– Мир увольнительной. Это вас оскорбляет?

– Мне кажется, когда из войны делают банальность, это всегда оскорбляет.

– Хотите уйти?

– Сначала допьем пиво. Когда здесь откроют огонь?

Но уйти оказалось нелегко. Рядом с нами сидели четыре пары среднего возраста, и у нас завязался разговор. Мужчины, бывшие военные летчики, теперь привезли своих жен показать места, где когда-то служили. Вполне нормальные ребята, и мы немного потрепались. Они базировались в Дананге, Чулае и на авиабазе Фубай в Хюэ. А бомбили цели вдоль всей демилитаризованной зоны – такие ставили перед ними задачи.

Они даже не поинтересовались, ветеран я или нет, а сразу спросили, где служил.

– В шестьдесят восьмом – в Первой воздушно-кавалерийской в Куангчи, – ответил я.

– Серьезно? – встрепенулся один из них. – А мы, ребята, для вас вышибали из косоглазых душу.

– Помню.

– Собираешься в глубинку?

– Мне кажется, мы там уже побывали.

Все хмыкнули, а один из них заметил:

– Здесь как-то нереально.

– Абсолютно, – согласился я.

Их жены не очень интересовались войной, но как только узнали, что Сьюзан живет в Сайгоне, тут же насели на нее. Пять дам болтали о магазинах и ресторанах, а пять мужиков, и я в том числе, до посинения рассказывали военные истории. Они интересовались жизнью пехотинца, каждой кровавой деталью. А я чувствовал себя обязанным поддерживать разговор, отчасти от того, что они заказали мне пиво, а отчасти по причине обуревавшей их, да и меня тоже, ностальгии. Дома я не касался этих вещей, а здесь, слегка подвыпивши, прорвало.

Они говорили о самонаводящихся ракетах \"земля – воздух\", о зенитном огне и о том, как поливали напалмом все, что двигалось на земле. А для наглядности демонстрировали это на пустых пивных бутылках, и я внезапно понял, что рассуждения этих ребят о войне лишены какого-либо морального или этического содержания, а региональные конфликты они рассматривают как цепочку технических и логистических проблем, которые надо решать. Меня увлекли рассказами о бомбометании и ракетном огне, что само по себе пугало. Не это должно трогать сердце такого старого воина, как я. Это был опять 1968 год.

Подошла и миновала полночь. Оркестр играл мелодию \"Дорз\"[47], и я почувствовал, как меня покидает ощущение реальности и хронологии.

Как только музыканты прерывались на несколько минут, динамик разражался кавалерийским сигналом к атаке, а затем следовал вагнеровский \"Полет валькирий\".

Потом снова вступал оркестр и звучала \"Планета Голливуд\".

Как-то в разговоре мы коснулись мест, куда собирались и которые уже видели.

– Вам над съездить посмотреть тоннели Кучи, – предложил я.

– Да? А что там такое?

– Огромные тоннели, как для поезда, в которых у вьетконговцев находились госпитали, ночлежки, склады и кухни. Туда въезжаешь на электрокарах для гольфа – потрясающая экскурсия. А потом, если пожелаете, вам накроют стол в столовой северян. Еще там есть лавки, где продают шелк, так что женщинам тоже понравится. – Сам не понимаю, зачем я это сказал.

Ребята все аккуратно записали.

Четыре летчика запоздало поняли, что моя Первая воздушно-кавалерийская дивизия и та, что показана в фильме, – одно и то же. И за это мы выпили еще по кругу. И по новому кругу начали военные рассказы. А когда боеприпасы иссякли, один из них спросил:

– А что это за дама?

– Какая дама?

– Да та, которая с тобой?

– Ах эта... Бог ее знает. Познакомился вчера вечером. Живет здесь, в Сайгоне.

– Да... она тоже так сказала. Симпатичная.

Я никогда не знал, как на это реагировать, и ответил:

Мои герои легки на подъём, неуёмны, жадны до разных перипетий, недоразумений, столкновений и вечно куда-то мчатся в обезумелой страсти. Я вообще люблю, даже в жизни, такой тип людей: не то что авантюристов, но непосед и рисковых голов. А хоть и авантюристов! Авантюризм открыл Америку и прочие далёкие земли, изобрёл кучу замечательных, необходимых человечеству приспособлений. Я и сама человек сильных страстей, так что отношусь к авантюризму с симпатией и даже с почтением, тем более что подобным людям часто присущ романтический запал.

– Ваши жены тоже очень привлекательны.

Летчики дружно подтвердили, что их жены замечательные и исключительно святые, поскольку терпят их, своих мужей. Я согласно кивнул, но они пожелали вернуться к Сьюзан.

Но никакие они не космополиты. Я вообще в своей жизни космополитов ещё не встречала. У каждого человека в душе есть любовь и нежность к какому-то кусочку земли, чаще всего к тому, где впервые коснулись травы или камня, асфальта или песка твои босые ноги…

– Победил красавицу? – спросил меня один.

И тут очень важно сделать то, что мы, увы, не всегда вольны сделать для своего реального ребёнка, а вот писатель для своего ребёнка литературного вполне может: выбрать место его рождения. Город, деревню, посёлок. И, конечно, страну. Выбрать, как в сказке, «корешки», а уж «вершки» появятся сами в логически выстроенной судьбе литературного персонажа.

– Ведем переговоры.



Это вызвало приступ смеха, и мы перешли на проституток. Тема нас сблизила еще больше.

