Симона подала сигареты и спички и вышла. В дверях она незаметно оглянулась. В ярком свете очень сильных ламп мадам сидела одна, толстая, черная, и курила.

В общем-то, не внешность была определяющей для Фаины. Ей приходилось бывать с всякими. Деньги — вот мерило мужской красоты. А у Нарцисса они были. И ее заедало, что Речерской удалось подхватить этот денежный мешок. Чертова кукла. Пока Ксении не было на горизонте, у нее все шло как по маслу, ей все удавалось, но появилась та — и все полетело в тартарары. Началось с Дончарова и покатилось по наклонной. Она как будто нарочно появилась, чтобы разрушать благополучие Фаины.

Палия еще сильнее распалила себя злостью к Речерской. Где же эта кукла? Когда она появится? С Нарциссом не приехала. Придется ждать до победы.

Ксения не появлялась долгое время.

7. ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ

В салоне авто было душно, Фаина опустила стекла, чтобы проветрить, но духота не уходила. Девушка кляла машину без кондиционера. Допотопный век. В ней можно растечься, как плавленый сырок. А солнце палило, все больше нагревая кузов автомобиля.

Рассвет едва забрезжил, а Симона уже с величайшим нетерпением ждала дядю Проспера. \"Он вернется с первыми лучами солнца\", — сказал супрефект. Утро разгоралось. Десять раз выбегала Симона в сад, на то место, откуда открывалась дорога, и каждый раз ни с чем возвращалась назад.

Палия смотрела на людей, идущих по тротуару, с неприязнью, будто они были виноваты, что она сидела в этих душных «жигулях». Особенно раздражали молодые девушки, какие подъезжали на парковку в достойных авто и направлялись в салон красоты. Они как будто издевались, свысока смотрели в сторону ее машины и морщили носики. Спокойнее воспринимала женщин, нырявших в супермаркет и бегущих оттуда с пакетами, набитыми продуктами. Они, словно загнанные лошади, никого не видя, совали пакеты в багажники и торопливо покидали парковку.

Теперь она — как вчера, а вероятно, и сегодня мадам — не раз и не два взвешивала каждое слово супрефекта. Но, в противоположность мадам, ее не тревожили опасения за судьбу дяди Проспера. Она убеждена, что то, что сказал мосье Корделье, не пустое утешение. Ее гораздо больше беспокоили собственные тайные сомнения — как воспринял ее поступок дядя Проспер. Но она гнала их прочь. Она уверена, что дядя приветствует случившееся: весь город, судя по намекам мосье Корделье, правильно оценивает это событие и понимает его подоплеку. Но на вилле Монрепо думают не так, как в городе. У Симоны не выходят из головы тихие злые слова мадам, ее яростные несправедливые утверждения, будто только ненависть к дяде Просперу могла толкнуть на такое дело, и речи мадам черной паутиной опутывают чистую веру Симоны.

Все однообразно и примитивно.

Ожидание томило. Однако терпения ей было не занимать, она умела ждать.

Но вот наконец телефонный звонок. В мгновение ока Симона была у телефона. Да, это дядя Проспер. Он поздоровался, спросил, как там поживают на вилле Монрепо, разговаривал, как всегда. Симона была разочарована, она ждала каких-то особенных слов. Но, может быть, он считал неудобным открыто говорить по телефону, который контролируется немцами? Он ограничился несколькими общими фразами и попросил к телефону мадам.

Речерская предстала ее взору во второй половине дня. Все обыденно: подъехала крутая машина, водитель вышел, открыл пассажирскую дверь. Из нее выступила Ксения в сиреневом топе и темной юбке. Волосы рассыпались по плечам.

Симона позвала мадам, но мадам была уже тут. Забившись в угол прихожей, Симона ловила ее реплики. Мадам говорила односложно, из ее ответов мало что можно было понять, да и весь разговор был очень короток. Симона надеялась, что мадам расскажет, о чем шла речь.

У Фаины свело скулы: эта зараза катается в достойной красивой машине, а она вынуждена сжиматься в тесноте душных обшарпанных «жигулей». Однако больше всего ее поразило, что у Речерской был персональный водитель. Фаина не догадывалась, что Ксению просто подвез водитель одного из игроков в карты. Между тем, решив, что Речерская слишком высоко взлетела, Палия от зависти и ненависти готова была прямо в эту минуту заклевать ее насмерть.

— Как дядя? Все у него в порядке? — спросила она наконец сама, так как мадам молчала.

— Да, все в порядке, — ответила мадам.

Не отрывая глаз от Речерской, она пошарила рукой по соседнему сиденью, нащупала дамскую сумочку. Потянула ее к себе за тонкий ремешок, перекинула его через голову. Расстегнула сумочку, взяла пистолет, сдавила в ладони рукоять. Затем положила так, чтобы удобней было выхватить. После всего открыла дверь «жигулей» и вышла из машины. Так же красива, как Ксения, только с другой прической, другим лицом и в другой одежде.

После обеда, не дождавшись возвращения дяди, Симона, как обычно, стала собираться в город за покупками. Она прекрасно знала, как неодобрительно отнеслась бы к этому мадам, но ее это не остановило. Она надела зеленое полосатое платье, взяла корзину и велосипед.

Вдохнула в себя воздух, набрав его полные легкие. Подвинула сумочку от бедра к животу, красиво повела головой и сделала шаг от авто.

Въезд в город охранялся заставой, у которой стоял немецкий патруль. Симона была потрясена. Она знала, что боши пришли, мысленно готовилась к этому бесчисленное множество раз, но когда увидела их перед собой, испугалась, как будто на нее обрушилось что-то неожиданное. Солдаты, молодые парни с тупыми, безразличными лицами, едва взглянули на Симону; для пешеходов проход был свободный. Симону пропустили беспрепятственно.

Ксения неспешно двигалась через тротуар к бильярдному клубу.

Она шла по городу как во сне. Повсюду были немецкие солдаты. Рассудком Симона понимала, что эти солдаты — живая действительность, но все ее существо отказывалось этому верить, пугающее чувство нереальности всего, что она видела, не оставляло ее. Не может этого быть, чтобы они были здесь, в городе, расхаживали по улицам и громко разговаривали на своем непонятном, варварском языке.

Фаина пошла наперерез так, чтобы сойтись с нею у ступеней крыльца.

