Последние слова он произнес, исчезая в толпе. Янго посмотрел ему вслед, сплюнул, подавляя желание догнать вендийца и врезать ему под зад ногой, и быстро пошел за повозку. Там тихо ржали лучники, пугая друг друга стрелами и пинаясь. Акробат внимательно оглядел каждого, особенно новичка, который веселился больше всех, и сделал знак подниматься на повозку. Затем он подхватил свой лук, проверил, хорошо ли привязаны к стреле разноцветные ленты, и вслед за остальными запрыгнул наверх.
Но была уже возле высаженного окна террасы, что зияло. Натянула на ладони рукава тренча, спасаясь от острых осколков, схватилась за раму, подтянулась, заползла и…
Вот она уже внутри.
* * *
– Все, все! Я его держу. Взял. Включи свет.
— Трудитесь во имя жизни, воюйте во имя жизни, и тогда Митра не оставит нас!
Голос Вилли Ригеля откуда-то из недр дома.
Этими словами король закончил свою речь. Затем он замер на миг и, не двигаясь с места, хотя должен был сделать шаг назад, махнул рукой. Паллантид, вдруг побледневший словно осеннее небо, схватил молоточек и резко ударил в гонг. Пелиас отвернулся.
В комнате вспыхнула настольная лампа. В ее тусклом свете Катя увидела дикий разгром – опрокинутая мебель, стулья, осколки стекла на полу, гнилые щепки. Упавший шкаф-шифоньер.
На повозках пяти балаганов лучники вскинули вверх свое оружие и стрелы, трепеща в воздухе длинными, широкими, разноцветными лентами, полетели к небесам, дабы напомнить светлому Митре об Аквилонии, что зовется жемчужиной Запада и желает мира и благоденствия…
В комнате ничком, уткнувшись лицом в пол, лежал мужчина в спортивном костюме – здоровый лоб. Над ним Вилли Ригель – пиджак с чужого плеча весь раскромсан, от шарфа тоже клочья. Он коленом прижимал задержанного к полу, выворачивая ему руку в болевом приеме. Рядом – Гектор Борщов, в его руках карабин. Белая рубашка в пятнах крови – он тоже порезался о стекло.
Толпа взревела. Тысячи глаз следили за полетом стрел, что, минуя лики Митры, плавающие над площадью, сгинули в голубой выси. И только акробат Янго из туранского балагана не смотрел вверх. Встав на одно колено, он наклонился над парнем, которого прислали гвардейцы, и удивленно вглядывался в его лицо.
– Катя, знакомьтесь. Это наш Горбатько, повешенный на свалке, – объявил он, проверяя обойму карабина. И поправляя галстук.
Как только ударил гонг, этот рыжий, подобно остальным, вскинул свой лук, но в тот же миг коротко всхлипнул и, так и не пустив стрелу, рухнул на деревянный пол повозки. Глаза его закатились, обнажив покрытые мутной пленкой белки; на углах рта пузырилась пена, а руки и ноги мелко и как–то прерывисто дрожали.
– Вы кто, блин, такие? – прохрипел Горбатько.
Янго поднял голову и растерянно оглянулся. Со всех сторон к ним бежали гвардейцы, и на их лицах он увидел отражение собственных чувств. Следом неуклюже поспешал какой–то толстяк в шутовском тряпье; плача и что–то крича, он расталкивал народ, а за его широкой спиной сюда же устремлялись смуглая женщина и несколько парней.
– Майор полиции Ригель, Староказарменск, не узнаете меня? Я вас допрашивал в больнице, – ответил Вилли. – А вы кого ждали?
Гвардейцы оттолкнули Янго и окружили тело рыжего. Тот уже не двигался. Блекло–голубые глаза его в красных ресницах мертво смотрели в небо, а из–под приоткрытых бледных, уже посиневших губ, виднелись мелкие ровные зубы.
– Полиция?! – Горбатько пытался повернуть голову. – Менты?!
— Мадо… — прошептал толстяк, опускаясь на колени рядом с телом рыжего. — Зачем…
– А ты кого ждал? – спросил Гектор. – Ну-ка, майор, уступи теперь мне место, здесь официальным путем ни хрена не добьешься… здесь по-другому надо.
Он приподнял его, на мгновение прижал к себе. Затем, взревев, швырнул его под ноги гвардейцам, прикрыл лицо пухлой рукой и тяжело поднялся.
Вилли поднялся, отпустил заломленную назад руку Горбатько. И в этот миг Гектор ударом ноги повернул задержанного на спину. А сам встал ему ногами прямо на грудь и ткнул стволом карабина в подбородок.
— Улино, это сделал он? — тихо спросил его соломенноволосый красавец.
– Слушай меня, Горбатько. Ты оказал вооруженное сопротивление сотрудникам силовых органов. Я тебя сейчас только за одно это могу пристрелить. И мне ничего не будет, потому что это вооруженное задержание. – Гектор нажимал дулом карабина все сильнее под подбородок здоровяка. – Выбирай – или говоришь все нам, или пуля. И до трех даже не считаю. Три-четыре…
– Я все скажу! Убери ствол!
В полном молчании шуты смотрели на маленькое, тощее, покрытое побледневшими кровоподтеками от недавней драки тело Мадо. Губы его, искривленные то ли смертью, то ли жуткой улыбкой, застыли так навсегда. Скрюченные пальцы правой руки крепко держали стрелу, которую осторожно, стараясь не коснуться наконечника, вынимал сейчас молодой розовощекий гвардеец.
– Кто тебя повесил в лесу за ноги у свалки?
– Не знаю! Я его не видел!
— За мной, псы… — не ответив красавчику, хрипло пробормотал толстяк, грузно переваливаясь через край повозки.
– Как это не видел? Когда он тебя вешал там?
– Меня сзади ударили. Я не знаю, что было дальше. Очнулся в лесу – темно. Фонарь светит. И он мордой меня в землю, как вы. Он даже не разговаривал со мной!
Лицедеи, опустив глаза, словно боясь увидеть последний раз мертвое тело собрата, друг за другом соскочили на землю. Посмотрев им вслед, рослый гвардеец пожал плечами, ногой скинул шута вниз, потом спрыгнул сам и, ухватившись за рыжие волосы, поволок труп через толпу, в ужасе расступавшуюся перед ним.
– Как это?
– Сунул под нод нос лист бумаги, а там вопрос написан. Я даже голоса его не слышал! Бил меня по спине ногами. Потом опять звезданул по затылку. Я очнулся уже вниз головой. Закричал.
Янго, который так ничего и не понял, глубоко вздохнул: пора продолжать представление, хотя теперь уже вряд ли удастся что–нибудь заработать…
– О чем были те вопросы?
* * *
– Я… я не хотел… черт меня дернул… я не хотел!
— Ты видел его, владыка? — возбужденно спросил Конана Пелиас.