После того как герои моих книг своим рождением, проживанием и посещениями «отметили» разные страны, мне захотелось вернуться в Россию. Вернуться душевно, ментально, чувственно. Даже – климатически. Я захотела, чтобы герой моего будущего романа «Наполеонов обоз» родился в Советском Союзе, в самом сердце задушевной русской природы.

– Мы все стараемся спровадить их за покупками одних, – признался другой пилот.

– Кого? Проституток? – не понял я.

Мой покойный редактор и друг Надежда Кузьминична Холодова, которую я часто горестно и счастливо вспоминаю, когда-то купила странную недостроенную цитадель в селе под Боровском, отстроила её и превратила в настоящее поместье. Я там стала бывать… и совершенно влюбилась в окрестности, в цветную скамеечку, раскрашенную, как штанина клоуна, в разные полосы – красную, синюю, жёлтую; влюбилась в бетонный обломок пионера с горном на пьедестале; в сосновые леса, в огромный пруд, стала присматриваться к тамошним жителям. Иду по лугу, навстречу – старушка.

– Да нет, жен. Но они не идут. Боятся ходить по городу одни. Нам всего-то и нужно – несколько часов.

– Наймите им в отеле женщину-переводчицу.

– Слышишь, Фил, он тоже так считает. Возьмем им гида и освободимся.

«Вот, комаров-то нонешним летом нету совсем, – говорит, – и это очень… – и мы одновременно с ней произносим: я – «хорошо!», она – «плохо! Птицам-то нечего есть…»

Я порекомендовал \"Манки-бар\" – настоящие проститутки, только не платите больше пяти баксов, правда, официанткам и барменшам на несколько долларов больше. А потом отведите жен поужинать к \"Максиму\".

Они тут же составили заговор и ударили по рукам. А я подумал, уж до чего армейские испорчены, а летуны и того хуже. И, припомнив старую военную шутку, спросил:

Я принялась неторопливо, наощупь чутко перебирать небольшие городки и посёлки… Сначала склонялась к Боровску – уж очень мне понравился город с расписанными стенами старых домов, гаражей и рынков, с горбатыми улицами, с мощными белыми стенами старинного монастыря. Но я не торопилась: в этом деле торопиться так же убийственно, как и в любом судьбоносном выборе. Тут надо знака ждать. И мне такой знак был. Пришло мне письмо от читателя.

– Знаете разницу между свиньей и военным летчиком?

– Нет.

– Свинья в отличие от него по ночам спит, а не лезет из кожи вон, стараясь трахнуть пилота.

«Д.И., – писал он, – прочитал в вашем интервью, что вы мечтаете вырастить героев нового романа в маленьком российском городке. Не хотите ли написать о моём родном городе Вязники?» – «Не знаю, – отвечаю, – не слышала о таком». – «А между тем, – пишет он, – это самое сердце России, между Владимиром и Нижним. Помните песню «В городском саду играет духовой оркестр. На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест»? – так вот, это про наш городской сад. Поэт Фатьянов – он родом из Вязников. А это льняная вотчина русских купцов, там все дома купцами построены, один вишнёвый сад чего стоил – на семь вёрст тянулся вдоль берега Клязьмы».

Все дружно грохнули. Ну дает! Обхохочешься!

Пошел второй час. Мне понадобилось отлить, и я извинился.

Не знаю, торкнулось ли у меня что-то в сердце, скажи он длину сада в километрах? Но эти «семь вёрст» так и размахнулись, так и покатились над Клязьмой, и закружился городской сад в музыке духового оркестра… И всё было решено!

Мужской туалет располагался в коридоре, который вел в другой, такой же людный зал. Когда я вышел оттуда, то обнаружил, что меня ожидала Сьюзан.

– Позади здания есть сад, – сказала она. – Мне надо немного подышать свежим воздухом.

И началась жадная скопидомская собирательная работа.

– А почему бы нам совсем не уйти?

– Уйдем. Только дайте мне минуту посидеть.



Сьюзан провела меня в огороженный садик, где располагалось небольшое кафе. На столиках горели свечи, на деревьях висели бумажные фонарики. Здесь было тихо и не так шибало в нос.

Это особенный период: накопление материала. Неважно, сколько и по какой теме ты чего подберёшь и сколько подкопишь. Главное – побольше! Хапай всё, потом приспособишь к делу: не тут, так там, не там, так в другом. Ты не знаешь, пригодится ли тебе художественный музей города Вязники, но в копилку на всякий случай попадает и кража из музея семи картин. На всякий случай ты даже записываешь – сколько ступеней было в лестнице в том самом обаятельном и воспетом в песне городском саду. Ещё бы: ты ведь заранее готовишь там прогулку двух твоих ещё не рождённых героев.

Мы сели за свободный стол. Я обвел взглядом сидящие вокруг держащиеся за руки пары. И понял: это место было нечто вроде пост-апокалипсиса, куда попадаешь после того, как умер.

И еще я почувствовал в воздухе запах благовоний и горящей конопли. И заметил танцующие вокруг столов светлячки, когда там затягивались и балдели. И впервые за двадцать лет меня потянуло на косячок.