У Симоны не было заранее сложившегося представления, какие они, эти вторгшиеся победители; ей только казалось, что то злое, что они несут с собой, должно и внешне выразиться в чем-то отталкивающем и страшном. Она готовилась увидеть бездушные, жестокие лица, готовилась услышать о бесчисленных злодеяниях. Но все было иначе. Боши оказались молодыми, бесцеремонными и довольными собой людьми — только и всего. Симона, обладавшая здравым смыслом, видела это, и все же чужеземцы казались ей нестерпимо наглыми. Само их присутствие было нестерпимой наглостью, и эта наглость обжигала Симону болью и яростью.

Речерская с той минуты, как подслушала разговор Льва и Кеши, была постоянно настороже. Из-под ресниц глаза сосредоточенно отслеживали все вокруг. Кеша мог выскользнуть откуда угодно. Опасность была реальной.

Боши расположились, как дома. В бесцеремонно расстегнутых рубашках они шатались по городу, посиживали перед отелями, на площадях, на террасах кафе, они смеялись и громко разговаривали и поливали себя водой из фонтанов на площади Совиньи. И эта непринужденность, эта развязность бошей, чувствующих себя в Сен-Мартене как дома, казались Симоне страшнее самой ужасной грубости, какую она только могла себе представить.

Фаину она заметила сразу же — и когда увидала, ее пронзило, что это не случайная встреча. Вспомнила предостережение Акламина. А также бахвальство Кеши, что он прихватил девку Борзого.

Открылись кое-какие магазины. Но жители Сен-Мартена, показывавшиеся на улицах, робко жались к стенам домов, разговаривали вполголоса, торопливо пробегали по тротуарам, спеша поскорее попасть домой, — они казались чужими в собственном городе. Бродя по знакомым извилистым, горбатым улочкам, Симона чувствовала себя здесь вдвойне чужой, чужой бошам, и чужой горожанам, от которых ее отделяла ее тайна; больше того — ей казалось, что горожане смотрят на нее, как на чужого, непонятного им человека.

И вот Фаина нарисовалась собственной персоной. Между тем Ксению это не испугало, хоть и напрягло. Она приготовилась к встрече.

Она шла мимо дома Этьена. После вчерашнего она еще не говорила ни с кем из близких ей людей. Ей необходимо повидать Этьена. Она позвала его условным свистом. Может быть, он не уехал, может быть, он дома. Она ждала, выйдет ли он, словно от этого зависела ее жизнь. Он вышел.

Обе медленно сходились.

Его честное широколобое, с узким подбородком, лицо отражало, как зеркало, малейшее движение души, и Симона сразу увидела, что он все знает. Иначе и быть не могло, ведь она так опрометчиво рассказала ему тогда свой сон. Она пожалела, что рассказала, но теперь была довольна, — можно открыто говорить с Этьеном.

Ксения обратила внимание, что ремешок дамской сумочки Палия прилично натянут, стало быть, сумочка была тяжелой, вдобавок незастегнутой. Ксения хорошо знала подобные приемы еще со времени Саши Апро, но сама не пользовалась ими, не носила в сумочке пистолета. От Дончарова слышала, что Фаина иногда выполняла поручения, какие некоторым стоили жизни. Не сомневалась, что Палия была опасна.

Точно так же, как вчера, они, не уговариваясь, направились в парк Капуцинов. На площадке для игр возились дети. И два немецких солдата были здесь и с улыбкой смотрели на детей. Это не помешало Симоне и Этьену присесть на одну из низеньких скамеек.

В то же время, пока две девушки двигались к клубу, чтобы сойтись у крыльца, еще из одной большой машины на той же парковке выбралась Роза. Высокая, широкая, в длинном цветном платье с длинными рукавами. Длинные рукава платья были как бы не по погоде. На таком солнце, наоборот, хотелось как можно больше сбросить с себя, укоротить все детали одежды до минимума, чтобы легче дышалось. Ее мощная фигура выпрямилась, ноздри раздулись, дыхание участилось, на скулах заиграли желваки.

Этьен восхищенными глазами смотрел на Симону.

В свое время Фаина говорила ей, что бывала в клубе «Нарцисс» вместе с Дончаровым. После гибели Карася Роза стала разыскивать ее. Несколько раз появлялась у клуба. Странное исчезновение Фаины и Кеши наводило на мысль, что они виновны в смерти Карася. Сколько бы ни скрывались, рано или поздно засветятся в том либо ином месте, какие посещали прежде. Роза хотела поквитаться с Палия за то, что та своим вторжением разрушила ее хоть и хрупкое, но благополучие.

— Я всегда ждал, — сказал он хриплым от благоговейного волнения голосом, — всегда ждал от тебя чего-нибудь поистине великого.

Тяжело ступая мощными ногами, как чугунными колоннами, она двинулась с места, пошла уверенно, без излишней суетливости, как обычно ходят люди, умеющие постоять за себя в любых обстоятельствах и в любом положении. Прибавила шаг, чтобы нагнать Фаину, пока та не исчезла в клубе. Взгляд был сосредоточен на фигуре Палия, так что Ксению увидала неожиданно и даже опешила. Помнила ее — и в другом случае все космы выдернула б ей за унижение перед Карасем, однако сейчас ее целью была Фаина.

Симону, залившись краской, не знала, куда деваться от смущения, она возилась с велосипедом, прислоненным к скамье. Но в душе ее были гордость и счастье.

Но парковка преподнесла еще один сюрприз: на ней не первый день уже стояла машина с операми Акламина, наблюдавшими за бильярдным клубом.

— Ты, значит, считаешь, что это было правильно? — застенчиво пробормотала она.

Два молодых парня.

— Правильно? — возмутился он. — Ты совершила подвиг. Я горжусь, что я твой друг. Чудесный сон тебе приснился.

Один, тот, что за рулем, худощавый, остроносый, с острыми глазами. Со стрижкой под полубокс — в общем-то, немодной по нынешним временам прической. Но, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет. Время теперь такое. Каждый хочет чем-то выделиться, не походить на других. Одни прическами заморачиваются, другие татуировками расписывают тела, третьи селфи показывают всему свету, и так далее, и тому подобное.

Второй, рядом с водителем, — весом тяжелее, явно любитель плотно поесть. С полными щеками, приспущенными веками на глазах, полными губами и заметными ушами. У этого прическа с длинным мягким чубом. Такие мягкие волосы легко укладываются — достаточно уложить один раз утром, и целый день они будут в одном положении.

