лизе Оболенской. Про ее книжки – детективы. И рот его при этом не закрывался!
В десять вечера Катя объявила, что ей пора домой – сейчас вызову такси по Яндексу.
– Катя, пожалуйста… останьтесь. – Гек смотрел на нее. – Здесь две комнаты гостевых, вам самая лучшая. Завтра все вместе втроем отсюда вернемся на работу.
Катя заметила, что Вилли Ригель украдкой моргает ей – да, останьтесь!
– Хорошо. Только я пойду спать. А вы допивайте здесь без меня.
– Я вам комнату покажу. – Гектор сорвался с места.
– Когда вернешься, смешаем по-немецки варварски пиво с коньяком, – пообещал ему Вилли Ригель, вертя в руках откупоренную бутылку. – И ты мне расскажешь, если не очень секретно, как ты их всех нашел. И замочил.
И Катя поняла, что речь у них без нее пойдет о мести.
Да, и об убийствах тоже…
О таких, что знать не надо никому, кроме самых близких друзей.
В гостевой комнате – просторной – кровать, комод, все очень стильное.
– У меня дома никогда гостей не водилось. – Гектор распахнул шторы. – Тем более женщин. Но горничная здесь все всегда держит в порядке и убирается. Вид будет лучше из окна – завтра, когда проснетесь, здесь солнце и лес…
Он достал из комода комплект постельного белья – серое, мужское, но отличного качества.
– Спасибо, я сама справлюсь, Гек.
– Да, конечно… я хотел вам сказать, Катя… Одна мысль, что вы у меня дома… наполняет меня счастьем. Спите спокойно.
Он ушел. Катя села на кровать и вскрыла комплект с бельем. Застелила. Затем пошла в ванную – черный мрамор. И грандиозная ванная утоплена в пол. Она включила воду.
В «берлоге» тихонько украдкой завели снова свой любимый Rammstеin.
Катя после ванны забралась в кровать и думала о том, что они с Вилли Ригелем совершили своим побегом с работы и приездом сюда к нему великое доброе дело.
Спасли растоптанную гордость…
Спасли раненое сердце…
Спасли, быть может, пусть и сломанную, однако все же не оборванную жизнь…
И это им где-то когда-то зачтется.
Под глухое уханье басов Rammstеin «Reise, Reise» она крепко уснула.
В четвертом часу утра, когда они переговорили обо всем и выпили почти все, что было, когда Вилли Ригель уснул на диване, Гектор бесшумно прошел по темному коридору. В руках у него был Катин пиджак, который она забыла на диване.
Он сел на пол у ее двери, прислонившись к стене. Зарылся лицом в шелковую подкладку пиджака, вдыхая ее аромат, ее запах…
Потом сидел, запрокинув голову, закрыв глаза. Оберегал ее сон.
В половине седьмого он встал и столь же бесшумно, как тень, вернулся туда, где спал Вилли Ригель, которому снилась его Лиза Оболенская.
А в семь они встали. Быстро позавтракали остатками пиршества, выпили кофе из навороченной кофеварки на кухне.
И двинули на работу.
Глава 43
Учительница
Первое, что сделал Вилли Ригель в отделе – забрал папку Кабановой, взял в гараже канистру с бензином, вышел вместе с друзьями во внутренний двор, швырнул папку в мусорный контейнер, плеснул бензина и поджег.
Катя и Гектор молча наблюдали.
– С этим покончено, – объявил Вилли Ригель. – У Кабановой, правда, оригиналы остались. Не забудем об этом. Но возможно будет что-то сделать, лишь когда мы найдем настоящего убийцу.
– А я вот сейчас подумала, – сказала Катя. – Эти документы появились у Кабановой совсем недавно. Когда она впервые упомянула при мне про аудиозапись, ни о чем таком и речи не шло. А было это всего несколько дней назад. И аудиозапись она не собиралась тогда предавать огласке. Она хотела оставить ее для суда. Однако внезапно пришла и предъявила ее вместе с документами. Аудиозапись она, по ее словам, обнаружила дома в Красково в каком-то тайнике – Лесик туда ее спрятал. Сейф, возможно. Однако о документах тогда точно речи не было. Что же – два тайника дома? Маловероятно. И потом, она же куда-то ездила! Она сама нам призналась – ездила «за этим». Получается, Лесик прятал эту папку не дома? И она как-то о ней узнала? Или же… ей кто-то сообщил – вот, мол, есть место и в нем документы, можете все там забрать?