Из всего этого накопления зарождается магма, такой мыслящий океан, как в «Солярисе»; собирается мощная эмоционально-чувственная подушка вокруг романа, порождающая лица и образы. Помните, в том же «Солярисе» герой просыпается, а напротив сидит любимая женщина, умершая много лет назад. Так и тут: ты просыпаешься, а напротив тебя сидит твой герой, которого никогда не существовало. Он ещё прозрачный, сквозь него видна книжная полка и твой детский портрет на стене… Но день за днём он постепенно сгущается и плотнеет, приобретает собственные черты. Ты работаешь каждый день, работаешь трудно, медленно… и твой герой начинает двигаться и говорить – сначала неловко, начальный этап всегда мучителен и трудоёмок, ты постоянно меняешь фразы, потому что ещё неточно знаешь, что он может, а чего не может сказать в разных ситуациях.

– Вы, кажется, повеселились, – сказала Сьюзан.

Его характер ещё как пластилин, и ты лихорадочно лепишь его, меняешь, полностью сминаешь и снова лепишь… – адовы недели и месяцы, когда ты себе не веришь, ему не веришь, в сюжет не веришь… А между тем детство героя катится, пламенеют закаты, замерзает ручей, пылает рябиновый клин. Выплывает из-за поворота реки пароход «Зинаида Робеспьер»… Железнодорожный посёлок Нововязники становится всё более реальным.

– Славные ребята.

В какой-то момент ты удивляешься, обнаружив, что паренёк этот ох не прост, трудный паренёк, резкий, упрямый, и любовь его детская – тоже трудная, и вовсе не детская. Она из тех, что на всю жизнь.

– И их жены тоже. Все хотели выяснить, спим мы с вами или нет.

Вот он, болевой узел романа. Вот она – главная тема: Любовь.

– Неужели все женщины таковы? Один только секс, секс, секс?



– Мы не говорили о сексе. Мы разговаривали о мужчинах.

Тут что ещё важно: слияние местности с характером героя. От рельефа, от природы-растительности, от ветров-дождей-облаков-соловьев и лягушек много чего в этом самом характере образуется, а значит, в романе произойдёт. Мир детства, он грандиозен, наполнен людьми и животными, впечатлениями, разговорами…

– А разве это не одно и то же?

– Хотите чаю?

– Какого?

– Настоящего. Все остальное называется БЮО.

Сьюзан подозвала официантку и заказала чай.

Мы сидели в темном саду и молчали. Принесли чайник и дзе крохотные чашечки. Я разлил напиток. Хотя сам я не слишком люблю чай.

Какое-то время мы потягивали горячую ароматную жидкость. Я вдыхал пар, и мои легкие снова обрели способность работать.

Я вымотался, и даже Сьюзан зевала, но время для хорошего ночного сна было безвозвратно упущено, и мы продолжали сидеть и дуть отвратительный чай. Прошло минут десять, и я вдруг понял, что это довольно приятно.

– Знаете, что бы сделало вас счастливым? – наконец спросила Сьюзан.

– Что?

– Если бы вы завтра отправились домой.

Не знаю почему, но я ответил:

– Меня бы сделало счастливым, если бы домой отправились вы. Получилось нечто вроде интимного обмена между людьми, которые даже еще не были близки.

– Вам пора выбираться отсюда, – продолжал я, – пока с вами чего-нибудь не случилось. Я имею в виду, с головкой. – И словно услышал себя со стороны. – Вы беспокоитесь обо мне, а я беспокоюсь о вас.

Сьюзан долго смотрела на мерцающее пламя свечи, и я с удивлением заметил, что по ее щекам покатились слезы.

Мы оба выпили немного лишнего, и эта минута была какой-то нереальной, даже иррациональной. Я понял это и тихо произнес:

– Когда мы были там... по войскам ходила легенда о царстве Гордона. Говорили, что Гордон – полковник спецназа, который отправился в джунгли поднимать племя горцев на войну с вьетконговцами, но там у него поехала крыша, он возомнил себя местным, и совершенно сбрендил. В общем, понимаете: вьетнамский вариант конрадовского \"Сердца тьмы\"[48], из которого потом сделали апокалиптический сюжет кино. Но апокалиптический или нет, он служил предупреждением: мы все боялись, что потеряем желание возвращаться домой – сбрендим и никогда не сумеем вернуться на родину. Сьюзан?

Она кивнула и расплакалась. Я подал ей свой платок. Мы сидели и слушали ночных насекомых и доносившиеся из бара приглушенные чувственные мелодии Дженис Джоплин[49], которые время от времени прерывались громогласным «Полетом валькирий». И я даже не мог себе представить, что вызвало ее слезы.

Я взял Сьюзан за руку, и мы еще немного посидели.

Она вздохнула:

– Извините. – И встала. – Нам пора.

На улице у \"Апокалипсиса\" мы сели в такси, и я сказал шоферу:

– Донгхой.

Но Сьюзан покачала головой:

– Нам надо в \"Рекс\". – Что-то приказала водителю, и тот отъехал от тротуара. – Я становлюсь плаксивой, когда слишком много выпью, – объяснила она, пока машина ехала по центру Сайгона. – Но теперь все в порядке.

– Должно быть, в вас есть ирландская кровь, – ответил я. – Все мои родственники и все мои бостонские приятели, когда напиваются, сначала поют \"Дэнни-бой\", а потом ревут.

Сьюзан рассмеялась и высморкалась в мой платок.

Через несколько минут мы были у моей гостиницы.

– Посмотрим, что там за сообщение, и проверим, не поступило ли чего-нибудь еще, – сказала она, вылезая из такси.

– Не беспокойтесь. Я вам позвоню, если будет что-нибудь новенькое.

– Лучше проверим сразу.