Симона покраснела еще сильнее. Она не знала, что сказать. Он, помолчав, сказал с лукавой улыбкой:

Ксения примелькалась им, а вот в девушку, похожую по описаниям свидетелей на Фаину, они впились глазами. И удивились, когда увидали Розу. Узнали сразу. Заметили ее еще тогда, когда заинтересовались Карасем. Что за чертовщина! Клубок какой-то получился. Что их вдруг свело возле бильярдного клуба?

— И все знают, что это сделала ты.

Ксения и Фаина были все ближе друг к другу.

— Откуда? Каким образом? — спросила она, ошеломленная.

Речерская, собрав себя в тугой узел, вцепилась взглядом в лицо Палия, не обратив внимания на неуклюже переваливавшуюся Розу. Ксения старалась не выпускать из виду ни одного движения Фаины.

— Но ведь это совершенно ясно, — ответил он, — ведь ты дочь Пьера Планшара.

Палия в эти секунды думала о том, чтобы успеть выхватить ствол и всадить пулю в Речерскую.

Наконец на ступенях крыльца они столкнулись.

— А разве никто не думает, что это мог сделать сам дядя Проспер? — спросила она.

Ксения спросила в лоб:

— Мосье Планшар? — Этьен удивленно взглянул на нее. — Нет, это, пожалуй, никому не приходит в голову.

— Что тебе надо?

Он видел, в каком она смятении.

— Ты еще спрашиваешь? — Фаина кинула взгляд по сторонам.

— Я слышала, ты последнее время под меня выступаешь! — сказала она. — Чего ты хочешь?

— А почему бы им не знать, что это сделала ты? — спросил он. По-моему, нет ничего плохого в том, что они знают, только от бошей это нужно скрывать.

— Заткнуть тебе глотку! — желчно растянула губы Палия. Ее рука поползла к сумочке.

— Почему? — отшатнулась Речерская.

Симона напряженно думала. Дети шумели. Солдаты ушли.

— Потому что ты должна сдохнуть! — резко ответила Фаина и выхватила пистолет.

— Послушай, Этьен, — сказала она, — ты прав, это хорошо, что они знают, но помни: важно, чтобы никто ничего не знал. Это не я сделала. Да как я могла это сделать? Я все время была в городе, все меня видели. Я была в супрефектуре, я оставила свои велосипед в супрефектуре. Понятно?

Оперативников как взрывом подняло с места, они выпрыгнули из авто и бросились к девушкам, на ходу вынимая оружие. А Роза была уже за спиной у Фаины. Из длинного рукава у нее выскользнул нож, лезвие блеснуло на солнце. Она грубо окликнула Палия:

— Ты действительно все предусмотрела, — изумился Этьен.

— Эй ты, сучка, поверни морду ко мне!

Они пошли обратно к центру города. Симона чувствовала, что все смотрят ей вслед: это было ужасно, точно мурашки ползали по телу, но было в этом и что-то прекрасное. Хорошо, что она не одна, — и Симона оживленно болтала с Этьеном.

Фаина от неожиданности вздрогнула, оглянулась — перед нею Роза с ножом в руке. Глаза Палия расширились от удивления. В этот миг Ксения тоже увидала Розу. Она вспомнила ее — однажды встречала с Карасем.

Они вышли на площадь. На скамье под вязами сидел Морис с разряженной в пух и прах Луизой.

Роза без промедления ударила Фаину ножом в бок.

— Добрый день, Симона, — крикнул он ей. — Куда это ты так торопишься?

Палия открыла рот, поворачиваясь к ней. Повела ствол в ее сторону и выстрелила.

— Не знаю, — сказала она нерешительно.

Роза упала на ступени крыльца будто подкошенная, а Фаина подумала — как быстро та упала. И лишь после этого почувствовала, что ее обдало огнем. Колени подогнулись, тело, тяжелея, перестало слушаться. Голова запрокинулась, в глаза ударило солнце, и она тоже повалилась на ступени. Не выпуская из руки пистолета, попыталась приподняться на локоть, чтобы всадить в Ксению всю обойму. Она еще помнила, зачем пришла сюда. Но руки не слушались. А из горла вырвался сип:

— Зато я знаю, — ответил он. — Отправь-ка своего молодого человека домой. Если ему угодно, он может прогуляться с моей Луизой. Мне в самом деле необходимо с тобой поговорить.

— Тебя не должно быть, не должно быть, не должно.

— Мосье, — сказал Этьен как можно грознее.

Оперативники наклонились над Палия. Осторожно разжали пальцы и отбросили пистолет. Потом повернулись к Розе. Проверили пульс. Тот, что с полными губами, стал звонить в скорую, а остроносый подошел к Ксении, показал удостоверение:

— Не волнуйтесь, молодой человек, — сказал Морис. — С вашей Симоной ничего не случится. Она нуждается в добром совете, поверьте мне.

— Полиция! — и уточнил: — Это Фаина?

Симону разозлило, что Морис опять всем и всеми командует; и в то же время ее обрадовало, что вот есть человек с ясной головой, готовый помочь ей в ее довольно сложном положении.

— Да, — кивнула головой Речерская.

— Позволь уж я с ним потолкую, Этьен, — попросила она.

Худощавый приблизился к Ксении, внимательно заглядывая в глаза, точно пытался что-то разглядеть в них. Так обычно смотрят в глубокий темный колодец, когда пытаются высмотреть, на какой глубине находится уровень воды. И когда удается увидеть воду, радостно сообщают всем, что воды еще много, можно не беспокоиться. А когда воду не могут заметить, разочарованно разводят руками: дескать, увы, воды нет, колодец пуст. Так и остроносый опер сейчас в глубине глаз девушки пытался разглядеть — есть там информация для него или все пустой номер?

Луизон встала и оглядела ее с чуть заметной лукавой, вызывающей улыбкой. Симону это нисколько не задело. Она присела рядом с Морисом.

Речерская ощутила сильный запах табака, которым несло от парня.

— Ну вот, наконец, — сказал он, но не начинал разговора, пока они не остались одни.

— Почему она хотела тебя убить? — спросил он, напирая на Ксению, надеясь, что в оторопи человек сразу говорит все что думает.

— Ну и сюрпризец же ты мне преподнесла, моя дорогая, — начал он. — А все твоя \"девичья романтика\", — прибавил он насмешливо. Симона густо покраснела. — Расплачиваться за твой патриотический порыв в первую очередь пришлось мне, — продолжал он. — Прежде всего они заподозрили меня.