– Катя, развивайте свою идею, – как добрый командир поощрил Вилли Ригель.
– Я вновь вспоминаю разговор с Аристархом… Он меня тогда спросил – договороспособная ли Кабанова и ее ли я человек? Он даже намекал мне – мол, скажите ей, чтобы стала договороспособной. Гек, на вашем конторском слэнге что может означать такое понятие?
– Кабанова – прокурор. Прокурорам многие вещи делать якобы нельзя. – Гектор усмехнулся. – Договороспособная – это значит согласная заплатить. Или прогнуться под шантаж, или же купить то, что ее интересует.
– В разговоре с нами она не о себе говорила, а о сыне. Якобы это он все купил и достал. Но если так, где все это время были эти бумаги? Или же они все-таки появились у Кабановой совсем недавно? Уже после того, как Аристарх намекал мне, что хорошо бы она была договороспособной и согласилась платить?
– Вы хотите сказать, что эти документы продал Кабановой Аристрах Бояринов? А не Лесик их где-то раздобыл раньше? – спросил Вилли Ригель.
– Я просто рассуждаю. – Катя хмурилась. – Документы секретные, известно о них лишь тайному 66-му отделу в конторе – причем ограниченному кругу лиц. Как Лесик или даже Кабанова могли к этому кругу лиц подобраться? Только через посредника. А кто из наших подозреваемых подходит на эту роль? Только Штрилиц Иваныч. Да он и сам мне говорил – в нашей конторе чего только не узнаешь. И связи не обрываются. Мол, за деньги возможно все.
– Гек, что скажешь? – спросил Вилли Ригель.
– Логично. Я проверю ее счета в банке.
Когда они вернулись в кабинет, он послал несколько мейлов. Затем забрал ноутбук Вилли Ригеля. И стал что-то в нем искать, писать.
– И хакер, да? – усмехнулся Вилли Ригель и покачал головой. – Это не Фима, это ты у нас человек-оркестр.
– Ее счета отдел проверял еще раньше, когда митинги пошли, – пояснил Гектор. – Как и счета Лесика Кабанова. Она его деньги унаследует по закону лишь через полгода. Значит, если что – расплачиваться должна была из своих средств. Через какое-то время пароли придут, шифр, и глянем, что там и как. Есть ли что новое.
– Гек, вы же смотрели ее личное дело, – вспомнила Катя. – Про детей тогда говорили, про трех. А там ничего не было о самоубийстве мужа и убийстве им ребенка?
– Нет. Ничего. Послужной список. Квалификационный. Документы о высшем образовании. Диплом. Все, как обычно. И справка о семейном положении.
– Я сразу, как мы из «Сказки» вернулись, позвонил в Люберцы начальнику УВД. Он ничего не знает об убийстве маленького близнеца Кабановой. И когда это было – почти четверть века назад! А он там всего семь лет работает, из Озер переведен – Вилли Ригель развел руками. – И дела у них нет никакого в архиве. Он спрашивал у тех, кто дольше работал, те тоже не в курсе. И что самое интересное – он в совет ветеранов позвонил, но и там тоже никто ничего не помнит.
– Дело уголовное есть, – сказала Катя. – Аристарх мне сам сказал об этом. Правда, это касается лишь суицида мужа Кабановой.
– Есть и дело об убийстве, – тихо произнес Гектор, глядя в свой навороченный мобильник. – Мне вот ответ пришел на запрос. Вилли, я тоже запросил по своим каналам, как мы из «Сказки» вернулись. Уголовное дело в архиве Генпрокуратуры. И доступ к нему с личного письменного разрешения Генерального прокурора. Нам до него никогда не добраться. А ваши из Люберецкого УВД ничего об этом не знают потому, что их в те времена от расследования сразу отсекли, отстранили. Делом этим занималась Генеральная прокуратура, оно же касалось их сотрудника, причем не рядового следователя, а помощника районного прокурора.
– Против правил, нарушение инструкции – раз Кабанова их сотрудник, должны были расследовать не они, прокурорские, а вы – ФСБ, – возразил Вилли Ригель.
– Это когда дело коррупции касается или служебных полномочий. А здесь домашний случай. Посчитали, видно, что конторе тут делать нечего. И отдали все Генпрокуратуре. Кончилось-то ничем. Убийца, ее муж, повесился. Поэтому отдали прокурорским, а не конторе.
– Двадцать пять лет назад! – воскликнула Катя. – Кто что может помнить сейчас об этом?