– Что ты сделал? – спросил Гектор, надавливая ему ногой на грудь, а стволом карабина под подбородок. – Что? Это касается ребенка Герды Засулич?
— Видел…
– Да! Но я клянусь… я не хотел… я сам не знаю, как… на деньги польстился. И потом он мне сказал – с девчонкой ничего не случится плохого, просто мамашу ее до икоты испугаем! Заставим подчиниться.
— И узнал?
— Нет. Я мог бы поклясться бородой Крома, что никогда не встречался с этим парнем. Но если он хотел отправить меня на Серые Равнины… Не знаю, Пелиас… Я его не помню…
В любимых покоях короля был полумрак. Лишь в одном светильнике тускло поблескивал огонек, почти не освещая комнату. Тишина, особенно приятная после монотонного, ни на миг не прекращающегося гула Митрадеса, успокаивала, убаюкивала. Паллантид, усаживаясь рядом с королем и демонстративно вполоборота к магу, взял со стола кубок, наполненный красным офирским, и негромко произнес:
— Я думаю, государь, он и не был знаком с тобой. Просто ему нравилось убивать…
– Кто это тебе сказал?
— Но причем тут я?
– Он!
— Ты король!
– Кто он? – спросил Вилли Ригель. – Назови, кто.
— Мало ли королей… Пелиас был прав, скорее всего, когда–то я перешел ему дорогу и он ждал подходящего случая, чтобы отомстить.
– Кабанов… его за это убили! А я… я решил, что и мне не жить. Что все равно добьют, поэтому я уехал сюда… Я не вас, полицию, ждал! Я свою жизнь защищал!
— Ублюдок, — проворчал капитан. — Нашел подходящий случай — Митрадес!
– Алексей Кабанов и ты вместе похитили ребенка? – Гектор чуть отвел дуло карабина от его лица.
Все замолчали, наслаждаясь вкусом и ароматом старого вина. Но, может быть, причиной молчания троих мужчин за одним столом было не вино… Конан, все возвращаясь мыслями в прошлое, вспоминал голоса и лица, и чаще почему–то Королеву Черного Побережья — темноглазую Белит, да сурового мунгана Гарета, когда–то снявшего его с креста… Ему виделись и другие, но туманно, призрачно… Эти же — так ясно, будто сидели здесь же, с ним, как сидят сейчас Паллантид и Пелиас.
– Он меня склонял, денег обещал. Хотел, чтобы я кого-то нашел, напарника. Я намекнул кой-кому из наших… Но все отказались. Такое дело – ребенок, похищение. Я ему сказал – никто не хочет в такое ввязываться. А он – нужны двое. Тогда я сам с тобой это сделаю. Он мне велел найти машину – у нас есть такие… вроде как из угона. Я нашел. Мы к садику детскому приехали. Он остался в машине, а я…
Капитан Черных Драконов, сердце которого все еще громыхало в груди — узнав, что убийца сбежал и лишь каким–то чудом король остался жив, он едва не умер сам, — Паллантид не уставал проклинать собственную глупость, чуть не погубившую Конана. Он должен был сам, сам пойти к этому балагану! Уж он бы глаз не спустил с недоносков! И пусть бы рыжий хоть сгорел дотла на его глазах — он бы остался стеречь его кости…
– Ты забрал девочку из садика?
Пелиас задумчиво смотрел на свои холеные руки, словно в них надеясь найти разгадку. Кто был сей шут… кажется, Мадо? Откуда он? Что скрыло его от магического искусства? Вряд ли на эти вопросы когда–нибудь найдется ответ… Но то, что где–то там, далеко, в неведомых мирах, существует сила, несравнимая ни с какой магией — это он знал теперь совершенно точно. Впрочем, он и раньше был в той силе уверен, только не имел случая убедиться… Как странно, что он, маг, открывает для себя эту простую истину только сейчас и таким сложным путем, а для варвара, в жизни своей не прочитавшего и трех слов, она была непреложна. Недаром доверился суду Митры, порывшись в своем прошлом и, видимо, что–то там обнаружив… Но Пелиас был рад, искренне рад тому, что Конан остался жив. Почему–то ему нравился этот могучий синеглазый великан, беспрестанно поминающий Крома и даже на королевском престоле не оставивший своих прежних, не слишком–то милых привычек. Драться, браниться, пить… О, Митра, и за что ты любишь Конана-варвара?
– Да… сказал – мама задерживается, ждет ее. Она пошла со мной. Доверчивая, как кролик… Никто не видел нас, воспитательница по мобиле чатилась.
– И что дальше?
Солнце за окном уже клонилось к горизонту, озаряя комнату сквозь светло-красную занавесь багровым светом. Прищурившись, маг долго вглядывался в уплывающий шар, пока в глазах его не зарябили красные искорки. Тогда он обратил взгляд к Конану, улыбнулся ему и сказал:
– Я посадил девчонку в машину, Кабанов сказал – уезжаем. Он девчонке что-то наврал, а потом ей что-то вколол. И она уснула сразу. Сказал – накрой ее одеялом в салоне, не класть же в багажник, еще задохнется там. Мы уехали из города, мотались по проселкам. Потом он сказал – достаточно. И мы выкинули девчонку на остановке автобусной. Он ей мишку плюшевого сунул в руки.
— … Митра любит тебя, друг мой. Клянусь Кромом.
– Дальше.
ДАРЫ ЗИНГАРЦЕВ
– Он мне заплатил. А потом, уже через два дня… я выходил из машины… вечером – и меня сзади по башке! А дальше – как я вам уже сказал.
– Тот, кто тебя в лес к помойке увез, он был один?
– Я не знаю.
– Или двое?
Глава первая.
– Я не знаю!
– Это могла быть женщина?
Костер в ночи
– Нннет… впрочем, не знаю.
– А две женщины?
Катя глянула на Вилли Ригеля – э, куда нас допрос заводит…
– Не знаю я! Я ничего не видел! Как увидишь, если морда в землю впечатана? Видел эти листы бумаги с вопросами про ребенка. Он точно знал, что это я. Но он хотел узнать, кто еще был со мной. Имя требовал, как вы.