Но Ксения не была растерянной или испуганной, она даже отметила про себя, как все хорошо в ее сознании раскладывалось по полочкам. Непонятно откуда появилась подружка Карася Роза, но она невольно спасла ее. Если бы не Роза, наверное, сейчас она уже не смотрела бы в глаза оперативнику и не мыслила так ясно и спокойно. Она отозвалась:

— Не знаю.

— Вас? — спросила Симона. — Кто это — они?

— Что она говорила тебе? — задал новый вопрос оперативник.

— Для меня не совсем ясно, — отвечал Морис. — Меня вызвали в супрефектуру, там были прокурор Лефебр из Франшевиля, мосье Ксавье и немецкий офицер. Немчура так и буравил нас всех глазами, но рта ни разу не раскрыл.

Ксения хорошо запомнила весь диалог, но говорить ничего не желала, она хотела сначала осмыслить все, чтобы потом повернуть в свою пользу, только в данную минуту не знала, как для нее будет лучше, а потому пожала плечами:

— Вас заподозрили, вас? — спрашивала Симона. Ее ужасало, что она еще и Мориса подвергла опасности; в то же время ей было приятно, — он словно принимал участие в ее деянии.

— Не помню.

— Тебя это удивляет? — спросил Морис. — Да это вполне естественно.

Вокруг стал собираться народ, высыпав из магазинов, из салона красоты, проходивший мимо. Окружил.

— Я бы, разумеется, немедленно вас выручила, если бы с вами что-нибудь сделали, — сказала она горячо и решительно.

Остроносый опер продолжал спрашивать:

— Очень мило с твоей стороны, — ответил Морис. Его насмешка не рассердила Симону.

— Тебе известно, почему Роза ударила ее ножом?

— Туго вам пришлось? — спросила она.

Ксения не переносила запах табака, сама не курила, ее начинало тошнить от табачной вони, отворачивала лицо в сторону:

— Да, не скажу, чтобы это было так же приятно, как первая брачная ночь. Я не знал, куда они гнут, а выдавать тоже никого не собирался. Прошло некоторое время, пока я смекнул, чего им надобно. Боши хотят установить две вещи. Во-первых, когда эта история произошла. Если до того, как они заняли город и объявили, что всякое уничтожение военных материалов будет строго караться, — тогда их это не интересует, тогда формально это ненаказуемо. Главное же, они хотят выведать, откуда все это исходит, что это за патриоты такие, где им искать своих врагов? Спрашивали они обиняками, явно стараясь сбить меня с толку, запутать. Пришлось сначала повалять дурака. Но потом мосье Ксавье навел меня на правильный путь.

— Ума не приложу.

— Тяжелый был допрос, Морис? — виновато спросила Симона.

А опер не догадывался, почему она отворачивалась от него, думал, что просто хочет уйти от ответов, сердился и хмурился:

— Ты знаешь Розу? Откуда?

— Конечно. Мне не хотелось неосторожным словом втянуть кого-нибудь в беду, — ответил Морис. — Мою собственную невиновность доказать было не трудно.

Она действительно уходила от ответов, чтобы не наговорить чего-нибудь лишнего. Правда, сказать о Розе ничего не могла, да и не собиралась упоминать о встрече с нею, чтобы не замазать себя историей с Карасем.

— Я рада, что им не удалось поймать вас в свои сети, Морис, — искренне сказала Симона. — Но зато, — продолжала она с гордостью, — пари вы все-таки проиграли.

— Не знаю, — ответила.

— Какое пари? — с удивлением спросил Морис. — Ах да, вспомнил. Я, конечно, заплачу. В любую минуту можешь получить свою водку и сигареты. Но я плачу только как истый джентльмен. Прав, разумеется, я.

Остроносый смотрел недоверчиво, она замечала это, но ей было безразлично то, о чем он думал. Запах табака добивал окончательно, она хотела посоветовать оперативнику, чтобы тот бросил курить и приобщился к запаху духов. Она приравнивала запах табака к запаху навоза, не понимала, почему в ее голове возникали такие сравнения, ведь это были совершенно разные запахи, но девушка ничего не могла с собою поделать.

— То есть как? — возмутилась Симона. — Вы ведь говорили, что дядя Проспер никогда в жизни не пожертвует своим гаражом.

Ксения отступила от оперативника и раздраженно посмотрела на Фаину, неподвижно лежавшую на ступенях рядом с Розой:

— Я огорошена тем, что тут произошло, ничего не понимаю.

— А разве он им пожертвовал? — удивился Морис. — Ты получила его согласие? — Все широкое умное лицо Мориса смеялось.

Остроносый отошел от нее, спросил у напарника:

— Скорую вызвал? Как они? Говорить могут?

Симона рассердилась.

— Пока живы обе. Какие разговоры? Хорошо хоть дышат. Чего-то не поделили, видно. Скорая едет.

— Кто вам вообще сказал, — наивно напустилась она на него, — что это сделала именно я?

Остроносый повернулся к Ксении. Та негромко спросила:

— Я могу идти?

Морис расхохотался громко, добродушно.

Опер достал сигареты, закурил:

— Мы вас вызовем. Вы еще понадобитесь.

— А вам надо бросать курить, — сказала Речерская и зашагала по лестнице.

— Ах ты мой повинный ангелочек, — сказал он, — да так по-ребячески все это устроить никто, кроме тебя, во всем мире не сумел бы. Ведь есть другие, гораздо более незаметные способы. Ну хотя бы сахару в бензин подсыпать; на какое-то время это дает эффект. Но мне непонятно, зачем ты ото сделала, если теперь отпираешься? Все это только в одном случае имеет смысл — если это сигнал. Не думала же ты в самом деле остановить немецкие танки тем, что уничтожишь бензин мосье Планшара?

Остроносый оперативник смотрел ей в спину, пока она не скрылась за дверями клуба, не понимая, почему ему надо бросать курить.

Симона молча, задумчиво слушала его.

— Я поступила неправильно, Морис? — спросила она робко, по-детски.

Морис искоса поглядел на нее. Она сидела слегка напряженно, скромно, как примерная ученица, которая старается сделать все как следует. Морис был обезоружен. В его голосе послышались теплые нотки.

— Неправильно, детка? — переспросил он. — Нет, этого сказать нельзя. Но польза невелика, а опасность огромна.

17

Впервые Морис разговаривал с пей сердечно, как настоящий друг. Симона была счастлива. Ей даже не мешало, что он обращался с ней как с ребенком. Она верила в его опыт, в его суждение. И если даже он не одобрял ее поступок, то понимал ее лучше всех других. Теперь, когда она знала, что судьба ее ему не безразлична, она почувствовала себя вне опасности.