Мы вошли в вестибюль, и я взял у конторки ключ и конверт. Текст по-английски оказался едва разборчивым: Вам надлежит явиться к полковнику Мангу в штаб иммиграционной полиции, в 8.00, в понедельник. При себе иметь проездные документы и план поездок.

Получалось так, что в обмен на план я смогу получить свой паспорт и визу. На месте полковника Манга я поступил бы именно так. Я возбудил его любопытство, вывел из себя, и он захотел меня проучить.

Сьюзан взглянула на листок и снова приняла деловой вид.

– Встретимся завтра утром в вестибюле после того, как вы вернетесь от Манга. А прежде чем уйти, соберитесь, выпишитесь из гостиницы и попросите спустить ваши вещи вниз. У вас может оказаться мало времени. Билеты я принесу с собой или попрошу, чтобы мне их сюда передали. Потом провожу вас до вокзала, до автобусной станции или куда вам понадобится. В любом случае в девять часов я буду здесь.

– Если до полудня не вернусь, не ждите. Оставьте билеты в гостинице и сообщите в мою контору.

Сьюзан вынула из сумочки сотовый телефон и подала мне.

– В вашу контору я позвоню из своей квартиры – просвещу по поводу вашей встречи. Гостиничным телефонам я не доверяю.

– А домашний телефон надежный? – спросил я.

– Там у меня другой мобильный. Городской тоже есть, но только для дальней связи. Позвоните, если что-нибудь понадобится или что-нибудь случится. – Она посмотрела на меня и добавила: – Извините, что так задержала.

– Спасибо. Мне очень понравилось.

Сьюзан улыбнулась. Мы дружески обнялись, расцеловались в щеки, и она ушла.

А я постоял в вестибюле еще несколько минут – наверное, ждал, что она возвратится, как тогда, в ресторане на крыше. Дверь в самом деле открылась, но это была не она, а швейцар.

– Все в порядке, – сообщил он мне. – Леди села в такси.

Я повернулся и направился к лифтам.

Глава 15

Я проснулся еще до того, как рассвело. Принял две таблетки аспирина и лекарство от малярии.

Решил, что пойду к полковнику Мангу в том же, в чем встретился с ним в первый раз: в свободных брюках цвета хаки, синем блейзере и синей рубашке с пуговицами до пояса. Копы любят, чтобы подозреваемые являлись каждый раз в одной и той же одежде – психологическая штуковина вроде отрицательной реакции коленного сустава на молоточек невропатолога, – полицейские терпеть не могут, когда люди меняют внешность. Мой вид отпечатается в крохотном мозгу полковника, и, если повезет, мы с ним больше никогда не увидимся.

Я положил в сумку снежный шарик – решил в знак благодарности подарить его Сьюзан. И когда в последний раз проверял комнату, в кармане зазвонил ее сотовый.

– Квартира госпожи Уэбер, – ответил я.

Она рассмеялась.

– Доброе утро. Как спали?

– Спасибо, нормально. Если не считать парада чай лонг ронг за окном и \"Полета валькирий\" в моей голове.

– Со мной то же самое. И небольшой перепой. Извините, что вчера разревелась.

– Не надо извиняться.

Сьюзан перешла к делу:

– Любой таксист в городе знает, где находится штаб иммиграционной полиции – в министерстве общественной безопасности. Сделайте поправку в пятнадцать минут на час пик и не держите таксиста у здания – там не любят, когда рядом кто-то стоит.

– Может быть, полковник Манг подвезет меня до отеля?

– Не исключено, если захочет посмотреть на ваш билет до Нячанга. Но скорее всего даст вам указание отметиться в тамошней иммиграционной полиции.

– Но если объявится в \"Рексе\", скройтесь куда-нибудь подальше с глаз долой.

– Посмотрим, как будут развиваться события.

– Ну что, довольны, что во все это ввязались? – спросил я ее.

– Вырабатывает адреналин. Ну хорошо, пойдем дальше: я получила электронную почту от нашего турагента – она занимается вашими билетами в Нячанг. Мой сотовый оставьте у портье – заберу, когда приеду в гостиницу.

– Договорились.

– Теперь относительно полковника Манга – не злите его. Расскажите, что ездили смотреть тоннели Кучи и прониклись уважением к антиимпериалистической борьбе вьетнамского народа.

– Да пошел он...

– Когда приедете в министерство, спросите отдел С. Это иммиграционная полиция. Держитесь подальше от отделов А и В, иначе мы больше никогда не увидимся. – Сьюзан усмехнулась, но я понял, что она отнюдь не шутила. – Вас проведут в приемную, а потом вызовут. Но не по фамилии. Приглашают наугад, но во Вьетнаме старики идут первыми, так что сначала вызовут вас. Вы окажетесь в другом помещении, где вас спросят о цели прихода. Причем довольно невежливо – там все такие. Застуканные с просроченной визой или подавшие на продление, выклянчивающие работу или прописку. Сотрудники низшего уровня.

Это не объясняло, почему меня пригласили в министерство. Но возможно, стало одной из причин.

– Вам назначено, – продолжала Сьюзан. – Поэтому скажите гнусному типу, что вы к полковнику Мангу. Слово \"полковник\" по-вьетнамски дай-та. Значит, вы к дай-та Мангу. И дайте этому типу что-нибудь с вашей фамилий.

– Все, что с моей фамилией, уже у них.

– Права, гостиничный счет, все равно. По роду службы они должны говорить на иностранных языках, но не говорят, а выглядеть глупыми не любят. Так что облегчите им задачу.

– Вы уже там бывали?