«Милостью Митры Жизнеподателя король и властелин Зингары Кратиос Третий — единокровному брату своему, благородному принцу Римьеросу, герцогу Лара. Брат мой! Сим письмом отрываю тебя от беспечных забав в твоем домене и призываю в столицу по делам государственной важности. Единственному тебе могу я доверить исполнение задуманной мною затеи, ибо кроме явных целей будут у нее и тайные, о коих никто, кроме нас с тобой, знать не должен. Знаю я, что, проводя время за охотами и балами, не слишком вникал ты в дела нашего государства, но сие не заботило и не огорчало меня, покуда ты был молод. Нынешним же летом исполнилось тебе двадцать три года, и потому решил я, что на-стала тебе пора оправдать высокий титул герцога Лара и принца крови. Вспомни, как трепетало твое сердце, когда Орнадо, благородный Магистр Ордена Воителей Света вручил тебе рыцарские шпоры. Какой отвагой дышало лицо твое, — а ведь тебе было всего двенадцать лет! И я подумал тогда: «Вот стоит передо мною сын моего отца, истинный принц и рыцарь!» Но до сих пор Судьба не предоставила тебе возможности облагородить тот дар никаким подвигом во славу Ордена и лучезарного Митры. Но теперь наконец спекалась цель, достойная тебя, твоего титула и имени…»
– И ты раскололся, сказал? – продолжал Гектор.
– Да, да! Он написал – твои похороны! И потом он про меня все равно уже все знал, ему про меня было известно. Он имя сообщника требовал. Я сказал, что это Кабанов. Мажор-помоечник.
– А откуда ему про тебя было известно?
– Наши продали. – Горбатько стиснул зубы. – Я ж намекал кое-кому из наших… они меня и продали… он, видно, заплатил, чтобы узнать.
Гектор убрал карабин и сошел с поверженного, словно с пьедестала.
– Доставай наручники, – сказал он Вилли Ригелю. – Остальное в отделе дожмем с ним. Катя, вы наша муза жесткого дознания! А не хилую ночь мы провели вместе с вами? Будет что вспомнить, правда?
– Вовек, Гек, не забуду. – Катя прислонилась к стене.
В боевиках героини обычно сползают по стенке вниз на пол, заливаясь слезами облегчения, умиления… Но она, как ни странно, держалась сейчас на ногах крепко.
Глава 26
Любовник
Вернулись со знатным трофеем – Горбатько в Староказарменск уже в шестом часу утра. Весь путь обратно Вилли Ригель вел сложные переговоры по телефону с Химкинским УВД – те под вой сирен опоздали к месту стрельбы на Сходню. Ригель объяснял: так и так, задерживали вооруженного фигуранта на вашей территории. Тысяча извинений за причиненное беспокойство. Катя попросила Гектора Борщова высадить ее у отеля – надо отмыться и привести себя в порядок после «жестких дознаний». Они уехали в отдел, а она пошла к гостинице, но внезапно вспомнила, что сумка с запасными вещами (она всегда теперь возила с собой небольшой баул, когда отправлялась в командировку в районы Подмосковья) у нее не в номере, а в багажнике «Смарта». Пришлось плестись самой к отделу, забирать сумку и возвращаться назад.
Когда она уже возвращалась к гостинице (там все еще спали, даже дежурный на ресепшен), ее обогнала черная иномарка, остановившаяся у отеля. Катя не обратила на нее внимания. Пересекла стоянку отеля, как вдруг…
Визг тормозов где-то сзади. Катя оглянулась – еще одна машина резко затормозила на углу отеля. Из нее выскочила женщина – брюнетка с распущенными волосами, закутанная в шерстяной пестрый кардиган от Этро. Она устремилась к отелю, полы кардигана распахнулись – под ним лишь синяя шелковая комбинация, на ногах мюли из бархата, которые почти слетали при беге.
Катя узнала Ульяну!
И сразу остановилась, скользнула за внедорожник, припаркованый на гостиничной стоянке.
Ничего себе мизансцена! Покинутая ради «государевой службы» своим ветреным любовником из Трои пылкая вдова – полураздетая, неудовлетворенная, пышущая страстью – рано утром разыскивает его с фонарями в отеле! А Гектор уехал вместе с Вилли Ригелем и задержанным в отдел. Наверное, и на звонки ее заполошные там не отвечает. И на мейлы призывные. А она бесится. Может, думает, он ей лжет? И с кем-то резвится в утренние рассветные часы?
Катя понимала, что грех подглядывать, но в данной ситуации ничего не могла с собой поделать – ее душил смех. Хотя, в общем-то, все это очень серьезно… Потому что пылкий любовник Ульяны – тоже один из первых кандидатов в подозреваемые в убийстве ее мужа. Хотя теперь, после признаний Горбатько, здесь много всяких самых разных вариантов. Однако…
Ульяна добежала до отеля. Катю в ее укрытии она не заметила.
– Ты не можешь так просто уехать! – воскликнула она и…
Что есть силы стукнула по стеклу кулаком ту самую черную иномарку, которая остановилась у отеля.
Катя замерла. А это что еще такое?
– Оставь тачку в покое, стекло мне разобьешь, – из машины вылез высокий статный парень в джинсах и белом свитере.
Катя узнала Аристарха Бояринова!
– Ты не можешь, не можешь вот так уехать, сбежать… бросить меня сейчас. – Ульяна придвинулась к нему, прижимая его всем телом – бедрами, грудью к борту машины. – Зачем ты так со мной?
– Не делай мне сцен на улице. Теперь гонки за мной будешь устраивать на авто? Я тебе все сказал. Все объяснил. Чего ты приперлась? Преследуешь меня? – Голос у Аристарха был усталый, снисходительный, слегка презрительный.
Таков был стиль его братца. Пространнейшее послание, полное туманных намеков и красивых фраз — и ничего о сути. Уясни он еще из письма, что его ожидает, принц, вероятно, тянул бы с ответом, как мог, или вовсе отказался бы приехать в Кордаву. Римьерос сплюнул в сердцах. Иногда на беду, иногда на счастье, но юный принц Зингары обладал превосходной памятью на все, что когда-либо увидел записанным на бумаге или пергаменте. Уже не менее года прошло с того дня, как получил он это письмо, но до сих пор помнил каждое его слово — как помнил все письма, записочки, свитки и книги, прочитанные им. Последних, впрочем, было не много — принц Римьерос не был поклонником литературы — ни духовной, ни светской. Вырвавшаяся из руки ветка хлестнула его по лицу, и он грязно выругался. Нергал раздери его братца, светлейшего короля Зингары и Каррских островов! Но королям не говорят «нет», будь они хоть трижды братья. Даже когда они отсылают тебя с «делом госу-дарственной важности», а по сути — удаляют от двора на два с лишним года. Что он почуял, и почуял ли что-то, когда избрал именно Римьероса для этого похода? Хотя поход и в самом деле можно было приравнять к подвигу: отвезти императору Кхитая ценный дар, пройдя Великим Путем Шелка и Нефрита, через внутреннее море, степи и джунгли. Самые отважные из купцов Запада водили караваны в страны сказочных богатств, что лежат за морем Вилайет, но ни разу не бывало в тех краях королевских послов.
– Потому что я тебя люблю! И я не могу понять причину… Ты меня бросаешь?