— И вы действительно думаете, — спросила она, помолчав, — что все, даже немцы, знают, что это сделала я?

Ксения, войдя в клуб, сразу направилась в женский туалет. Тщательно вымыла руки, как будто совсем недавно прикасалась к чему-то гадкому. С удовольствием сейчас забралась бы под душ. Тут она окончательно расслабилась, и ее стала бить дрожь.

— Конечно, — ответил Морис.

Сейчас она точно знала, что должна пойти к Ролежаеву, чтобы рассказать о происшествии, хотя, возможно, охрана клуба уже все доложила, ведь произошло это на крыльце, и толпа зевак собралась приличная.

— Но если, — продолжала Симона, — немцы установили, что это произошло до их прихода, значит, все в порядке, верно? Вы ведь сами так сказали?

Безусловно, Кеша и Фаина — это звенья одной цепи. Речерская задумалась. Кеша не остановится. Теперь надо ждать его самого. Но он — это не Фаина. Вероятность остаться в живых нулевая, если она не заставит его играть по своим правилам.

— Этого я не говорил, Симона, — ответил Морис. — Во-первых, боши, если им понадобится, могут в любой момент вытащить эту историю на свет божий. А во-вторых, главная опасность вовсе не в бошах.

Пожалуй, сейчас, чтобы самой остаться в живых, она должна начать свою финальную игру. Ведь смерть уже дышала ей в лицо. Сегодня был счастливый случай, какой выпадает один раз в жизни.

Симона удивленно посмотрела на него.

Ее приговорили двое: Ролежаев и Кеша, и только разборки между ними мешают им быстро осуществить задуманное. Времени больше не было, время играло против нее. Это уже не карточная игра, это игра в жизнь и смерть. Никакая игра не бывает без риска, но иначе и не выиграть. В ее голове мгновенно созрел план.

— О, святая простота, — потешался Морис. — Разве ты не понимаешь, что этот поджог бесит наших фашистов гораздо больше, чем бошей? Наши фашисты, маркиз и твой дядюшка, никогда не простят тебе, что ты подложила им такую свинью. Уж будь на этот счет покойна. Для чего, скажи на милость, впустили они бошей в страну? Для того, чтобы беспощадно расправиться наконец с теми, кого они называют подрывателями основ. И вдруг являешься ты и портишь им всю обедню. Думаешь, в их глазах это патриотизм? Нет, бунт. Тем более что это сделала ты, дочь Пьера Планшара. Тут пахнет коммуной, пахнет революцией. Только теперь, моя милая, и начинается война. Отныне твоя жизнь на вилле Монрепо райским блаженством не будет.

Ксения вытерла руки и вышла из туалета. Коридорчик был пуст. Она толкнула дверь кабинета Ролежаева. Дверь подалась, и Ксения ступила через порог. Лев сидел за столом, когда она вошла. Сразу поднялся, выступил из-за стола к ней навстречу, протягивая руку:

За его легким, насмешливым тоном Симона чувствовала жестокую правду. Она вспомнила мадам, как та сидела в ярком свете одна, черная, попыхивая сигаретой, и мороз пробежал у нее по спине. В глубине души Симона понимала, что Морис прав, только теперь война начинается. Но она не желала признать, что ото так. В Морисе говорит чистейшее предубеждение, его ненависть, он всегда был несправедлив к дяде Просперу.

— Что с тобой? На тебе лица нет.

— Это неправда, — горячо запротестовала она. — Вы всегда точили зубы на дядю Проспера, помните, это заметил даже старик Жорж. Я никогда не поверю, чтобы дядя Проспер мне что-нибудь сделал.

Ксения нарочно сделала несколько нервных движений, чтобы создать видимость беспокойства, на лице изобразила испуг — и порадовалась, что ей это удалось:

Морис, улыбаясь, лишь посмотрел на нее.

— Ужасная новость, Лев. Просто не знаю, как начать.

— Рад за вас, если вы так думаете, мадемуазель. — Он пожал плечами.

По лицу Ролежаева пробежала мягкая улыбка, он попытался пошутить:

Симона вдруг переменила тон.

— Что такое? Пуговицу потеряла?

— А если бы они захотели со мной что-нибудь сделать, — спросила она доверчиво, — вы помогли бы мне, Морис?

Но Ксения не изменила выражения лица, давая понять, что ей сейчас не до шуток:

— Только что около клуба меня чуть не убили!

— Странный вопрос, — ответил Морис. — Чем может тебе помочь какой-то шофер, если против тебя ополчится вся германская военная машина?

Улыбка медленно сползла с лица Ролежаева:

— Вы же сказали, — тихо возразила Симона, — что это не обязательно должны быть немцы.

— Что значит чуть не убили?

— Ну, если так, — сказал Морис и усмехнулся. — Смотри-ка, ты совсем не так глупа, как кажешься. Конечно, мы тебе поможем. — Морис сказал это очень просто, но слова его прозвучали убедительно. — Мы все солидарны с тобой.

Речерская надавила на высокие нотки, чтобы быть убедительной:

— Спасибо, Морис, — сказала Симона. Она почувствовала большое облегчение.

— Спроси у охранников, они все видели! На меня она наставила пистолет, и только чудо спасло меня. Но еще страшнее то, что она сказала! Она сказала, что следующим будешь ты!

— А теперь тебе пора идти, — сказал он.

Лев стоял против Ксении, видел ее испуганное лицо, слышал сбивчивый голос, но пока ничего толком не понимал. Охрана еще не успела принести ему новость. Его вопросы хорошо читались по его лицу. Однако Ксения нарочно говорила запутанно, чтобы как можно больше нагнести ситуацию страха.

— Почему пора? — спросила она: было еще рано. Уж не хочет ли он от нее избавиться?

И только когда Ролежаев взял ее за плечи и встряхнул, как бы приводя в чувство, она повторила все так, чтобы он впитал ее сообщение. И он впитал его. А она сказала не то, что слышала от Фаины, но то, что хотела, чтобы услышал он. Ведь никто в данный момент не сможет опровергнуть ее слов. А они были весьма убедительными. Речерская начала свою финальную игру:

— Ты разве не знаешь? — ответил он. — Ведь теперь у нас время передвинуто на час вперед. Немцы, как пришли, ввели свое время. Ночь наступает у нас часом раньше.