– Три раза с тех пор, как приехала. А потом кто-то с работы посоветовал не являться по вызовам. Так я и поступила. И теперь они сами каждые несколько месяцев являются ко мне в кабинет или домой.

– Зачем?

– Бумажки, вопросы, чаевые. Это их термин – чаевые, словно они мне оказывают какую-то услугу. Обычно, чтобы избавиться от них, хватает десяти минут и десяти долларов. Но не вздумайте предложить деньги полковнику Мангу. Он полковник, и не исключено, что истинный и непорочный член партии. В этом случае вас могут арестовать за подкуп – та еще шуточка в стране, где, как правило, арестовывают за то, что никого не подкупаешь.

– Понятно.

– Но если денег попросит он, тогда давайте. Расхожая такса за паспорт и визу – пятьдесят долларов. Только не требуйте чека.

Я вспомнил свой разговор с Мангом в аэропорту и подумал, что он хотел чего угодно, только не денег.

– Некоторые из этих типов – бывшие коррумпированные южновьетнамские полицейские, которые умудрились удержаться на службе у красных. Но другие – с севера, выкормыши КГБ, и до сих пор подчиняются своим боссам. И еще: чем выше должность, тем менее продажен человек. Так что будьте осторожны с полковником Мангом.

– Буду иметь в виду. Но у меня возникает вопрос: за что мне такая удача – почему я с ним встретился в день приезда?

– Он может быть по возрасту ветераном?

– Прекрасно помнит войну.

Сьюзан помолчала.

– А не могли бы вы обратить ваш опыт в нечто позитивное?

– Послушайте, я еду туда не для того, чтобы устанавливать отношения с этим типом. Мне надо получить обратно мои документы.

– Но вы же не желаете, чтобы он вышвырнул вас из страны?

– Нет. Но у него нет таких намерений. Сегодня я не уеду домой, а попаду либо в Нячанг, либо в тюрьму. Так что приготовьтесь сообщить в мою контору либо о том, либо о другом.

– Понятно.

Это зима, лето, осень-весна, и вновь зима, и вновь лето… Игры! Ты не вырастишь своего героя без дворовых игр. Не вырастишь без школы, без любимых и нелюбимых учителей. Без товарищей, врагов, кровавых драк и страшных тайн. А если ещё по пути подвернулся цыганский табор, да поманила героя шёлковая юбка – какая удача, какой восторг! И юбка летит в тот же котёл, где варится и без того густая похлёбка романа.

– Что-нибудь еще?

– Да нет, кажется, все. До скорого.

– О\'кей... и вот что, Сьюзан... если мы с вами не увидимся... спасибо за все.

В один из дней, в одном из писем вы спрашиваете вашего замечательного «осведомителя» – в каком возрасте мальчишки в его детстве осваивали велик? И он отвечает: «Довольно рано. У нас пацанва гоняла на «Орлёнке» лет с пяти. Я целыми днями крутил педали в берёзовой роще. Но как-то парень, цыган, схватил за седло, остановил…» – «Цыган?! А что, у вас там и цыгане водились?!» – «А как же! У нас целый район был, назывался «цыганские бараки»…»

– Увидимся. Пока.

Я нажал кнопку отбоя, выключил аппарат и положил в карман.

Собрал вещи, отнес их в вестибюль и, подойдя к конторке, увидел, что дежурила та самая Лан, которая меня регистрировала.

– Уезжаю, – сказал я ей.

Цыгане как идефикс автора…

Она постучала по клавишам компьютера и подняла глаза.

– Ах, это вы, мистер Бреннер. Я вас поселяла.

– Точно.

Я понимаю: это уже слишком. По страницам моих книг вдоволь раскидано цыганского барахла. Но это, во-первых, звенящая родственная струна, во-вторых, любому писателю охота подчеркнуть оперный романтизм собственного происхождения. Кармен не Кармен, но за сердце чтоб хватало.

– Вам у нас понравилось?

– Очень. Осмотрел тоннели Кучи.

Меня с детства интриговали цыгане.

Она улыбнулась, но не ответила. И пока распечатывался счет, спросила:

– Мы можем вам чем-нибудь помочь в ваших дальнейших поездках?

– Можете, – ответил я. – Я сейчас еду в иммиграционную полицию – необходимо забрать паспорт. Вы ведь об этом помните?

Тогда ещё я не знала о наличии в собственной семье толики цыганских генов и глазела на крикливые шайки бренчащих браслетами женщин, окружённых и обвешанных сопливыми мальцами, исключительно из вечной любви к ряженым: к карнавалу, к театру, вообще – к представлению…

Лан кивнула, однако промолчала.

– Поэтому багаж я оставлю у вас. И если повезет – ба-ба-ба, – скоро за ним вернусь.

Появлялись они чаще всего в районе Алайского базара, куда бабушка брала меня каждую неделю «скупаться», и на красно-песчаных аллеях сквера Революции – чудесного, ныне вырубленного ташкентского парка, где любили фланировать парочки. И это понятно: на Алайском легче всего было вытянуть кошелёк у зазевавшейся хозяйки, а «на Сквере» они охотились на влюблённых мужчин, не способных отказать предмету любви в просьбе «узнать судьбу».

Она опять кивнула и подала мне счет:

– Ваша комната оплачена заранее, но как быть с дополнительными расходами?

Именно там, «на Сквере», в начале пятидесятых некая цыганка («она выскочила перед нами, как чёрт из табакерки!») за три рубля и виртуозно снятое с пальца кольцо конспективно и бесстрастно предсказала моей юной маме кое-какие события её жизни, которые продолжают сбываться и сейчас.