По правде сказать, прежде в том к нужды особой не было — ну кому какое дело при дворе до тех дальних краев, рассказы о которых напоминают скорее сказки, какими балуют няньки на ночь детей, краев столь далеких, что и поверить в их существование было бы трудно, когда бы ни товары, что привозили порой купцы. Тончайшие шелка, расшитые диковинными птицами и драконами, лаковые шкатулки и украшения, ценившиеся куда выше того золота, что пошло на их изготовление. Но то дело торговцев — и женщин, радующихся подоб-ным безделицам. Для короля же дальняя держава, на которую и войной идти бессмысленно, и союз заключать особого проку нет, никогда не представляла интереса.
– Я тебе уже все сказал.
– Ты меня бросаешь сейчас? После того, что случилось? После всего, что мы прошли с тобой вместе?
Так было всегда. До недавнего времени.
– Я тебе не навязывался. – Он смотрел на нее с высоты своего роста. – Ты сама этого желала.
– И ты желал! Ты меня добивался. Ты меня хотел. Ты всего добился. Я тебе все отдала! Всю себя без остатка. Такое ради тебя терпела, а ты…
Но теперь новый правитель Зингары пожелал отметить и возвысить свое королевство в глазах правителей востока. Так, по крайней мере, объяснил он брату при встрече.
– Не кричи, нас могу услышать, – процедил он.
– Объясни мне, почему! Почему ты вышвыриваешь меня сейчас, как собаку?
«Возглавлять посольство должен непременно принц крови, — возбужденно рассуждал Кратное Третий, расхаживая по огромному, пустому и потому гулкому тронному залу. — Такой случай выпадает раз в сто лет. Ты пойдешь не как проситель к государю, а как член королевского дома к равному себе, с даром не столько ценным, сколько значимым. Мы нашли эту редкость случайно, советники наши утверждают, что Император Кхитая будет рад подарку. А если вручит этот подарок не кто-нибудь, а брат короля, он будет не только рад, но и польщен. Ты понимаешь? И караваны потянутся не куда-нибудь, а в Кордаву. О, мы поставим наконец на место этих проныр-аквилонцев, всюду желающих сунуться первыми! Да и аргосские бандиты искусают себе все локти…»
– Не унижайся. Будешь потом жалеть.
Римьерос хорошо знал своего царственного брата. Когда тот начинал говорить вот так — слишком воодушевленно и громко, — это, как правило, означало, что имеется у венценосца некая тайная мыслишка. И выспренние речи были призваны утаить истину от невнимательного слушателя.
– Уже жалею! Что связалась с таким подонком!
– Все, хватит с меня. – Он оттолкнул ее от себя и направился к отелю.
Принца, однако, при всем желании едва ли можно было счесть наивным и неискушенным придворным. Слишком долго он жил при дворе, слишком долго варился в бурлящем котле интриг. И, наконец, слишком хорошо изучил зингарского венценосца. К тому же, был он отнюдь не без греха — и потому, едва заслышав о предстоящем ему пути на край света, облился холодным потом: что могла означать эта ссылка на несколько лет? Неужели братец и в самом деле разнюхал что-то? Но готовящийся заговор только-только начал обретать форму, в планы герцога Лара было посвящено от силы трое человек, и за каждого из них принц мог ручаться как за самое себя… Или и впрямь правдивы слухи, что король Зингары не гнушается и черной магией, если хочет добыть интересующие его сведенья? Не зря же отирался при дворе тот стигиец-изгнанник.
Катя подумала – он жил не в гостинице, как Гектор. А где же он жил все это время? Из Москвы приезжал в Староказарменск, как многодетный многосемейный Эпштейн? Или же эти дни после убийства Лесика он жил у нее… Так вот кто настоящий любовник Ульяны… А я-то ворона… Эх, права прокурор Кабанова, когда говорит «много вы понимаете!»
Камешки с грохотом посыпались у него из-под ног, и Римьерос поднял голову. Побледнев, он отскочил назад: под ногами у него внезапно разверзлась пропасть. В задумчивости он не заметил, как подошел к краю обрыва. Сделай Римьерос еще шаг, и Зингара никогда бы больше не увидела своего возлюбленного младшего принца.
– Постой, не уходи! Ну, давай поговорим, а? – Ульяна забежала вперед – и точно, как собачка. Схватила его за руку. – Ты сердишься на меня… Ох, какой же ты красивый, когда вот так гневаешься… Хочешь ударить меня? Ну, ударь… Скажи, что я тупая сука… курва сочинская…
— Однако темнеет, пора возвращаться, — сказал он вслух, когда сердце снова забилось более или менее ровно. Свернуть себе шею в здешних диких местах отнюдь ему не улыбалось.
– Я не твой муж. – Он пытался высвободиться. – Это он тебе комплименты отвешивал. За что, в общем-то, и схлопотал.
Какие бы планы ни питал в отношении брата Кратное, принц отнюдь не собирался облегчать ему задачу.
– Поцелуй меня! – Ульяна обвила его шею руками. – Возьми меня прямо в тачке своей, как раньше.
Впрочем, несмотря на то, что король явно не опечалился бы, если бы Римьерос и в самом деле не вернулся домой, он не мог отправить брата на верную смерть. К тому же младший был любимцем королевы-матери, и уж она постаралась проследить, чтобы ее отпрыск в пути ни в чем не испытывал недостатка — в том числе и в мудрых советах опытного воина.
– Ты спятила, что ли? – Аристарх снова оттолкнул ее от себя. – Слушай, мне надо в отель заселиться, а потом на работу. В отличие от тебя я работаю, понимаешь? За кусок хлеба пашу в поте лица.
Поэтому принц Римьерос, герцог Лара, лишь возглавлял посольство, а войском на марше командовал барон Марко да Ронно, старый воин и бывалый путешественник. Он распоряжался припасами, снаряжением, высылал людей вперед на поиски стоянок и просто разведать местность, распределял обязанности на каждый день и при этом умудрялся присматривать за своевольным, заносчи-вым юношей не хуже, чем за собственным сыном.
– Это потому что у меня теперь денег нет? – спросила Ульяна, размыкая руки у него на шее. – Поэтому ты меня бросаешь?
Обычно он не отпускал принца охотиться без свиты, но иногда на Римьероса что-то словно находило, он становился угрюм и сумрачен. В таком настроении он мог велеть выпороть пажа только за то, что тот не долил вина в кубок, боясь расплескать его, подавая принцу.
– Ульяна, я тебе уже все сказал.
Барон выжидал день, а затем наутро небрежно говорил Римьеросу: «Вчера на озере, купая лошадей, конюшие видели стаю голубых цапель — они полетели к северному берегу. Какие прекрасные, должно быть, это птицы!» Или: «Говорят, в здешних лесах водятся летающие белки. Можно ли верить таким глупостям? Я до сих пор не видел ни одной, а вы, сударь?» И Римьерос брал лук и кинжал, велел седлать коня и уезжал в лес или на озеро — на весь день до позднего вечера. Возвращался он с пышным голубым плюмажем на шляпе или тушкой диковинного зверька. Принц недаром славился как самый искусный охотник во всей Зингаре.