— Это была Фаина, — внятно произнесла девушка. — Она сказала, что какой-то Кеша приговорил меня к смерти и послал ее разделаться со мной, после чего убьет тебя!

У Симоны сжалось сердце. И время теперь в Сен-Мартене немецкое.

Ксения даже не догадывалась, что именно так все и было. Правда, в разговоре с Фаиной Кеша не озвучивал своих планов убить Льва, но в голове у него эта мысль уже начинала точить мозг. Ксению же разъедало желание немедленно столкнуть лбами Ролежаева и Кешу, она хорошо представляла, как эти двое станут биться насмерть за собственные жизни.

Она простилась с Морисом. Когда она, возвращаясь домой, шла со своим велосипедом по городу, она еще явственней чувствовала, что все глядят ей вслед и шушукаются за ее спиной. Но это уже не доставляло ей удовольствия, а смущало и было противно.

— Я не понимаю, за что? Я ничего не понимаю! Поверь мне, Лев!

Симона поехала домой, радуясь, что Морис теперь ее друг. Но с ним нелегко. С какой злостью и презрением говорил он о дяде Проспере. Он не прав. Не может быть, чтобы он был прав.

Ролежаев поверил ей, ибо он ждал именно таких действий от Кеши после разлада между ними.

Войдя в дом, она увидела шляпу дяди Проспера на обычном месте. Значит, он вернулся. Сейчас, сию минуту она убедится, она воочию убедится, что Морис к нему несправедлив. Но она услышала, что дядя Проспер разговаривает с мадам, а ей не хотелось встретиться с ним в присутствии мадам, она хотела сначала поговорить с ним с глазу на глаз.

Лев смотрел сейчас на Ксению и думал, что зря он не сдержал своего слова, не стоило цепляться за эту юбку, чтобы рисковать собственной жизнью. Но теперь вспять уже не повернешь. Терять лица он не мог. Для него это было равносильно тому, чтобы встать перед Кешей на колени. Чушь полная. Кеша много сделал для него, но не дорос до того, чтобы ставить ему условия.

Симона переоделась. Как всегда, приготовила ужин. Она искала случая поговорить с дядей Проспером.

Ролежаев отошел от Ксении и сбоку снова посмотрел на нее. Да, она была красивая, она нравилась ему, она развернула бурную деятельность в карточной комнате, у нее определенно были хорошие мозги. Естественно, ему не хотелось лишиться такой красавицы с такими мозгами, тем более что он давно присматривался к ней — с той самой минуты, как ее привел к нему в кабинет Саша Апро. Но чтобы из-за Ксении рисковать собственной жизнью — это было неприемлемо для него. Ролежаев был осторожен, именно это позволяло ему долгое время оставаться в тени и тихой сапой делать свои дела.

Мадам вошла в кухню. Внимательно оглядела все, что Симона приготовила, и велела поджарить гренки к супу. Затем холодно и вежливо, как всегда, сказала:

А Ксения по-прежнему делала вид, что совершенно ничего не понимала. Только удивленно вздыхала. И говорила, что не разумеет, кто и почему напал с ножом на Палия. Но здесь она была права лишь наполовину. Говорила, что все странно, особенно желание Кеши убить Льва.

— В связи с последними событиями я вынуждена дать тебе кое-какие указания, Симона. Мой сын пожелал, чтобы некоторое время ты не показывалась в городе. Поэтому впредь ты из дому никуда отлучаться не будешь. А затем, в ближайшие дни нам с сыном придется и за столом обсуждать вопросы секретного характера, поэтому мы решили, чтобы ты ела не за общим столом, а одна, на кухне.

Ролежаеву в этой истории тоже было не все понятно. А получить быстрый ответ он также нигде не мог. Однако уяснил главное: Кеша станет охотиться за ним. Лев медленно сел в рабочее кресло и задумался.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОЗРЕНИЕ

Ксения осознала, что ей удалось забраться под самую корочку мозга Ролежаева. Она тихонько опустилась на стул и замерла возле его стола в ожидании. Прошло некоторое время, прежде чем Лев оторвался от собственных тревожных мыслей. Рассеянным взглядом окинул с ног до головы Ксению, словно удивился, что видел ее, и взял телефон:

— Громила, подъезжай ко мне срочно. Одна нога там, а другая здесь!

1. ЛИЦО ДЯДИ ПРОСПЕРА

Речерская продолжала тихо сидеть, как будто была погружена в собственное волнение и собственные мысли. На самом же деле она ловила каждое слово и каждое движение Ролежаева.

Симона работала в саду. На ней был вылинявший комбинезон из грубой ткани и большая соломенная шляпа. День клонился к вечеру, но было еще очень жарко.

А Лев принял для себя решение, легко поднялся из кресла, отодвинул его, сунул руки в карманы и замер на месте, только едва слышно начал высвистывать губами какую-то монотонную мелодию, удивив Речерскую.

Ксения опасалась, что он сейчас скажет ей, чтобы она вышла. И тогда она не узнает, какой план придумал Лев. Какую роль для нее отвел в этом плане, и кто такой Громила, которого он срочно вызвал к себе.

С тех пор как мадам запретила ей есть за одним столом с дядей и объявила ее пленницей, прошла всего одна неделя, — неделя, бедная событиями. Симону ни о чем не спрашивали, никто не требовал ее к ответу, никто не хотел ее выслушать — ее попросту заперли здесь и выключили из жизни. Мадам ограничивалась необходимейшими указаниями; дядю Проспера Симона видела только в присутствии мадам, ей так и не удавалось поговорить с ним наедине.

Ей не говорили, что происходит в городе, в стране, что думают о ней и о ее деянии в Сен-Мартене. Она ничего, ничего не знала. Что установило следствие? Привело оно к чему-нибудь? Предприняли боши что-нибудь против дяди Проспера? Наложили они арест на фирму?

Но Ролежаев молчал, он считал, что сейчас по его глупости они оказались в одной лодке, а потому не думал, что она тут лишняя. На протяжении всего периода ожидания Громилы они молчали, и Ксения видела, как Лев напряжен и собран.

И вот дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник человек огромного роста. Он не просто был огромен, он был громаден. У него была большая голова, большие глаза, большой рот и тяжелый большой подбородок. По всей видимости, уши тоже были большими, но они скрывались под густыми черными волосами. Тяжелые мускулистые плечи под легкой тканью синей рубахи были как два шара. Руки — мощные, с огромными ладонями и толстыми пальцами. На ногах обувь размера пятидесятого, если не больше. Встретишься с таким в безлюдном переулке — после этого штаны не отстираешь. По одному виду ясно, что это Громила.

Тяжело было находиться в полном неведении. Она ломала себе голову, стараясь представить себе, что ждет ее, но ни до чего не могла додуматься.

От двери тот сделал пару грузных шагов по кабинету. Ламинат под ногами издал хриплый звук.

Мадам — ее враг, в этом Симона не сомневалась. То, что мадам ее ни в чем не укоряла, то, что она упорно хранила холодное, злобное молчание, доказывало лишь, что она замышляет недоброе против нее, Симоны. Ну а дядя Проспер, что же он? Ведь он не любит таить свои чувства, он предпочитает изливать их вслух, давать волю своему гневу. То, что и он проходил мимо нее молча, только изредка бросая в ее сторону хмурые, смущенные взгляды, делалось, конечно, тоже в угоду мадам, а не по собственному побуждению. Как тяжело, что дядя Проспер сразу взял сторону мадам, даже не выслушав Симону.

Никогда Ксения не слышали ничего подобного, когда ходила по кабинету сама. Для нее этот хрип был новостью, а Ролежаев даже не обратил внимания. Видимо, Громила уже бывал в его кабинете.

Лев показал на девушку:

За неделю своего одиночества, молчания и домашнего ареста Симона повзрослела, стала увереннее в себе. Она произвела смотр своим друзьям и убедилась, что надеяться ей, собственно, не на кого. Папаша Бастид, мосье Ксавье, Этьен — они недостаточно изворотливы, чтобы найти средство помочь ей, хотя они и преданны ей всем сердцем и, несомненно, пытались что-нибудь для нее сделать. Но тут они просто бессильны. С Морисом, конечно, она не так тесно связана; но если кто и мог бы помочь ей, так только он: он знает, чего хочет, он debrouillard, он настоящий мужчина. Сердце у нее радостно бьется, когда она вспоминает о разговоре на скамье под вязами. Досадно, что только один-единственный разок они поговорили, как друзья.

— Вот, Громила, познакомься, это Ксения.

Симона работала у ограды в западном углу сада. Сад был расположен на склоне холма. Хотя он и занимал большую территорию, но вся она была на виду, и только этот уголок у ограды, с западной стороны, не был виден из окон дома. В каком бы углу сада или дома Симона ни работала, она чувствовала на себе надзирающее око мадам, только здесь оно ее не достигало, и весь день Симона мечтала о тех минутах, когда ей удастся уйти от постоянной слежки в эту укромную часть сада.

— Хороша Маша, — громыхнул, как иерихонская труба, уставившись большими глазами на Речерскую.

Ограда была высокая, но, став на большой камень, Симона могла выглянуть на дорогу, и отсюда дорога видна была далеко, далеко. То было неширокое, заброшенное шоссе, оно вело к горной деревушке Нуаре, я на нем редко кто появлялся. И все же Симона снова и снова становилась на камень, ухватившись за ограду, она подтягивалась на руках так, что они начинали болеть, и смотрела на дорогу.

Так стояла она и теперь, крепко ухватившись обеими руками за ограду, и глядела вдаль. Ее серьезное, задумчивое лицо словно окаменело от невыносимого томления. Мучительно хотелось ей увидеть кого-либо из друзей. Симона знала, что за свой патриотический поступок ей придется горько расплачиваться, и она терпеливо переносила свое заключение. Но она не представляла себе, что придется страдать в таком одиночестве. Каждый день выглядывала она за ограду, в надежде, что кто-либо из дорогих ей людей сумеет пробраться сюда. Но никто не приходил. Мадам никого к ней не подпускала. Мадам зорко стерегла ее.

— Не Маша, Громила, а Ксения, запомни! — резко поправил Лев. — Да ты садись! — показал на стул напротив Речерской. — В ногах правды нет! Тем более что дело серьезное.

— Да у тебя всегда дела серьезные. Я что-то не припомню, чтобы пришлось бездельем заниматься, — прогудел Громила и шагнул по ковру к стулу. Сел на него — и стул не просто заскрипел под ним, он заскулил, как побитая собачонка.

Она и дяде Просперу запретила говорить с Симоной. Но если рассудить, то это как раз было утешительно и обнадеживающе. Ведь будь мадам уверена в дяде Проспере, она не стала бы удерживать его от объяснения с Симоной. Но она, видимо, опасалась, что дядя Проспер, несмотря ни на что, поймет поступок Симоны и, может быть, даже одобрит. Нет, пусть Морис говорит, что хочет, но кто-кто, а дядя Проспер ей не враг.

А у Ксении мелькнула мысль, что сейчас этот стул развалится на куски и Громила всей своей массой грохнется на пол. Но стул выдержал, только Речерской почудилось, что ножки все-таки прогнулись.

Громила положил перед собой на колени большие руки, спросил Льва:

При встрече с Симоной его лицо принимало смущенное и негодующее выражение, он избегал ее. Но это удавалось ему только потому, что она не противилась. Она была слишком горда, пусть поступает, как ему угодно. А надо бы заставить его объясниться, заставить выслушать ее.

— А мне-то она зачем? — и кивнул на Ксению.

Высокая, тоненькая, стояла Симона на камне. В мешковатом вылинявшем комбинезоне она казалась какой-то заброшенной, ее большие, глубоко сидящие глаза тоскливо, жадно, мрачно смотрели на безлюдную белую ленту шоссе.

Лицо Ролежаева на какой-то миг стало деревянным, а потом словно покрылось непроницаемой пеленой:

Нет, надо положить этому конец. Нельзя терпеть дольше, чтобы дядя Проспер так глупо дулся и избегал ее. Она заставит его объясниться.

— Мы с нею вдвоем поручаем тебе работу, — глухим голосом произнес Ролежаев и глянул на Ксению, как бы спрашивая, не возражает ли она против такой постановки вопроса, — ответственную работу!

Она знала, что мадам сейчас наверху и дядя один, в голубой комнате, томясь от безделья, возится с радио. Симоне было сказано, чтобы она, покончив со своими делами, сидела только у себя в каморке и нигде больше не показывалась. Она пренебрегла этим запрещением и, как была, в комбинезоне, не почистившись, не вымыв руки, пошла к дяде Просперу.

Ксения никогда прежде не видела такого лица у Льва, с каменными глазами. И никогда не слышала такого голоса. Ее поразило это. Подумалось: может быть, это и есть истинное лицо Ролежаева, о каком она даже не подозревала. Очевидно, что Лев втягивает ее в свою игру, повязывает кровью. Ей это очень не понравилось. Ведь Громила, если попадет в полицию, станет утверждать, что заказчиков у него было двое. Она в том числе. Между тем у нее сейчас не было выбора. Ксения молчком насупилась.

Он удивленно поднял на нее глаза.

Лев продолжил говорить Громиле:

— Мне надо с вами поговорить, дядя Проспер, — сказала она смело.

— Найдешь Кешу и придушишь, как навозного червя!

Он угрюмо взглянул на нее.

— Кешу? — Громила неспокойно завозился на стуле. И тот заохал под ним, как будто заплакал от издевательства. — Кеша, он в почете. — Большие руки на коленях дрогнули. — Такая работа должна хорошо оплачиваться, Лев!

— А мне с тобой говорить не о чем. — И он проглотил какое-то ругательство, готовое сорваться у него с языка.

Ролежаев опять показал на Ксению:

— Вы должны со мной поговорить, — настаивала она. — Уж лучше я пойду к немцам и скажу, что это сделала я, но жить так дальше я не могу.

— Ты видишь, нас двое, оплатим вдвойне! — И он назвал сумму, в какую оценивал эту работу.

Он сидел в своем кресле и искоса смотрел на нее. Ее лицо дышало мрачной решимостью, она была на все способна.

— Идет! — согласился Громила, причмокнув большими губами. — Где его лежбище?

— Чего ты, собственно, хочешь? — окрысился он. — Радуйся, что они не забрали тебя. Радуйся, что ты так легко отделалась. — И, горячась все больше и больше, раскричался: — Украсть у меня ключ, ключ от моего кабинета. Этакая низость. Воровка. Домашняя воровка. Дочь моего брата.

Лев снова сел в кресло, с лица исчезло пугающее Ксению выражение, и появилось что-то неопределенное:

Тогда, чтобы взять ключ, ей пришлось совершить над собой некоторое насилие. Добропорядочность была у нее в крови, и ей внушали, что худшее из преступлений — это воровство. Но то, что дядя Проспер из всего, что было связано с ее деянием, выхватил одну эту деталь, наполнило ее гневным презрением. Она не ответила и не отвела глаз, как он, вероятно, ждал, наоборот, она смотрела на него в упор, долгим, пытливым взглядом, и ей показалось, что она видит его впервые. До этой минуты он всегда, даже в те редкие мгновения, когда она в душе восставала против него, казался ей достойным человеком, и его мужественное лицо внушало ей уважение. Теперь она увидела его в другом свете. Нет, это большое лицо, с крупными чертами, ничего общего не имеет с лицом ее отца. Тот же красиво изогнутый рот, те же светлые серо-голубые глаза под густыми золотисто-рыжими бровями. Но разве это лицо настоящего мужчины? Дядя Проспер не способен ни на какой самоотверженный поступок, ему недоступны высокие чувства; в том, что она сделала, он ничего не увидел, кроме одного — она украла ключ. Симона не умела облечь это в слова, но она ясно чувствовала, какую жалкую игру в прятки с самим собой вел этот человек. Он сделал ей много добра, он привязан к ней, он и для других немало сделал, он энергичный, предприимчивый человек, он создал большое предприятие. Но когда настал час испытаний, он оказался банкротом. Его лицо — это маска. И вот теперь, заглянув под маску, она увидела, что это ничтожный человек.

— Порыскай по улице Дорожной, последняя лежка у него была где-то там.

— Что ты на меня так воззрилась? — спросил он.

Громила поднялся, раскинул руки, наклонился вперед, коршуном нависая над Речерской. Она даже чуть отодвинулась со своим стулом, прижимаясь к спинке. Ей в эту секунду Громила показался под самый потолок. Ужас. Интересно, какая мать родила такого гиганта? Ксения была бы очень удивлена, если бы узнала, что мать Громилы была ростом даже чуть ниже нее. Впрочем, Громила давным-давно не видел свою мать и даже не знал, жива ли та теперь. И нисколько не сожалел об этом. Да и Речерская была в таком же положении. В этом они были схожи с Громилой. Хотя жизнь свою устраивали по-разному.

Она все еще ничего не говорила, но он, несомненно, чувствовал, что девушка пришла к нему не с повинной головой, что она пришла обвинять и требовать. О ключе он более не упоминал.

Громила закряхтел, уставившись на Льва.

— Ты, по-видимому, до сих нор не понимаешь, что ты натворила, — сказал он. — Думаешь, дело в тех нескольких машинах, которые ты сожгла? Нет, ты разрушила все, что я с таким трудом создал за всю свою жизнь.

Ролежаев понимал, что тот ожидал аванса, но чуть придержал его:

Это не было позой, он говорил деловым тоном, не жестикулируя, не впадая в декламацию. Но Симона, с таким же спокойствием и все так же глядя ему в глаза, сказала:

— Вы отлично знали, что бензин и гараж не должны попасть в руки немцев. Мосье Корделье это не раз твердил вам. Вы сами заявили, что в нужный момент вы все сделаете.

Дядя Проспер только рассмеялся.

— Это еще не все, — продолжил он. — Если быстро обнаружишь его конуру, то там, может быть, на цепочке найдешь еще одного клиента, Корозова. Пришьешь его тоже!

— В нужный момент, — злобно издевался он. — За пять минут до капитуляции — это, по-твоему, нужный момент? Ты, наверное, думала, что, взорвав гараж, ты предотвратишь перемирие?

Громила закряхтел громче, зажевал губами:

— Капитуляция? Перемирие? — переспросила, побледнев, Симона.

— За это, Нарцисс, дополнительные бабки.

— Надо было быть безнадежно слепым, — продолжал он, — чтобы не видеть, что перемирие — вопрос дней. Филипп повторял лишь бессмысленные фразы, которые ему вбили в голову его начальники, эти paperassiers. Сам-то он понимал, что все это пустая болтовня. Да, maman права: до чего мы дожили. Каждая сопливая девчонка берется учить тебя уму-разуму, ей ничего не стоит обратить все твое достояние в груду пепла.

Его голос оглушал девушку.

Симона не слушала. Капитуляция, Перемирие. Все, значит, кончено.

Лев перевел глаза на Речерскую и привычным мягким тоном ошарашил, ударил, как молотом, по мозгам:

Дядя Проспер встал и тяжело зашагал из угла в угол.

— Заплати ему аванс из своих. А я произведу окончательный расчет.