Я взглянул на сумму, и мне захотелось объяснений, откуда такая огромная цифра – мне ведь не отсасывали в бассейне. Но вместо этого произнес:

– Расплачусь, когда вернусь с паспортом и визой за багажом.

Лан несколько мгновений колебалась, но все-таки согласилась:

Меня же – повторюсь – цыгане просто интриговали. Я совсем их не боялась – что с меня было взять? Правда, вокруг поговаривали, что они крадут детей, а потом заставляют их просить милостыню. Но этому я не слишком верила, а возможно, подсознательно даже и примеривала на себя такой вот образ вольной жизни. Не исключено, что меня увлекала подобная шикарная перспектива (мой портрет в детстве подробно обрисован в первых главах этой книги).

– Как вам угодно.

Видимо, непросто управлять четырехзвездочным отелем в тоталитарном государстве. Бывает, что гости исчезают без всякого следа. Полицейские являются обыскивать комнаты и нервируют горничных, а на телефонных линиях столько прослушек, что невозможно заказать обед, чтобы об этом не узнали копы.

Однако никто из цыганок на меня не посягал, чаще просто отпихивали болтающуюся на пути малявку.

Я отдал Лан сотовый телефон.

– Скоро придет молодая дама – американка – и заберет его. Проследите, чтобы все было в порядке.

– Разумеется.

Однажды я засмотрелась на цыганскую девочку моих примерно лет, очень гибкую, вёрткую, грязноватую, в трёх юбках, надетых одна на другую. Чем-то она меня заворожила, и с полчаса я следовала за ней, то и дело забегая вперёд, чтобы ещё раз глянуть на продувную быстроглазую мордочку. В конце концов она заметила преследование, скорчила рожу, дёрнулась ко мне совершенно мальчишечьим обманным движением, будто хотела схватить или ударить, я рванула в сторону, она захохотала, сплюнула и пошла себе дальше, пританцовывая… И я пошла восвояси, не в силах объяснить себе, почему прицепилась именно к этой девчонке; и только вернувшись домой и мельком глянув на себя в зеркало в прихожей, всё поняла: на меня смотрело отражение той самой девчонки, едва ли не столь же грязной, после целого-то дня уличной гульбы.

Затем достал из сумки снежный шарик и положил рядом с телефоном.

– И еще вот это. Скажите, что я ей признателен.

Не то чтобы мне здесь нарочито вспомнился сюжет «Принца и нищего», но, возможно, именно тогда в мою лохматую башку стали впервые приходить мысли… о разных людях. Об их схожести и различиях. Об обязанностях и свободе желаний. Наконец, о выборе между тем и этим. Я и сейчас думаю о подобных вещах, даже теперь, когда ни свободы, ни выбора, ни многих желаний у меня уже нет – одни обязанности. И меня продолжают волновать и притягивать в людях именно эти качества: авантюризм, ведовство, неуёмное беспокойство и приверженность свободе – как внутренней, так и внешней.

Лан посмотрела на шарик, но ничего не сказала. То, что она увидела внутри, могло показаться вьетнамке россыпями булыжника вокруг разрушенного дома.

Она позвала посыльного, и тот в обмен на доллар дал мне две квитанции на багаж.



– Спасибо, что выбрали наш отель, – поблагодарила меня Лан. – Сейчас скажу швейцару, чтобы поймал для вас такси.

Не успел я выйти из отеля, как ко мне подкатило такси.

Спустя много лет после детства я узнала тщательно скрываемую бабкой историю о цыганке в нашем роду. Мне этот пикантный штрих чрезвычайно понравился! Я даже написала о ней рассказ. Но к тому времени меня давно перестали интриговать пёстрые шайки притворно плаксивых смуглянок на вокзалах и базарах. Я лишь плотнее прижимала локтем сумку и молча отпихивала их руки в тускло-золотых дутых браслетах. Иногда насмешливо бросала в их сторону: «Отвали, я сама цыганка», – твёрдо уверенная, что ничего плохого эта братия сделать мне просто не в состоянии.

– Скажите водителю, – попросил я швейцара, – что мне нужно в полицейский штаб в министерстве общественной безопасности. Бьет?

Швейцар чуть-чуть поколебался и что-то сказал шоферу. И я забрался в машину.

Однако году в 2008-м, приступая к написанию романа «Белая голубка Кордовы», решила проехаться по тем городам Испании, куда собиралась заслать своего беспокойного героя.

Мы тронулись вперед и поехали по улице Лелой. Пересекли район, где, как мне показалось, сосредоточились самые дешевые в Сайгоне гостиницы, и оставили позади дешевые меблирашки и дешевые закусочные. Здесь было полно ребят всех цветов и рас с рюкзачками. Они вышли на тропу большого приключения, но их вьетнамский опыт отличался от моего, ведь я в их возрасте тоже был здесь и тоже носил вещмешок.

Так в нашем с Борисом маршруте возникла Сеговия с её грандиозным собором и пряничным, многобашенным, многоарочным замком Алькасар – ни дать ни взять иллюстрация к «Сказкам братьев Гримм».

Такси свернуло на улицу Нгуентрай. Я посмотрел на часы: было без пяти восемь. Машина подкатила к трехэтажному зданию грязно-желтого цвета в глубине за забором. Шофер показал на дом, я расплатился, и он поспешно отъехал прочь.