– Поэтому… по глазам вижу. Думал – богатая дура. И унаследует после все. И вдруг такой облом. Аристрах, но у меня… у меня есть драгоценности! Есть бриллианты… Лесик мне дарил. Дорогие вещи!
Пробродив в одиночестве день, он обычно успокаивался — на какое-то время.
– Это оставь себе на шпильки. Мне мелочовка не нужна.
– Тебе компания была нужна, недвижимость. – Ульяна кивнула головой. – Думал, все мне достанется, когда… когда муж на тот свет… А без денег я тебе, выходит, не интересна.
Римьерос взобрался на каменистый холм, вздымавший лысую макушку над морем деревьев — но ничего не увидел. В этот день неудачи преследовали его одна за другой: подстреленная оленуха свалилась в пропасть, принц в азарте погнал за ней коня — и едва не сорвался сам. Наверное, не стоило так рисковать, но он преследовал добычу с полудня до заката, пока наконец не ранил, и ему жаль было бросать трофей, доставшийся с таким трудом. Лесная королева была белой, словно свежайшее молоко или снег на вершине горы, и Римьерос уже предвкушал, как привезет ее в лагерь под восхищенные взоры молодых дворян и челяди. Но белая оленуха не желала даваться в руки — ни живой, ни мертвой.
– А какое будущее нас ждет? – бросил Аристарх зло. – Ты к шикарной жизни привыкла, в Монте-Карло ездить. Я тебя обеспечить так не могу. Раньше мог, когда… У меня братан в тюрьме лет на двадцать завис, деньги, что в семье были, конфисковали, из конторы меня выгнали, карьеру сломали. Какое будущее нас с тобой ждет? И у тебя нет ни гроша. Чем ты займешься? Что ты умеешь? Опять начнешь петь в ночных клубах? Или в отеле на пианино бренчать? А в стриптиз тебя уже не возьмут – возрастной ценз!
Рухнувшего наземь коня принцу пришлось добить: он охромел на обе передние ноги и только захрипел, когда Римьерос попытался заставить его подняться. Проклиная свое неизменное невезенье — упустить такую добычу! — принц кое-как выбрался из ущелья и пошел в сторону лагеря, вспомнив, что устал и голоден.
– Подонок!
Невеселые мысли сменяли одна другую в его темноволосой голове; весь во власти своих дум, он шел почти наугад, руководствуясь чутьем охотника, никогда прежде его не подводившим. Но то ли он слишком увлекся погоней, то ли попал в заколдованное место — даже с холма не мог разглядеть он излучины неширокой реки и дымки лагерных костров. Во все стороны, сколько хватало глаз, простиралось зеленое море джунглей с редкими островками таких же холмов. Римьерос понял, что заблудился. Небо было еще светлым, но с заходом солнца под пологом леса сгустились сумерки, и каждая лиана стала казаться притаившейся в листве змеей, а каждый резкий крик обезьян, устраивающихся на ночь, — воплем неведомого и невидимого в чаще существа,
– Только и умеешь, что оскорблять.
– Подонок, я тебе все отдала! Мужу изменяла ради тебя! Постой… погоди… куда ты уходишь… Аристарх, подожди!
Римьерос, бранясь и поминая всех демонов Кхитая, пробирался сквозь заросли. Не то чтобы он боялся остаться один ночью в лесу, хоть и был почти безоружен, вовсе нет. Просто даже в походе он предпочитал спать на пуховиках и вкушать пищу, приготовленную лучшим поваром, специально прихваченным с собой из дома.
– Начерти пока парочку формул, – тоном записного фон Штирлица бросил через плечо Аристарх Бояринов.
— В конце концов, есть же тут поблизости деревушки этих узкоглазых, — пробормотал он. — Только вчера мы проехали две или три. За любой из моих перстней они зарежут собственных детей мне на ужин.
Он легко взбежал по ступенькам на крыльцо отеля. Начал звонить, стучать. И скрылся за дверью. Ульяна осталась одна посреди пустой улицы – фигура в серых сумерках. Вдова, покинутая любовником.
Небо темнело, внизу, под пологом леса, становилось душно от аромата цветов. Зингарское войско уже не первый день шло сквозь джунгли, и Римьерос знал, что можно себе позволить в этих лесах, а что нельзя. Он знал, что опасно пробовать съедобные на вид и ароматные плоды, и что чем сильнее запах цветка, тем вероятнее, что он окажется ядовитым.
Потом она села в свою машину и умчалась.
Один из оруженосцев уже поплатился жизнью за свое любопытство: он пожелал поближе рассмотреть венчик гигантского соцветия — его даже нельзя было назвать цветком, скорее это было какое-то пышное алое облако, спустившееся на землю. Но едва человек оказался рядом, облако словно всосало его в себя, сжалось и скрылось за множеством плотных, мясистых зеленых лепестков.
Катя в номере, пока приводила себя в порядок, принимала душ, причесывалась, переодевалась, все размышляла об увиденной сцене. Значит, это Аристарх… Штирлиц… Он все это время держался в тени. Не высовывался. А оказывается, именно он играет во всей этой истории, возможно, самую главную роль.
Явившись со стаканом кофе, купленным по дороге в кафе, в половине девятого в отдел, Катя, как ни удивительно, именно с ним первым и столкнулась в коридоре. Штирлиц Иваныч, переодетый в синий деловой костюм, при галстуке, шествовал с ноутбуком в кабинет «троллей».
На приглушенные вопли товарища сбежалось трое или четверо мечников из свиты. Обнаружив с изумлением, что крики исходят из огромного бутона на толстом стебле, они принялись рубить его мечами. Но когда они наконец справились с хищным растением, из раскрывшегося бутона вывалились только безобразные обглоданные останки, облепленные какой-то желто-зеленой слизью с резким тошнотворным запахом. Слизь задымилась, испаряясь, и зингарцы в ужасе бежали от страшного места, даже не забрав тела.
– Что за типа привезли? – спросил он у Кати. – Не знаете?
Держась едва заметной в темноте звериной тропы, Римьерос вскоре вышел к новому безлесому холму. Поднявшись на вершину, он огляделся в надежде увидеть огни если не лагеря, то хотя бы деревни.
– Задержанного.
Он судил о Кхитае, западную границу которого их войско миновало два или три дня назад, по своей стране, и полагал, что между селениями, раз уж они начались, не может быть больше дня пути. На самом же деле в той гористой, поросшей лесами, а местами заболоченной местности, в которой они оказались, спустившись с гор, отдельных селений не было. Деревушки жались друг к другу по две, три или четыре, и до следующего такого очага человеческого жилья можно было идти и три дня, и неделю.