– Хлопов, официант, помнит. А он был пацаном. Можно съездить в тот дом на улицу Строителей, опросить соседей, жильцов дома. Но это долго и муторно. Там наверняка многие уже переехали, умерли. Можно это оставить как запасной вариант на худой конец. Есть более постоянная константа.
– Какая, Гек?
– Школа. – Он глянул на Катю. – Та школа, где Лесик и официант были одноклассниками. Если знали об этом дети, школьники, то знали и учителя. И возможно, гораздо больше. В районных школах коллектив учителей обычно стабилен долгие годы. Многие работают по четверть века и дольше. По крайней мере, можно попытаться узнать что-то в школе прямо сейчас.
– Тогда чего мы сидим? Чего ждем? – резонно спросил Вилли Ригель.
И на патрульной машине с мигалкой, чин чинарем, как настоящие полицейские, они отправились в Люберцы на улицу Строителей.
Как говорится – снова в школу… опять двойка…
– Нет, я так долго здесь не работаю, – известила их директор школы – дама с укладкой в стиле Помпадур и в романтичной блузке «в горох» с рюшами. Они направились прямо в директорский кабинет, сообщив секретарю – «мы из полиции по делу об убийстве».
– Конечно, вы сами тогда еще, наверное, в школу ходили. – Гектор обаятельно улыбался пятидесятипятилетней училке, скидывая ей безбожно возраст в комплименте.
Директриса после этого обращалась только к нему, буквально поедая заживо его своим взглядом.
– Я перешла сюда из второй городской гимназии. Но у нас есть педагоги, которые работают дольше меня. Сейчас закончится урок, и я спрошу в учительской. Подождите недолго.
– Со всем нашим удовольствием, – согласился Гектор с нотками разбойника Фагота-Коровьева в своем столь изменчивом голосе. – А вы химию преподаете?
– Как вы догадались? И биологию тоже. А это сложно – раскрывать убийства?
– Чертовски занимательно. Вы, наверное, и детективы читаете?
– Да!
– Очень советую две последние книги писательницы Лизы Оболенской. Такой потрясающий реализм! Столь точное описание нашей нелегкой полицейской работы.
Катя и Вилли Ригель при этом переглянулись. Майор Ригель, как всегда при упоминании Лизы, вспыхнул и зарделся. Но был доволен – потому что Гектор явно шел на поправку. Уже начинал, как прежде, прикалываться.
Они ждали в коридоре, когда прозвенит звонок. Гектор то и дело листал свой навороченный мобильник – ждал пароли и шифры для проверки банковских счетов. Урок закончился, учителя потянулись в учительскую. Там загудели голоса. И вот директор школы вывела к ним седую полную учительницу в сером костюме. Она опиралась на палку, ноги ее распухли.
– Вам надо поговорить с Антониной Петровной Курочкиной, с Тонечкой, – заявила она. – Я помню, конечно, этот беспрецедентный случай, однако… Я могу что-то перепутать, столько лет ведь прошло. И я в те времена была классным руководителем параллельного класса. А Тоня… Антонина Петровна, она была классной руководительницей четвертого «Б». Этот несчастный мальчик учился у нее. И она общалась с его матерью. Она тоже, кажется, работала в полиции или в суде… я не помню точно, но где-то в ваших сферах. Тонечка сама все это очень переживала. Такой ужас… такой кошмар.
– Где нам найти Антонину Петровну? – спросил майор Вилли Ригель.
– Она давно уже не преподает. Она оглохла. Дома вы ее найдете, конечно. Запишите адрес. Звонить ей по телефону бесполезно. Она не отвечает. А в дверь стучите и дергайте ручку. Может, она увидит и откроет. А если не откроет – то надо к соседям, они позвонят ее сыну. Он один умеет поддерживать с ней контакт.
– Обнадеживающий свидетель, – хмыкнул Вилли Ригель, когда они ехали по полученному адресу старой классной руководительницы Лесика Кабанова.
Серая хрущоба. Третий этаж. Они сначала все же позвонили. Нет ответа. Затем Вилли Ригель начал громко стучать. Нет ответа.
Гектор смотрел на все это действо, сунув руки в карманы.
Глухо, как в танке.
– Старушка дома, – сказал Гектор. – Форточки во всех комнатах открыты, я еще с улицы заметил. Вилли, ты меня не повяжешь за взлом? Катя, у вас в сумочке случайно не найдется пилочки для ногтей?
Катя поискала в сумке. Нашла пилочку. Гектор сунул ее в хлипкий замок и… крак. Входная дверь открылась.
– Очумел? – ахнул майор Вилли Ригель.
– Тихо… тихо… а вдруг бабке плохо? Мы как «Скорая помощь». Алло, Антонина Петровна! – Гектор гаркнул, как болельщик на стадионе. – Антонина Петровна, вы дома? Вы в порядке?
В комнате грохотал телевизор. Маленькая, сморщенная, словно гном, старушка в папильотках и тапках в виде пушистых зайцев сосредоточенно вертела в руках какую-то белую коробочку, вперяясь в нее сквозь толстые очки и что-то сердито шепча. Она воззрилась на них в немом удивлении.
– Здравствуйте. Мы из полиции! – заорал Вилли Ригель. – У вас дверь была открыта. Соседи нас вызвали! Беспокоятся!
Учительница глядела на его полицейскую форму. Катя взяла пульт и выключила телевизор.
– Мы из полиции! – снова крикнул майор Ригель. – Вот мое удостоверение!
Старушка через очки глянула в «корочку». Затем развела руками, приложила руку к уху. И протянула им ту самую белую коробочку. Катя не поняла что это. А Гектор понял.
– Электронный? – Он кивнул головой. – Они сбоят часто. Программа глючит. Сейчас я гляну, что там. Эй, лучше как встарь – трубку слуховую в ухо вставлять! Рожок!
– Что, молодой человек?
– Сейчас попробую настроить ваш слуховой аппарат!
Он включил коробочку, и дисплей засветился. Затем что-то начал набирать на кнопках. Катя и Вилли Ригель снова переглянулись – и точно, человек-оркестр. Цены ему нет.
– Вот, держите. Вы все кнопки сразу нажали, его и законтачило. – Гектор протянул старушке коробочку. Затем взял со стола маленький беспроводной микрофон и тоже подал ей. Она нацепила его на ухо.
– Вы кто такие? – спросила она строго. – Как вы вошли?
– Мы из полиции к вам по очень важном делу! Нас из школы к вам послали, Антонина Петровна! – орал Вилли Ригель. – Вы дверь входную не закрыли!
– Не надо так шуметь, молодой человек. Я прекрасно вас слышу с этим аппаратом теперь, – еще строже осадила его старуха. – Садитесь, что вы стоите? Молодой человек, спасибо большое, что починили эту штуку. Мне сын подарил. Швейцарская. Но я к ней никак еще не привыкну.
– Шпионская вещь, Антонина Петровна. – Гектор показал большой палец. – Сила!
– Антонина Петровна, нам в школе сказали, что вы у них долго работали и двадцать пять лет назад были классным руководителем четвертого класса, где в то время учился один мальчик – Кабанов его фамилия. Алеша Кабанов, – начала Катя, поняв, что допрос учительницы негласно делегирован ей.
– Лесик. – Старуха кивнула.
– Да, Лесик. У нас дело об убийстве, и речь зашла о тех далеких событиях. Там ведь тоже было убийство – в семье этого мальчика?
– Невозможно словами описать, что тогда мы все пережили. Бедный ребенок.
– Расскажите нам, пожалуйста, подробно все, что вам об этом известно. Это очень важно.
– Мальчик был, конечно, сложный. Своенравный. Взбалмошный. И со сверстниками плохо сходился. Такой надменный насмешливый мальчик. Но учился он прекрасно. Я им гордилась. И что бы там о нем не говорили, он не заслужил тех страданий, что выпали на его долю.
– У него покончил самоубийством отец.
– Да, к несчастью.
– И у него были братья-близнецы.
– Малыши… Их звали Петя и Женя. Но они еще не учились в нашей школе. Учился только Лесик, старший.
– Что произошло в их семье? Вы знаете? Почему отец убил?
– Отец? – Старуха-учительница глянула на них через очки.
– Ну да. Одного из близнецов… Женю ведь убили? И совершил убийство отец.
– Да кто вам сказал такую нелепость?
– То есть? Убийства не было?
– Малыша убили в ванной. Они там мылись, купались вдвоем… маленькие… Как мне говорил следователь, вся вода в ванной была красной от крови. Горло ведь перерезали бритвой. И Лесику… Лесику тоже досталось жестоко. Он тоже находился в ванной с ними. Он потом в школу приходил весь в бинтах. Он пытался помешать, понимаете? Остановить его.
– Кого? – тихо спросила Катя, чувствуя, что по спине ее снова бегут мурашки. – Вы говорите не об их отце. А о ком?
– Да отец мухи бы не обидел! Он был такой интеллигент. Врач. Я его помню. Он был и мать, и отец им. И нянька. Он занимался детьми. Ходил в школу на все родительские собрания. А она – мать – работала в органах ваших, строила карьеру. Но она очень любила Лесика. Я помню, когда мы с ней разговаривали о его успехах в школе и я его хвалила за оценки, она вся так и светилась.
– Кто убил ребенка? – спросил Вилли Ригель. – Если не отец, так кто?
– То есть как кто? Вы же полиция. А это вопиющий, неслыханный был случай. Мы все находились в шоке тогда. Но что мы могли сделать? Что ваши коллеги могли сделать, когда это… это малолетний ребенок! Дитя!
– Малолетний ребенок?
– Второй близнец, – прошептала учительница. – Петя… им было-то всего четыре года… Отец оставил в ванной свою опасную бритву, забыл о ней, видно. А малыш схватил и… Мне следователь сказал – тот, другой малыш из-за порезов захлебнулся в ванной. А Лесик выскочил оттуда. Успел. Это же опасная бритва… Вы «Кладбище домашних животных» читали, смотрели Стивена Кинга? Это почти один в один. Только намного страшнее было.
Покинув ее квартиру, они молча сидели в машине. Переваривали услышанное.
Внезапно у Гектора пискнул мобильный. Он глянул.
– Пароли пришли. Я вскрою сейчас банк. Что там с ее счетами?
Катя в этот момент даже не отреагировала на новость. Рассказ старой учительницы ее буквально оглушил.
– Счет Кабановой. – Гектор орудовал как заправский хакер, набирая шифр и коды. – Снято со счета два миллиона рублей.
Катя сделала усилие – вникай, слушай, это тоже сейчас важно.
– Перевода нет. Видимо, сумма была снята наличными.
– Дата какая? – спросил Вилли Ригель.
Гектор показал ему мобильный с данными.
– Накануне убийства Аристарха Бояринова. – Вилли Ригель покачал головой. – У нашей прокурорши свои такие семейные тайны в шкафу, а гонялась она за чужими… И так настойчиво, так оголтело… Что же это за деньги такие? За медицинские справки и рапорты двадцатипятилетней давности времен Чеченской войны? Такая сумма? И вся Аристарху? Штирлицу Иванычу? Так, что ли, получается? А, Гек?
– Кажется, что так, Вилли. – Гектор был снова сосредоточен и бледен. – Только не вся сумма ему причиталась. Я, например, всегда работал из двадцати процентов. А Штирлицу наши в отделе и двенадцати не дали бы. Это его гонорар как посреднику. Передаточному звену к прокурорше. Все остальное тому из нашего отдела, кто меня сдал с потрохами.
Глава 44
Одиночный пикет
На главной площади Староказарменска у корявого памятника Первопроходцам стоял в одиночном пикете с самодельным плакатом семнадцатилетний студент колледжа. Зорко всматривался вдаль – не грядет ли полиция, крепко держа в руках палку с приклеенным скотчем куском картона, где было написано… Ну, сами знаете, что и про кого.
Возле пикетчика остановился шикарный «Лексус», из него вышел Фима Кляпов в самом лучшем своем костюме, в ботинках из кожи крокодила, с галстуком от Гуччи.
– Уступи место старшим, пацан. – Он поманил пальцем и забрал у опешившего мальчишки его плакат, глянул на содержание. – Ого! Ну, ты даешь! Ладно. Теперь я за тебя постою здесь.
– Заметут. Сейчас приедут менты, заметут вас!
– Ничего, справимся. – Фима Кляпов перехватил плакат одной рукой, другой вытащил из кармана визитку и загнул два угла. – Где учишься?
– В колледже кулинарном. На повара.
– Ишь ты. Девчонка есть? На, возьми. – Он сунул парню визитку. – Пойдете с ней в любое удобное время в ресторан в Москве на Поварской. Отдашь метрдотелю, скажешь – от меня. Они вам с твоей голубкой сделают все по высшему разряду – ужин на двоих и сладкое на десерт. Устрой ей День святого Валентина, пацан.
Студент кулинарного колледжа был таков, а Фима Кляпов высоко воздел над головой плакат. На импозантного пикетчика обращали внимание. Хотя Староказарменск и этого уже наелся досыта.
Через двадцать минут протеста возле Фимы Кляпова остановилась патрульная машина, и майор Вилли Ригель, Катя и Гектор вышли из нее. Они как раз были на пути из Люберец в отдел, когда Вилли Ригелю позвонил дежурный Ухов: Фима Кляпов опять номер отколол! На главной площади города!
– И как это понимать? – спросил Вилли Ригель. – Фима, вы чего опять добиваетесь?
– Ареста административного. Забери меня, парень, посади.
– Фима, один раз с Гердой это сработало. Не надейтесь, что она поведется второй раз.
– Я с ней и так, и этак. – Фима Кляпов, потрясая плакатом, обращался к ним – в основном к Кате, как к самой сердобольной. – Она вроде и не отвергает меня. Но ничего не принимает. Того, что я пытаюсь ей… Она и правда иная. Инопланетянка. Я не знаю, что делать. Я измучился совсем. Решил вот так. Раз она во всем этом – то и я тоже могу. И пусть она узнает! Помогите мне, а?
– Вилли, надо помочь, – сказала Катя.
– Пикет – это не арест, а штраф. – Вилли Ригель покачал головой. – И как вы… как ты мне надоел! У нас дело серьезное, такое расследование! А я вместо того, чтобы убийства раскрывать, должен твои амурные дела с ней улаживать? Ступай в отдел, скажи Ухову, он тебя в суд отвезет – оштрафуют тебя.
– Штрафа мало, – тревожно возразил Фима Кляпов. – Я сесть должен реально.
– Вилли. – Гектор кивнул и как-то мягко меланхолично улыбнулся при этом.
– На, оторви мне погон. – Вилли Ригель надвинулся на Кляпова. – Пикет плюс злостное неповиновение сотруднику при исполнении, потянет на семь суток. – Он отдал свой мобильный Кате. – Снимите, как он мне «не повинуется злостно».
Дальше была непередаваемая сцена «отрывания погона». Катя, хотя ей всего пять минут назад было совершенно не до смеха, еле-еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, снимала на мобильный.
– Черт… никак…
– Дергай сильнее, я потом пришью погон…
Вилли Ригель на патрульной машине прямо с площади повез Кляпова в суд в наручниках, чтобы впечатлить и напугать судью. Катя и Гектор дошли пешком до отдела.
– Фима меня просто поражает, – призналась Катя, улыбаясь.
– Чего не сделаешь ради любимой.
– Гек…
– Что? – Он смотрел на нее. Не опускал больше глаз. А во взгляде – словно жажда… Мне ветер… нет, мне смех твой хочется пить, вином разбавив едва. Но я его не могу разлить по чашам из серебра…
– Ради друзей тоже можно многое совершить.
Спустя час Фима Кляпов водворился в Староказарменский ИВС (суд приговорил – десять суток ареста). Прибежал из кабинета наверху встрепанный Патриот Абрамыч – Эпштейн, снова причитая: что за дела опять? Кляпов хладнокровно приказал ему немедленно запустить в массмедиа новость о своем аресте за участие в одиночном пикете. И вот уже неутомимое Фимино Агентство Новостей обалдело тиражировало информационную бомбу. Комментаторы-тролли впали в прострацию – не сон ли это? Не кошмар ли ночной? Уж не провокация ли? А может, у Кляпова завелся двойник?
Пока конспирологи судачили в сетях, Эпштейн лично позвонил в экологический комитет спасения и попросил к телефону Герду Засулич.
– Она сказала – бегу со всех ног, – оповестил он Фиму Кляпова и без сил опустился на стул. – Я умом тронусь. Нет, надо увольняться. К черту все, к черту…
Они с нетерпением, позабыв даже о срочных делах, ждали развязки. Кляпова обыскал конвойный, забрал шнурки от ботинок крокодиловой кожи. Посадили его не в камеру, а в старый открытый «обезьянник», который больше не использовали по назначению, сделав из него нечто вроде кладовки для разного полицейского барахла и амуниции.
Герда Засулич ворвалась в эту юдоль печали и слез, как вихрь, как весенний ветер!
– Фима, это правда? Вас задержали за пикет?
Он стоял у решетки, взявшись за прутья, смотрел на нее, не отрываясь.
– Но как же это? Почему? Зачем? – Она шагнула к нему, к решетке.
– Затем, что я… я весь ваш, Герда. Как вы, так и я. И сердцем, и душой, и телом. Знаю точно – никогда я не встречал такой женщины, как вы. И уж точно не встречу. И я не могу ни потерять вас, ни уступить, ни отдать. Если такая ваша жизнь, то и я хочу ее делить с вами. Арест – это частности, Герда… Я просто бесконечно, безумно вас люблю. Я вас обожаю.
– Фима… Боже мой… я тоже не встречала таких, как вы… никогда…
– Я нарочно это при свидетелях делаю, Герда. Они люди славные. – Фима кивнул на Катю, Вилли Ригеля, Гектора, дежурного Ухова, Патриота Абрамыча, горестно внимавшего пылкой речи патрона. – Они поймут.
Он достал из кармана пиджака заветную коробочку с кольцом от Тиффани. У него отобрали при аресте шнурки, галстук, запонки. Но коробочку оставили.
– Я у ваших ног, – сказал Фима Кляпов хрипло. – При свидетелях я прошу вас, Герда, стать моей женой. – Он достал кольцо с бриллиантом. – Вы выйдете за меня?
Она смотрела на него. Потом медленно сняла очки. Протянула свои тонкие руки сквозь прутья решетки, положила ему на плечи. Обвила его шею руками и притянула к себе, к решетке.
Поцеловала его.
А потом сама – как истая феминистка – взяла помолвочное кольцо от Тиффани и надела на палец.
– Тебе велико, – прошептал Фима Кляпов.
Поцелуй. Долгий… сладкий…
Катя, Гектор, Вилли, Ухов, тащивший за собой упиравшегося Патриота Абрамыча (тому было любопытно посмотреть), покинули ИВС.
– Откройте камеру, – шепнул Вилли Ригель конвойным.
– Ключи у начальника ИВС, он на обед пошел на угол за пирожками. – Те развели руками. – Как только вернется, отопрем.
– Желаю вам обоим счастья! – Гектор с порога ИВС отсалютовал им. – Когда свадьба?
– Через час, как освобожусь. – Фима Кляпов попробовал – крепка ли решетка. – Герда, а Ирочке как скажем?
– Скажем, что все как в сказке. Принцесса поцеловала тролля.
Поцелуй…
Глава 45
Ситуационная модель
– Это был трагический несчастный случай, бытовой, – произнес Вилли Ригель, когда они втроем вновь собрались в его кабинете. – То, что произошло тогда у них дома. Учительница про «Кладбище домашних животных» Кинга упомянула, но она не права. То, что случилось – даже по ее описанию – трагический несчастный случай. Отец оставил опасную бритву в ванной. Ребенок четырех лет схватил ее и…
– Петя убил своего близнеца! Женю! – Катя встала. Она не могла сидеть. Она поражалась их спокойствию и хладнокровию! Они оба говорили о таком деле, словно о какой-то бытовой краже или потасовке!
– Ребенок в четыре года не может совершить преднамеренное убийство.
– Он и старшего брата поранил, Вилли, – возразил Гектор. – Интересно, сам-то Петя Кабанов помнит все это? Или амнезия у него, память отшибло? Лесик точно помнил.
– Кабанова тоже все это помнит и знает. Такая трагедия! – Катя села, затем снова встала, заходила по кабинету. – Она… она мне ничего не сказала! Я ее спрашивала о причинах вражды между ее сыновьями. Она каждый раз уходила от ответа. Да, теперь с этой враждой все ясно. Лесик не мог простить брату убийства. Он его ненавидел! А Петя… Нет, Гек, Петя просто не может не помнить того, что сотворил. Ему ведь старший брат постоянно напоминал об этом своей ненавистью. А Петя брата ненавидел именно за напоминание, за память о чудовищном поступке. Пусть ему было всего четыре года, но это убийство!
– Поэтому дело и спрятали в архив Генеральной прокуратуры. Убийство ребенка, а никого не привлечешь. Решили похоронить всю эту историю. Предать забвению. И Кабанову не уволили из прокуратуры. Посчитали, видно, что ее вины в произошедшем нет, – сказал Вилли Ригель.
– Как они все там жили, в их семье, столько лет с таким грузом? – Катя волновалась все сильнее и сильнее. – Я представить себе не могу… Она же мать. И убили ее ребенка. А другой ребенок – убийца – рос на ее глазах. И брат его ненавидел и винил… А их отец…
– Повесился. – Гектор все смотрел в свой мобильный. – Только вот я не могу понять, почему?
– То есть как – почему? – воскликнула Катя. – Причина ясна. Бритва, оставленная им в ванной.
– Вы так считаете? Этого достаточно? – Гектор смотрел на нее.
– Да. Все случилось лишь потому, что отец по халатности оставил свою бритву в ванной, когда там были дети.
Гектор ничего на это не ответил.
– А Лесик словно с другой стороны перед нами предстает. С неожиданной для меня, – заметил Вилли Ригель. – Бросился защищать одного брата от другого. Был ранен. Терпел. В школе все это переносил… когда слухи, пересуды, сплетни… Я-то это хорошо знаю, каково, когда ты полный изгой в школе и сам толком не знаешь, за что. А потом он в один прекрасный день вошел в спальню родителей и увидел своего отца в петле… И этот мальчишка спустя годы, в свои тридцать четыре, по моему личному впечатлению и по рассказам всех свидетелей, которых мы с вами опросили, стал почти законченным подонком. Ребенка похитил, над другими издевался…
– Люди сложные создания, Вилли, – сказала Катя. – Я теперь лучше и Кабанову понимаю – ее фанатичную любовь к Лесику. Получается, что она единственная знала его таким, какой он был на самом деле. И любила его таким. И теперь понятна ее ледяная холодность к Пете… Она же мать. Другая просто отказалась бы от такого ребенка, сдала бы его в детский дом, а она…
– Если бы она сдала его в детский дом, рухнула бы вся ее служебная карьера, – заметил Гектор. – В прокуратуре простили ей трагический несчастный случай, но отказ от родного ребенка ей бы не спустили. Поэтому Петя рос в семье. А не в детдоме.
– И с асексуальностью его теперь все ясно, – продолжала Катя. – Доктор мне сказал – психологическая травма тому причиной. Убийство маленького брата! Шок… чувство вины… Но все-таки…
– Что все-таки? – спросил ее Вилли Ригель.
– Что-то здесь не сходится. – Катя и сама не знала, как это вырвалось у нее. Ведь всего пять секунд назад ей было все ясно!
– И мне так кажется. Гектор?
– Я пока помолчу. Катя, лучше вы расскажите нам о своих сомнениях.
– Это даже не сомнения, а… Что-то просто не сходится. – Катя снова заходила, как маятник, по кабинету. – Все словно всколыхнулось… и я сейчас вспоминаю… И что Кабанова говорила… И что мне говорил официант Хлопов в «Сказке» в самый первый приезд туда. Как развивались там события между ними…
– Все по порядку, а то я не врубаюсь, – попросил Вилли Ригель.
– Сначала про Кабанову. Она заявила мне: Лесик после встречи в ресторане с женой якобы должен был встретиться еще с кем-то. Она считала, что это были вы, Гек. Но это были не вы. Значит – либо Кабанова врала нам, либо говорила правду, и это был кто-то другой. Кто? Я все думаю об этом человеке. И что же я вижу? Лесика в последние дни перед смертью занимали две вещи – распри с женой Ульяной и… Гек, ваш наезд на него, шантаж с требованием доходов от компании.
Гектор мрачно усмехнулся.
– В сторону эмоции. – Катя подняла руку. – Не о моральной стороне этого наезда сейчас речь, о самом факте. Лесик вас очень боялся, Гек. Поэтому хотел вас нейтрализовать. Эти документы… что Кабанова заполучила, это же не сразу произошло. Так сразу их ведь не добудешь, не договоришься, даже через посредника. Я думаю, всю эту эпопею с документами начал Лесик. А мы уже пришли к выводу, что документы мог достать по своим каналам лишь Аристарх Бояринов. Тогда, возможно, именно с ним в тот вечер и должен был встретиться Лесик после ресторана.
– Получается, что Штирлиц Иваныч его прикончил? Так, что ли? – спросил Вилли Ригель. – Но зачем ему было убивать того, кто согласился платить за компромат?
– Вот именно. Убивать Лесика в тот вечер Аристарх причины не имел. – Катя помолчала. – Больше того – они в тот вечер так и не встретились. Доказательства тому – слова самого Аристарха, когда он искал подход к Кабановой, контакт с ней. Ведь документы уже были у него на руках, у посредника. А с Лесиком он в тот вечер не смог встретиться, потому что…
– Кабанов был уже к этому времени убит – это хотите сказать? – Гектор снова глянул на Катю.
– Да. И кто же у нас остается? Кто мог это сделать в тот вечер в столь краткий промежуток времени?
– Петя. – Вилли Ригель стукнул кулаком по столу. – Братец… С чего начали, к тому и пришли.