Здание было само по себе большим и казалось частью еще большего строения. Перед ним на флагштоке развевалось красное знамя с желтой звездой посередине.

Была суббота, сырой и ветреный ноябрь, время самое неуютное. То и дело припускал холодный острый дождик. Выйдя из Алькасара, мы застегнули куртки поплотнее, накинули капюшоны и двинулись в поисках уютного кафе.

В воротах стояли два вооруженных полицейских, но когда я проходил, они меня не окликнули, и я догадался, что никому не приходило в голову прорываться внутрь.

Я пересек небольшой дворик и оказался в просторном вестибюле. Передо мной была похожая на судейский стол резная деревянная конторка. Она выглядела очень по-западному – видимо, осталась здесь со времен французов. За ней сидел человек в форме. Я подошел и сказал:

Вдруг поодаль я заметила прилавок с навесом, где разложили товар две пожилые грудастые и смуглые тётки простоватой внешности. Я решила, что это сельские жительницы, привезли в город свой товар. И потянула Бориса в сторону их крошечного базарчика.

– Иммиграционная полиция.

Он некоторое время смотрел на меня, потом подал маленький зеленый квадратик бумаги, на котором была написана буква \"С\", и показал налево.

– Туда.

Тётки торговали льняными вышитыми скатертями и салфетками. Увидев нас и безошибочно издалека определив туристов, загалдели по-испански, выхватывая с прилавка тряпки, потрясая ими в воздухе и зазывно крича: «Лийна, лийна!»

Туда – это прямиком в тюрьму, подумал я, отправляясь в указанную сторону.

В коридоре было множество дверей. И сквозь одну, открытую, я увидел обширный внутренний двор. Министерство внутренних дел было большим и очень важным заведением, где выполняли ответственную работу. У меня не оставалось сомнений, что во внутреннем дворе расстреливали при французах, наверное, при южанах и теперь, при коммунистах.

«Пойдём отсюда, на черта тебе двадцать пятая скатерть! – с досадой проговорил Борис. – К тому же это, кажется, цыгане».

Я прошел мимо нескольких полицейских в форме и кучки плохо одетых чиновников с атташе-кейсами. Они вперились в меня, но маленький зеленый пропуск довел меня до конца коридора. Там я обнаружил дверь с литерой \"С\". Над дверью висела табличка со словами: \"Пхонг куан лу нуок нгоай\". Я знал, что \"нуок\" означает \"вода\", а \"нгоай\", судя по номерам Сьюзан, – \"иностранный\". Выходило, что это министерство либо импортировало иностранную воду, либо в нем занимались заморскими иностранцами. Я решил, что второе, и шагнул в среднего размера приемную. В ней было около двух дюжин пластиковых стульев, но больше ничего. Ни одного окна – только вентиляционные отверстия у потолка и вентиляторы. И никаких пепельниц, судя по тому, что весь пол был завален окурками.

«Да? – весело отозвалась я. – Великолепно! Пойдём, посмотрим на испанских цыган. Они благородные – видишь, не попрошайничают, а торговлей занимаются».

На четырех стульях сидели молодые ребята – три парня и девушка. Рюкзачки они сняли и положили на пол. Ребята подняли на меня глаза, но тут же вернулись к своему разговору.

Я сел. На стене висел большой плакат с изображением презерватива. У презерватива была голова, две руки и две ноги. И он держал щит и меч. С меча свисало слово \"СПИД\", а на самом презервативе красовалось слово \"О\'кей\". И там же какой-то хохмач дописал по-английски: \"Кукольное представление вьетнамского пушечного мяса – Народный театр\".

Тётки при виде меня страшно воодушевились, кинулись навстречу, ещё яростнее потрясая мануфактурой, продолжая выкрикивать на испанском: «Лён, чистый лён!» – или что-то вроде этого.

На другой стене висел плакат, на котором западный мужчина обнимал вьетнамскую женщину и было выведено предостережение: \"СПИД убивает!\"

На дальней стене – картина, изображающая Хо Ши Мина в окружении счастливых крестьян и рабочих, а рядом табличка по-английски: \"Не слишком беспокоить и без радио\". Ее загадочное значение было передано еще на нескольких языках, и я подумал: возможно, на другом она имеет какой-то смысл.

Я приступила к осмотру вещей, отмахиваясь от наседающих цыганок, вытаскивая из стопок скатерти, разворачивая, набрасывая их на деревянные столы, переворачивая изнанкой вверх… Борис стоял рядом с мученическим выражением на лице, какое всегда у него бывает в моменты моего упоения торгом.

В приемную вошли еще несколько человек – в основном молодежь, но затем появилась среднего возраста чета, и я решил, что они вьет-кьеу и у них проблемы с властями.

Ребята болтали друг с другом по-английски, и разнообразие акцентов выдавало в них американцев, австралийцев и нескольких европейцев. Только слова \"твою мать...\" прозвучали в шести разных вариантах.

Наконец, выбрав большую, жемчужного цвета скатерть, вышитую по краям чёрными оливками с идиллическими зелёными листочками, я приступила к торговле. У Бориса сделалось ещё более страдальческое лицо: в отличие от меня, выкормыша ташкентских базаров, он вырос на Украине, и в моменты, когда я демонстрирую блистательный талант спускать вдвое цену на любой товар (от помидоров до пятикомнатной квартиры), он стыдится меня, как стыдятся в семье запойного алкоголика.