– Носятся с ним. Кстати… можно вас на пару слов?
Великая Поднебесная Империя была несравненно больше маленькой Зингары.
– Да, слушаю вас, Аристарх.
Она подумала – он впервые к ней обращается. Возможно, он заметил ее у отеля, когда она подслушивала? Он – не Ульяна, он в разведку готовился поступать, такие все подмечают, все видят.
Щуря темные глаза, Римьерос вглядывался в мерно колышущееся море деревьев. Быть может, ему только почудилась тонкая белесая ниточка дыма, поднимающаяся из долины у реки? Но порыв ветра донес до него слабый запах дыма, и зингарец, просветлев, зашагал в ту сторону.
– Вы ведь здесь человек Кабановой? – спросил Аристарх Бояринов.
– В каком смысле – человек Кабановой?
Костер означал человека, пусть даже желтолицего и узкоглазого. Это могли быть ночующие в чаще лесорубы или странствующие монахи, которых его войско уже не раз встречало на дороге — пестрые стайки улыбчивых бритоголовых кхитайцев, чье сходство с диковинными птицами усиливалось отрывистой, то ли щебечущей, то ли мяукающей речью.
– Работаете на нее.
– Я работаю на Главк. Я криминальный журналист. Клавдия Порфирьевна просила меня помочь ей в розысках убийцы ее сына.
Но кто бы ни были хозяева ночного костра, принц был уверен, что сможет с ними договориться. Как он уже сумел заметить, уважение к важным особам граничило здесь с поклонением: едва завидев на дороге пышную процессию посольства — лошадей в разноцветных попонах с яркими гербами, сияющую на солнце сталь и позолоту оружия и лат, окрашенные в алый цвет перья и конские хвосты на шлемах — едва завидев все это великолепие, местные жители останавливались и принимались усиленно кланяться, а если к ним обращались с просьбой, — выраженной, чаще всего, на языке мычания и жестов, поскольку ни одного из западных наречий эти крестьяне не понимали — они со всех ног бежали исполнять ее, даже толком не уяснив, в чем она состояла.
– Это так у нас теперь называется, да? – Он смотрел на нее холодно, оценивающе.
До костра оказалось несколько дальше, чем он предполагал, глядя на него с высоты холма. Но вот наконец, злой и исцарапанный, он вырвался из кустарника на небольшую прогалину.
А она подумала – красив, как бог. Недаром Ульяна все из-за него забыла. Лицо породистое, но столько презрения и превосходства. Несмотря на всю красоту, он напоминает рептилию. Может, именно таких и берут в разведчики и контрразведчики?
Посреди поляны горел костер. У костра, спиной к Римьеросу, сидел человек. Одна Больше, насколько сумел разглядеть в темноте принц, на поляне не было никого.
– Называйте как угодно, Аристарх. А прокурору Кабановой интересно будет узнать о вас. Вы ведь любовник ее невестки.
Это было бы только к лучшему, если бы не одно загадочное обстоятельство. Сидящий у костра был хайборийцем, а не уроженцем Востока — достаточно было взглянуть на его широченные плечи и масляно поблескивающую в свете костра бронзовую кожу обнаженных рук, длинных и мускулистых. Что он мог делать здесь, один, в этих чуждых краях вдали от обжитых мест? Это было более чем странно — а потому Римьеросу невольно чудилась в безмятежно устроившейся у огня фигуре скрытая угроза.
– Ну, она-то, если бы захотела, и без вас это узнала. – Он усмехнулся. – Я бы сам ей признался. Но это все уже в прошлом. Это не важно.
– Неужели? Любовники порой убивают мужей и соблазняют вдов в расчете на богатое наследство. Прокурор Кабанова все версии учитывает.
Пользуясь тем, что незнакомец, похоже, не заметил гостя, ибо даже не обернулся на шум в кустах, зингарец с жадностью разглядывал его, пытаясь понять, что за человек перед ним, а еще больше — принюхиваясь к доносящимся от костра восхитительным запахам жаркого. Римьерос невольно сглотнул слюну. Кем бы ни был этот человек, он не откажет в приюте почти соотечественнику»
– На фиг мне было Лесика кончать? – снова холодно усмехнулся Аристарх – Штирлиц Иваныч. – И без меня охотников хватало. Не записывайте меня в убийцы. Зря время потеряете.
От костра внезапно донесся смешок.
– А вдруг нет?
— Если хочешь есть — подходи и садись, а не бурчи животом в зарослях бамбука, словно двуцветный медведь пан-да, — услышал Римьерос веселый низкий голос, говоривший по-аквилонски.
– Зря, зря. Мы с вами профи. Зачем лгать друг другу? Вы здесь человек Кабановой. Я хотел спросить у вас. Как она вообще?
Справившись с первоначальным изумлением, принц недовольно нахмурился: мало того, что его появление заметили, незнакомец каким-то образом тут же вычислил, что его гость — не кхитаец, раз заговорил с ним на самом распространенном на западе языке.
– То есть?
Между тем чужак не только не вскочил на ноги, но даже не обернулся, по-прежнему сидя к принцу спиной. Римьерос горделиво выпрямился и подошел к костру с достоинством, какое присуще всем истинным царедворцам. Обидные слова о медведе он решил пропустить мимо ушей.
– Она договороспособная?
– Насчет чего?
— Да пребудет с тобой милость Митры Жизнепода-теля, незнакомец, — церемонно произнес он с кивком, означающим приветствие. — Я и в самом деле пробродил в лесу весь день и проголодался. И если…
– Насчет всего, что интерес представляет и оперативный, и семейный.
– Наверное. Я не знаю. – Катя не понимала, к чему он ведет, боялась ошибиться.
Хозяин костра поднял на него смеющиеся синие глаза.
– Она вас на коротком поводке держит.
– Что вы этим хотите сказать?
— Ну конечно, зингарец, Кром меня разбери! Кто же еще будет так многословно отвечать на простое приглашение поесть! Садись, садись, не криви губы. Кто ты таков и как здесь оказался?
– А то, что у нее и для вас тоже все строго дозировано. – Аристарх Бояринов смотрел на Катю уже презрительно. – Вы о ней вообще хоть что-то знаете, кроме того, что она вам сама рассказывает?
Говоря все это, он нагнулся вперед и принялся поворачивать над жаркими угольями несколько тонких вертелов с насаженными частями какой-то дичи.
– Я… конечно, знаю!
— Ты ведь не побрезгуешь козлятиной? Малыш был еще совсем сосунок, мать его завалило камнями, он мыкался вокруг, так что пришлось их добить.. Знай я, что нынче у меня будут гости, зажарил бы обоих.
– Ну, например, то, что ее муж повесился?
Римьерос, несколько шокированный в первый миг таким запанибратским приемом, оправился и, усмехаясь, проговорил:
– Ее муж? Врач-офтальмолог?! Она говорила – он болел и умер…
— Сойдет и козлятина. Незваному гостю не пристало привередничать. Хотя, конечно, будь я во дворце моего отца, покойного короля Зингары, я велел бы выпороть на конюшне того, кто предложил бы мне отведать этой пищи черни.
– Ее первый муж, врач-дантист. Отец Лесика и Петьки. Она всем говорит, что это был несчастный случай. А это был суицид. В архиве даже есть уголовное дело.
Он ожидал немедленной смены тона, быть может, даже смущенных извинений, но черноволосый синеглазый гигант только вздернул брови.
Катя не знала, что ему сказать. А он снова усмехнулся и почти дружески, снисходительно потрепал ее по плечу – эх ты, святая простота.
— Сто, да ты важная птица? Нынешнего короля Зингары, Кратиоса, я знаю; ты, верно, его брат? Который же из трех?
– Я так понимаю, что это было очень давно. – Катя наконец собралась. – А вы-то откуда это знаете, Аристарх?
– А где я раньше работал, по-вашему? В нашей конторе чего только не узнаешь, даже оставаясь за бортом ее. Связи-то не рвутся. И если насчет оплаты договоритесь, еще и не такое можно узнать. Так вы передадите ей?
— Я — принц Римьерос, герцог Лара, — веско сказал Римьерос и наконец сел, решив, что после объявления его титула ему уж вовсе не пристало стоять в присутствии этого человека.
– Что я должна передать прокурору Кабановой?
– Чтобы оставалась договороспособной. Или стала ею, сломав собственные стереотипы.
— А-а, Римьерос Безземельный! — отозвался хозяин со смехом. — Что ж, а я — Конан из Киммерии, и земли у меня еще меньше, чем у тебя, принц. Вот этот кусок, пожалуй, уже готов… Бери, не стесняйся. Здесь на всех хватит!
Глава 27
Принц вспыхнул, залившись краской до самых корней волос, рука его метнулась к кинжалу у бедра. Прозвище Безземельный он получил за то, что был четвертым ребенком в семье. До тех пор самое большее количество наследников мужского пола в семьях королей Зингары исчерпывалось тремя детьми, и то обычно двое из них не доживали до совершеннолетия — либо в силу частых болезней, либо благодаря клинку и яду, на кои не скупились придворные доброхоты. И потому когда родился четвертый сын, принц Римьерос, король был вынужден откупить у своих баронов хотя бы небольшой домен, ибо владения короны были уже распределены между тремя старшими братьями.
Шрам
Майоратами поступились только двое — дела их были так плачевны, что легче было продать отчие земли, чем содержать их. То, что получилось в результате объединения этих двух поместий, могло именоваться герцогством только в указе короля.
Катя размышляла – что это было? Попытка Аристарха шантажировать прокурора Кабанову? Или что-то другое? Некое предложение ей. Но только вот о чем?
Вскоре, однако, отважный Родерго, третий брат, погиб в стычке с аргосскими пиратами, и Римьерос уже предвкушал, что будет отныне именоваться «герцог Каррьяло», но нашлась девица, причем знатного рода, которая утверждала, что беременна от погибшего принца. И в результате долгого разбирательства герцогство, не уступавшее домену Гурралид, которым наделялся при рождении наследный принц, отошло какому-то трехмесячному младенцу и его ловкой матери. Она стала богатейшей женщиной в Зингаре, ибо старый король не мог нарадоваться на внука и всячески отмечал и задаривал невестку. И даже после смерти отца Кратное, воссев на золоченый трон в Верхнем дворце Кордавы, отказался оспаривать решение Единого Духовного и Светского суда.
Над Римьеросом, упустившем земли брата, потешалась вся страна. И стоило проехать тысячи бесконечных лиг, чтобы первый встречный у костра бросил тебе в лицо обидную кличку! Принц был уже готов затеять ссору, но тут вдруг расслышал имя, которым назвался его обидчик.
Ее отвлек шум у дежурной части. Герда Засулич с Петей Кабановым с утра пораньше явились в отдел с петицией об освобождении задержанных в палаточном лагере. Катя отметила – Петя впервые с момента смерти брата так открыто выступает на стороне экологического комитета спасения. Герда, поправляя на носу модные стильные очки, пыталась вручить петицию дежурному Ухову и требовала майора Ригеля – сюда, ну прямо немедленно, сей же час. За всем этим действом наблюдал Гектор Борщов. Костюмчик от Армани после жесткого задержания угодил в утиль – Вилли Ригель ссудил Гектора на время вещами из своего гардероба: черными спортивными брюками, серой футболкой и затертой черной косухой в заклепках, в которой гонял на своем старом мотоцикле. Байкерский прикид Гектору шел.
— Конан из Киммерии? — повторил он и наконец пригляделся к незнакомцу.
Двери отдела распахнулись: явился Фима Кляпов – как всегда, элегантный, одетый с иголочки, однако бледный и угрюмый. Катя заметила, что под глазами у него залегли тени. Узрев его, Герда сразу демонстративно повернулась спиной. Он к ней не подошел. Достал из кармана пиджака мобильный и стал что-то писать. Отправил. У Герды мелодично зазвенел мобильный в сумке. Она достала, глянула и… вернула мобильный в сумку.
Катю вдруг осенило – он ведь ей пишет! До чего дошло, а? Стоят в трех шагах друг от друга, и он ей шлет сообщение в мессенджере!
На вид хозяину ночного костра было лет двадцать семь-двадцать восемь, но прищуренные синие глаза могли принадлежать и сорокалетнему мужчине, и семнадцатилетнему юноше, в зависимости от того, смеялись они или смотрели с пристальным вниманием. Густые черные волосы беспорядочной копной лежали на плечах, лицо и руки гиганта пестрели старыми шрамами, что говорило об опыте многих сражений. Мышцы под загорелой кожей были так выпуклы, что казалось, будто шевелятся клубки змей. Сопоставив все увиденное с произнесенным именем, Римьерос от любопытства вмиг забыл о нанесенной обиде и выпалил:
– Вы обязаны принять петицию! – громко заявила Герда. – Смотрите, сколько народу подписало. По крайней мере, майор Ригель, творящий произвол, должен узнать, на чьей стороне общественное мнение!
— Не тот ли ты Конан, что под именем Амры-Льва держал в страхе все южное побережье Материка? Помнится, за голову этого разбойника была назначена изрядная сумма.
– Петиция – это не вредно, – пробормотал Гектор Борщов примирительно. – Могли бы почтой направить.
– Я подумала – может, и у вас здесь, в полиции, кто-то тоже захочет подписать. Совершить благородный поступок в защиту незаконно арестованных. Выразить свой гражданский протест. Может, вы сами подпишите?
— Пять полных мер золотых песет, — не без удовольствия кивнул означенный разбойник. — Но, как видишь, голова моя все еще при мне, хотя с годами иные назначают за нее все больше и больше.
– Легко. Давайте завизирую, – ответил Гектор тоном «настоящего полковника ФСБ». – Семен Семеныч, ручка найдется? – Он забрал у дежурного ручку, черкнул, обратился к Пете Кабанову: – Между прочим, из-за вас они сидят. Палаточный лагерь – ваша идея. Вы-то на свободе гуляете, а они, бедолаги, по десять – пятнадцать суток схлопотали.
— Уж не от рвения ли жаждущих таких наград бежал ты на восток? — усмехнулся Римьерос. — Но здесь нет морей, где бы мог ты проявить свой гений разбойника и мародера.
– Мы делаем все возможное, чтобы всех наших вытащить, – ответил Петя.
Синие глаза на миг недобро сощурились, изучающе глядя на принца. Римьерос уже решил, что вот теперь ссоры не миновать, но варвар широко и дружелюбно ухмыльнулся.
– И мы все знали, на что идем! – гордо заявила Герда. – Мы не боимся. Если кто-то думает, что нас можно запугать или остановить…
— Когда я был таким же мальчишкой, как ты, мо-лодой петушок, я тоже готов был вцепиться в глотку всякому, кто избирал меня мишенью для насмешек, — миролюбиво заметил Конан. — Таких, впрочем, со временем находилось все меньше.
– Между прочим, насчет благородных поступков, – прервал ее Гектор, – сегодня ночью майор Ригель по-крупному жизнью рискнул, чтобы задержать похитителя вашей дочки. Так что будьте в курсе, дорогая. И непременно подруге своей Лизе об этом скажите.
Поворошив уголья, он снял с костра один из вертелов и принялся за дымящееся, ароматное мясо. Видя, что Римьерос сидит неподвижно, напряженно выпрямив спину и уставив голодные злые глаза в землю, он с хорошо разыгранным недоумением поинтересовался:
Герда вспыхнула и сразу как-то смешалась вся. Словно слова растеряла.
— Ты не хочешь есть? Хочешь? Тогда почему не ешь?
– Давай я подпишу, – глубокий низкий баритон.
— Благодарю, — сдержанно отозвался Римьерос и потянул к себе другой вертел.
Фима Кляпов, не глядя на Герду, забрал у Гектора Борщова и ручку, и петицию.
В этот момент из коридора появились Вилли Ригель в форме и двое полицейских, которые вели в кабинет экспертов Горбатько в наручниках, чтобы сфотографировать его и откатать пальцы. Горбатько глядел в пол. Однако, проходя мимо Фимы Кляпова, который «визировал» петицию Герды, он внезапно вскинул голову, остановился. Застыл на месте, уставившись на широкую загорелую кисть Кляпова.
Мясо оказалось мягким и сочным, хоть и с душком, как показалось принцу, никогда раньше не пробовавшему козлятины, но знавшему с чужих слов, что это — еда самой низкой черна Впрочем, неприятный запах почти перебивался запахом дыма и смолы, шипящей на полусырых дровах.
– Шрам у него! – выпалил он хрипло, словно квакнул. – Гляньте – на руке! Я ж этот шрам видел тогда, в лесу, ночью, когда мне под нос бумаги с вопросами… Это ж он! Он меня там… Это ж шрам такой, примета… Он меня бил, спрашивал, потом за ноги повесил. Он и мажора-помоечника прикончил!
Конан украдкой следил за тем, как зингарец, стараясь сохранять на лице маску равнодушия, жадно кусает мясо, обжигая язык и губы.
Фима Кляпов медленно повернулся. Герда… она оперлась рукой на барьер у окна дежурки.
Киммериец искренне забавлялся, поддразнивая молодого задиру. И в то же время был рад увидеть на другом краю света человека из своего мира. Он был уже по горло сыт круглыми лицами с кожей всех оттенков желтого цвета.
– Это он меня повесил, а до этого выбил все про Кабанова! Насчет похищения вон ее девчонки! – выкрикнул Горбатько. – Вот же он – его убийца!
Утолив первый голод, зингарец, видимо, из чувства благодарности, стал чуть менее спесив и более словоохотлив. На вопрос Конана, что же все-таки делает зингарский принц крови в этих оставленных Митрой землях, Римьерос, кривя губы, ответил:
– А ты, гляжу, в ящик там у помойки не сыграл, – произнес Фима Кляпов хладнокровно. – Надо было петлю на шею тебе, мрази… Оплошал я с тобой.
— Везу драгоценный дар повелителю сказочного Кхитая. Если ты бродишь здесь поблизости, то уже слышал, наверное, о моем посольстве: отряд из трехсот человек не может пройти незамеченным.
– Так, значит, это правда? – спросил Вилли Ригель Кляпова.
– Да.
— Это тот, что стоит нынче ночью выше по реке? — отозвался Конан. — Так это твои воины? Не слишком ли много мечей у вас для мирного посольства?
– А по поводу убийства Алексея Кабанова?
Едва в голосе ночного хозяина снова послышалась насмешка, Римьерос выпрямился и сделался надменен.
– Я его замочил, – просто ответил Фима Кляпов. – Он на ее ребенка посмел покуситься. За такое и смерти мало. Я его сам. Потому что, – он повернулся всем своим массивным корпусом к Герде, – потому что он причинил вам боль, Герда. Заставил вас страдать. Потому что девочку украл, как последний подонок, чтобы вы больше не протестовали против его стройки. Чтобы согласились на его условия. Вот за это я его и замочил. А вам я скажу сейчас: мне от вас ничего не нужно. Если нет взаимности, нет ответного чувства – мне от вас вообще ничего не надо! И тюрьмы я не боюсь. Я вам желаю счастья, Герда, в жизни. Авось сыщете его с каким-нибудь ботаником-экологом, а не с таким, как я – бандитом и капером. А то, что вы меня прилюдно по морде отхлестали и обвинили в такой подлости, как похищение дочки, бог вам судья.
— Если ты не долетел сюда по воздуху, варвар, то должен знать, что путь через пустыни, степи и горы небезопасен. Я потерял в дороге всего пятнадцать человек, но мог потерять гораздо больше.
Он шагнул к майору Ригелю.
— Не сомневаюсь, — весело кивнул Конан. — Мне самому приходится постоянно одергивать своих приятелей, чтобы не лезли на рожон. Особенно Силлу — девчонку строптивую, вроде тебя Сагратиусу же все море по колено — особенно, если полна его фляга. Мы уж всякого тут перевидали — и змей, и хищных цветов, и черного лотоса.
– Идем, парень, в твои застенки. Сажай меня к этой ботве палаточной. Я чистосердечное признание тебе напишу.
Римьерос обеспокоенно огляделся.