Из того, что я подслушал, стало ясно: некоторые из них ждали продления визы, но у других власти официально похитили паспорта. Никого из них это особенно не тревожило, однако вьетнамская пара казалась напуганной и удивлялась беспечности юных туристов. Интересно.

Было десять минут девятого, и я решил подождать еще десять минут, а потом кое-кого слишком побеспокоить, хотя и без радио.

Дождик между тем закапал настойчивей; мы с тётками торговались всё азартнее, в отсутствие общего языка хватая с прилавка блокнотик и огрызок карандаша и записывая предлагаемые цены. Наконец более старая и более толстая тётка махнула рукой и нацарапала на листке цифру «40», что-то ворчливо приговаривая…

Но вскоре в комнату вошел человек в форме цвета хаки, оглядел собравшихся и дал мне знак следовать за ним. Большая удача быть пожилым в буддийской стране.

Мы прошли через коридор и попали в кабинет напротив. Там за столом сидел хмырь в форме цвета хаки, с погонами на плечах и курил.

«Умоляю… – сказал мой муж. – Чёрт уже с ними, купи эту проклятую, не нужную тебе тряпку, плати, и пойдём отсюда!»

– Вы кто? Почему здесь? – спросил меня мой провожатый.

Тот самый неприятный тип, решил я. Посмотрел ему прямо в глаза и, ударив себя в грудь, медленно произнес на очень простом английском:

«Ладно», – с явным сожалением, явно не доторговавшись до своей цены, вздохнула я и вытащила из нагрудного кармана куртки полтинник. С невероятным проворством цыганка выхватила у меня из рук купюру, продолжая что-то бурно и горячо приговаривать, указывая обеими руками куда-то вдаль и одновременно ловко складывая скатерть и энергично её запихивая в выуженный откуда-то из-под прилавка целлофановый мешочек… – словом, демонстрировала, наподобие индийского бога Шивы, какое-то фантастическое количество рук, в одной из которых намертво была зажата моя купюра в пятьдесят евро.

– Я здесь видеть дай-та Манг. – Постучав по циферблату часов, я прибавил: – Назначено, – и подал гостиничный счет. А права оставил у себя: у этих комиков и без того было полно моих документов. Я представил, как расхаживаю по улицам без каких-либо официальных бумаг, кроме платка с моей монограммой.

Но счет его как будто устроил. Он несколько секунд смотрел на него, а потом уставился в список, явно стараясь сравнить фамилии. С кончика его сигареты на мой счет упал пепел, и я оглянулся в поисках огнетушителя или пожарного выхода, но ни того ни другого не оказалось и в помине.

Наконец большая скатерть была утрамбована в мешочек, и он тяжело покачивался на её, протянутой ко мне руке. И вот эта рука оказалась единственной оставшейся.

Наконец Неприятный оторвался от бумаг и что-то сказал тому, кто привел меня к нему. И при этом так размахивал моим счетом, словно был недовольным клиентом и жаловался на плохое обслуживание в гостинице. Другой взял счет и позвал за собой. А мы еще жалуемся на грубость государственных чиновников.

Я шел за ним по длинному прямому коридору и соображал, дошло ли до Неприятного мое послание или он решил, что я просто спер в \"Рексе\" счет и теперь разыскиваю некоего мошенника по имени Манг. Только теперь я понял, как мне было просто, когда рядом находилась Сьюзан.

«А сдача? – предчувствуя нехорошее, осведомилась я. – Десять евро!»

Мой провожатый остановился и постучал в дверь под номером 6. Открыл створку, но дал понять, чтобы я оставался на месте. Я слышал, как он о чем-то говорил внутри. Потом снова показался в коридоре и пригласил войти в кабинет.

Я очутился в маленькой комнате без единого окна. За деревянным столом сидел полковник Манг. Перед ним лежали мой счет, газета, атташе-кейс, стоял поднос с чайной чашкой и полная окурков пепельница. Явно не его кабинет. Его кабинет где-нибудь в отделе А. А это комната для допросов.

Обе они взорвались крикливым потоком испанской речи, указывая на кулёк, разводя руками, как рыбак, хвастающийся пойманной рыбой. Эти прохиндейки явно доказывали мне, что параметры данной скатерти проходят по другому прейскуранту.

– Садитесь, – предложил он.

Я сел на деревянный стул прямо перед ним.

«Десять евро!!! – крикнула я, протянув руку. И на иврите добавила: – Быстро!!!»

Полковник Манг выглядел так же отталкивающе, как тогда, в аэропорту: узкие глаза, высокие скулы, усмехающиеся тонкие губы и такая натянутая кожа, будто ему сделали шесть подтяжек подряд. И его голос точно так же меня раздражал.

Он сделал вид, что читает лежащие на столе бумаги, а потом оторвался и посмотрел на меня.

Далее, как пишут в книжках, события стали развиваться с бешеной и увлекательной скоростью. От меня пятились, мне, завывая, протягивали обе пустые руки, демонстрируя, что с них нечего взять… С другой стороны меня стал хватать за плечи муж, пытаясь вытащить из свалки. Но всё это было уже бесполезно: я вошла в штопор, меня сотрясала ярость. И дело, конечно, не в несчастных десяти монетах: просто кому ж охота оставаться в дураках! А мне, похоже, никем иным и не положено было остаться по вечному цыганскому сюжету. Ну уж нет!

– Итак, вы принесли мне план ваших поездок?

– Да, – ответил я. – А вы – мой паспорт и визу, которую забрали из отеля.

Я ринулась на неё, крича по-русски: