– Знаю, – с нажимом сказала Мелисса. – Верю. Я и не думала, что это ты.

Я ей поверил. Меня охватили облегчение и стыд – как я мог усомниться в ней хотя бы на секунду? – и я чуть успокоился.

– Но теперь ты понимаешь, что я должен вмешаться?

Ее лицо окаменело.

– Например?

– Например, поговорить с людьми. Попробовать выяснить, что же, черт возьми, на самом деле произошло. Чтобы от нас наконец отстали со всем этим дерьмом.

– Нет, – отрезала Мелисса. Такой металл в ее голосе я слышал один-единственный раз в жизни, когда она рассказывала о матери. – Единственное, что ты должен сделать, – это держаться подальше от всех этих ужасов. Найми адвоката, пусть он разбирается. Это не твое дело. И тебе совершенно незачем вмешиваться. Даже не связывайся.

– Мелисса, они прямым текстом обвинили меня в предумышленном убийстве. Так что, по-моему, это как раз мое дело.

– Нет, не твое. Сам сказал, доказательств у них нет и не будет. Не обращай на них внимания, и рано или поздно они от тебя отстанут.

– А если не отстанут? Что, если они решат поднажать и арестуют меня: вдруг да расколюсь? Не знаю, как тебе, а мне совершенно не хочется сидеть здесь и каждый день ждать, что за мной придут и скрутят в ту самую минуту, как у Хьюго случится очередной приступ…

– Они могут узнать про твои расспросы и тут же решат, что ты пытаешься выяснить, кто что помнит, потому что боишься. Тогда они уж точно за тебя возьмутся, и тогда уж точно случится катастрофа…

– Как ты можешь! – Я уже не старался говорить тише, чтобы не разбудить Хьюго, неважно, если и проснется. – Я думал, ты обрадуешься. Несколько месяцев назад мне было бы пофиг, в тюрьму так в тюрьму. И я думал, тебе будет приятно, что мне стало лучше, что я готов сражаться за себя. Неужели ты бы предпочла, чтобы я оставался овощем, не мог даже тосты себе пожарить?

Это ее проняло, как я и рассчитывал. Она смягчилась, в голосе уже не звучал металл:

– Ты пришел в себя, и это прекрасно. Я действительно рада. Но неужели нельзя заняться чем-то другим? Позвони Ричарду, может, у него найдется какая-нибудь работа, которую ты сможешь выполнять из дома, а еще ты всегда говорил, что хотел бы научиться нырять с аквалангом…

– Или плести корзинки, или лепить горшки? Я не инвалид. И не умственно отсталый. – Мелисса поморщилась от моей резкости, но я не унялся. Мы никогда с ней не ругались, ни единого разу, и оттого я еще сильнее разозлился на Рафферти с Керром, на Леона и даже, как ни странно, на Доминика, три года мы с ней прожили душа в душу, в горе и в радости, и вот… – Мне не нужно хобби. Мне не нужно чем-то себя занять. Я просто хочу выяснить, какого черта меня обвиняют в убийстве.

– А я и не говорила… – Я нашел правильный подход: Мелисса обмякла, привалилась к двери гардероба. – Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я знаю. Я тоже этого хочу. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы. Потому я это и делаю. – Мелисса взглянула на меня с такой тоской, что мне отчаянно захотелось объяснить ей все, до чего я додумался, чтобы она поняла, что к чему… – Любимая, пожалуйста, поверь мне. У меня получится. Я не облажаюсь.

– Ну разумеется, получится, не в этом дело… – Она покачала головой и зажмурилась. – Только не навреди себе.

– Хорошо, – я подошел к ней, – я и не собирался караулить гангстеров в темных переулках с кольтом сорок пятого калибра. Я просто поговорю кое с кем, вдруг вспомнят что-то интересное. Больше ничего. – Мелисса не ответила, не прильнула ко мне, и я добавил: – Обещаю.

Мелисса глубоко вздохнула и прижала ладонь к моей щеке.

– Верю, – сказала она, я потянулся ее поцеловать, но она отстранилась: – Давай спать. Я очень устала.

– Конечно, – ответил я, – я тоже. – Неудивительно, после такого дня.

Но мне не спалось, Мелисса давно уже мерно дышала, а ко мне сон не шел. Правда, на этот раз я не вздрагивал от каждого случайного шума и не подсчитывал, сколько часов назад выпил последний ксанакс, лишь наблюдал за сменой еле уловимых оттенков черноты на потолке, думал и строил планы.

9

Наутро, едва Мелисса уехала на работу, я позвонил Леону и Сюзанне, пригласил на ужин – посидим, выпьем, достала вся эта хрень, надо выпустить пар, ну и так далее. Ни один из них не заикнулся ни об удавке, ни о толстовке, ни о детективах, и подозрения мои окрепли: Рафферти ясно дал понять, что успел побеседовать с обоими об этой гребаной толстовке, и вроде бы им следовало позвонить мне, едва за копом закрылась дверь, если, конечно, они на моей стороне.

И даже их голоса в трубке в тот день звучали иначе – показались мне какими-то ломкими, блестящими, точно я был под кислотой (которую и пробовал-то всего пару раз). Я не сразу сообразил, что в них сквозила угроза. А ведь прежде считал и Леона, и Сюзанну людьми безобидными – в хорошем смысле. Разумеется, мы ругались, злились, но в глубине души любили друг друга, и я не сомневался ни в их нормальности, ни в том, что они не способны причинить мне зло. Теперь же в каждом их слове и вздохе мне мерещилось невысказанное, ускользающий подтекст. Кто знает, что у них на уме? Вдруг они смертельно опасны, а я ни сном ни духом?

Однако вечера я ждал с томительным нетерпением. Он искрился передо мной, как четвертое свидание, последнее собеседование, развязка, после которой ждет заслуженная награда. Я вовсе не рассчитывал, что Леон сломается и сделает сенсационное признание, – хотя зарекаться не стоило, кто знает, вдруг повезет? Мне нужно было понять, не затаил ли он на меня обиду. Подпоить, раздразнить – и наверняка он все разболтает, а может, если разыграть свою роль правильно, удастся разговорить его и насчет ограбления.

Правда, большой вопрос, что мне потом делать с услышанным. Мы ведь не чужие. Одно из самых первых моих воспоминаний – как мы с Леоном сидим в луже в саду и льем грязь друг другу на голову. Я не смогу отправить его за решетку, пусть даже он пытался отправить туда меня.

Но если выяснится, что за ограблением стоит он, я за себя не ручаюсь. Предположим, он убил Доминика и попытался повесить на меня, это я переживу, но мысль о том, что он, вольно или невольно, едва не превратил меня в овощ, жалила больнее электрошокера. Возможно, виноват какой-нибудь чудовищный изъян моего характера, но когда я энергично, почти не хромая, с полным ртом шоколадного печенья взбежал по лестнице сообщить Хьюго, что к ужину приедут кузены, меня совершенно не заботило, причастен ли Леон к убийству Доминика.

К возвращению Мелиссы я разложил на кровати одежду – синие льняные чиносы и приличную рубашку, нежно-кремовую, в мелкий геометрический узорчик, для чего-то же Мелисса ее захватила, я так давно не наряжался, почему бы и нет? – и брился, напевая какую-то попсятину Робби Уильямса.

– Привет, – Мелисса заглянула в ванную, – как Хьюго?

– Нормально. Ничего страшного. Выяснил, что Хаскинс – некий прапрапра миссис Возняк, который вел дневник, – ненавидел собак и выгнал служанку, потому что от той воняло.

– Я смотрю, ты решил приодеться. По какому случаю?

– Настроение хорошее. Иди сюда.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать меня в лоб, но я схватил ее, прижался испачканной пеной щекой к ее носу, Мелисса взвизгнула, засмеялась: “Глупый!” – и вытерла нос о мою голую грудь.

– Я тогда тоже наряжусь. Чтобы соответствовать.

– Мне надо бы постричься, – сказал я, разглядывая себя в зеркале. – А то уже такой вид, будто я дни напролет торчу в какой-нибудь забегаловке в Голуэе, заливая туристочкам, что я серфер.

– Хочешь, подровняю концы? Стричь я толком не умею, но хоть чуть-чуть приведу тебя в порядок, а потом уже сходишь к парикмахеру.

– Здорово, давай.

– Хорошо, только найду ножницы.

– Кстати, – бросил я ей вдогонку, – сегодня на ужин приедут Леон с Сюзанной. У нас еды хватит? Или закажем?

Мелисса быстро повернулась и ответила, практически не раздумывая:

– Давай закажем в том кафе. Хьюго любит индийские блюда, к тому же с его рукой их проще есть.

– Вот и отлично, а то я проголодался как волк, да и от карри не откажусь. – Я запрокинул голову, чтобы побрить под подбородком, и продолжал, не глядя на Мелиссу: – И еще я хотел с тобой поговорить насчет вчерашнего. Ты, похоже, думаешь, я зациклился на том, что случилось с Домиником. Но не в этом дело.

Я видел в зеркале, что она смотрит на меня, стоя на пороге ванной.

– А в чем?

Вот сейчас нужно аккуратно подбирать слова. Чтобы вечер прошел как по маслу, мне понадобится помощь Мелиссы, а она вряд ли обрадуется моей просьбе.

– Трудно объяснить. Порой я ловлю себя на том, что ничего не понимаю… точнее, я давно уже ничего не понимаю, но раньше у меня не было сил выяснять. А теперь решил разобраться – не знаю почему, может, потому что пришел в себя. И не только в том, что случилось с Домиником.

Мелисса внимательно слушала, колупая ногтем пятнышко на двери.

– А в чем еще?

– В том, что рассказали Шон с Деком – как Доминик издевался над Леоном. Ты была права, меня это мучит.

– Ты не виноват. Ты ни о чем не знал.

– В том-то и весь вопрос. Положа руку на сердце, я ничего такого не помню, но ведь память моя в последнее время… ну ты поняла. Кто знает, что там было на самом деле. – Я криво улыбнулся ей в зеркале. – То есть вряд ли бы я, конечно, допустил, чтобы Доминик избивал Леона, но все-таки хочу убедиться.

– Да какая сейчас разница?

– Большая, – озадаченно и чуть обиженно ответил я. – Если я тогда не вступился за Леона, скорее всего, он затаил на меня обиду, а мне ума не хватило заметить. Пусть мы с ним видимся не так уж часто, но они со Сью… других брата и сестры у меня нет. Возможно, все в порядке и я был хорошим братом. Я очень на это надеюсь. Но вдруг нет? Тогда я должен об этом узнать, чтобы загладить вину. – Я снова скривил губы в улыбке и поднял подбородок, заканчивая бритье. – Правду говорят: в процессе расследования убийства всплывает куча сопутствующих подробностей, разбираться в которых приходится всем.

Мелисса не ответила, и я добавил:

– Наверное, это глупо, но… мне хочется, чтобы во всей этой истории с ограблением был хоть какой-то смысл. Чтобы она стала чем-то большим. Началом чего-то нового. Призывом встряхнуться и пересмотреть свою жизнь. В противном случае это просто дерьмо – тем более что так и есть. Я же хочу извлечь из нее хоть какую-то пользу… понимаешь?

От такого Мелисса, разумеется, не смогла отмахнуться, благослови Господь ее доброе сердце, тянущееся к свету, как подсолнух к солнцу.

– Конечно! – просияла она. – Это замечательно. Скажи об этом Леону. Он поймет.

– Скажу. (Кстати, мысль неплохая.) Мне нужно знать, в чем я перед ним виноват. Разумеется, если вообще в чем-то виноват. Поможешь?

– Я? Как? – нахмурилась она.

– Спроси Леона и Сюзанну, каким я был тогда. Абсолютно естественный вопрос – смотришь же ты с Хьюго старые фотографии. Скорее всего, они ответят, мол, нормальный он был парень, но ты не сдавайся, продолжай расспрашивать, ладно? Я тебе подыграю, но мне нужно, чтобы вопросы задавала ты.

– А ты почему не спросишь? Сам же говорил, если ты сделал что-то плохое, мне они об этом не скажут. Хочешь, я уйду спать пораньше, а ты у них спросишь.

Правда в том, что начни я их расспрашивать, и Леон наверняка насторожится, да и Сюзанна тоже.

– Дело в том, – я вздохнул, поймал в зеркале взгляд Мелиссы, – что мне будет неприятно, догадайся они, какая у меня беда с памятью. Понимаю, это глупо. Они ведь и так наверняка заметили, что я еще не совсем пришел в себя, не на сто процентов, но при них я стараюсь казаться хотя бы вполовину нормальным и надеюсь, что мне это удается. А представь, я попрошу их – типа, ребята, а не напомните, чем мы с вами занимались лет так с тринадцати и до двадцати, – и все старания мои насмарку. А я не хочу… чтобы они меня жалели. Одна мысль об этом невыносима.

На это Мелиссе было нечего возразить.

– Я понимаю. Хотя, как по мне, ты совершенно нормальный, правда… – Она заметила, что я поморщился. – Но спрошу.

Я выдохнул с облегчением.

– Спасибо тебе, у меня как гора с плеч. Я целый день голову ломал, с какого конца к этому подойти, то есть выход наверняка есть, но я так ничего и не придумал… В общем, будет лучше, если спросишь ты. И про Доминика тоже. Каким он был. Если меня они выдать не захотят, то уж о нем-то непременно расскажут, и я хоть пойму, что тогда творилось. И ничего такого тут нет, теперь вся наша жизнь вертится вокруг него, вполне естественно, что тебе интересно. – Между прочим, странно, подумал я, почему Мелисса раньше не спросила о Доминике.

– Это из-за того, что с ним случилось?

– Пожалуй. – Я обернулся к ней и честно сказал: – Сам не знаю. Возможно, это как-то связано, – как именно, даже не понимаю, но связано наверняка. И дело не только в случившемся.

На миг я подумал, что она откажется, но Мелисса кивнула:

– Хорошо. Спрошу и про него.

– Только подожди, пока Хьюго уйдет спать. Чтобы он не услышал, если кузены вдруг вспомнят обо мне какую-нибудь гадость.

Вдобавок мне требуется пара часов, чтобы подпоить Леона. Утром я как следует затарился в магазине джином и тоником и позабочусь о том, чтобы стакан его не пустовал.

– Ладно. Ты прав.

– Ну и… не забывай: все, о чем ты их спросишь, происходило десять лет назад. Договорились? Я был мелким засранцем. К тому же Сью с Леоном любят преувеличить. И если начнут рассказывать обо мне какие-нибудь ужасы, это вовсе не значит, что так на самом деле и было. В общем, что бы ни случилось, обещай, что не поверишь с ходу?

Я сказал это совершенно искренне – в конце концов, существовала мизерная, хотя и ненулевая вероятность, что Леон примется намекать: Тоби-то у нас убийца. И Мелисса, должно быть, почувствовала, что я говорю искренне. Подошла ко мне, взяла за руки, посмотрела в глаза.

– Конечно, – серьезно сказала она. – Я тебе верю.

– Спасибо, – я обнял ее одной рукой, – спасибо, любимая. Все будет хорошо. Мы с тобой команда что надо. Так?

– Да. – Мелисса вздохнула, кивнула и проговорила, обращаясь к самой себе: – Пойду найду ножницы.

Она приподнялась на цыпочки, поцеловала меня в нос и вышла из ванной, а я в отменном настроении продолжил бриться и горланить Робби Уильямса.



За Сюзанной увязался Том, это не совсем вписывалось в мои планы, но я решил не расстраиваться: вечер долгий, наверняка в конце концов удастся его спровадить. Пока мы ждали заказ из индийского кафе, я раздавал аперитив (джин-тоник, пока слабенький, некуда торопиться) и смеялся над шутками. Мелисса подстригла меня превосходно, рубашка мне шла – надев ее, я понял, что за последнее время даже немного располнел, – словом, впервые с той ночи я выглядел замечательно и так же себя чувствовал. Я старательно тупил – так, чтобы слышали Леон с Сюзанной (“Том, будешь джин с тоником, ах да, ты же за рулем, в третий раз спрашиваю, извини, ха-ха! А Хьюго сегодня весь день занимался этой штукой, как же ее, господи, голова как решето… в общем, дела идут”), – жизнерадостный идиот, безобидный, такого можно не принимать всерьез. Была очередь Мелиссы выбирать музыку, и фоном играли ее любимые джазовые мелодии французских бистро – красные губы, кокетливая походка от бедра, О, какой мужчина! Мелисса нарядилась соответствующе: белое платье с пышной юбкой в зеленых цветах, хоть сейчас танцевать свинг; она мужественно слушала Тома, распинавшегося об умопомрачительно нудном задании, которое он навязал ученикам, – построить какую-то диораму, – а к Леону с Сюзанной и не подходила, ждала момента, как и я. Мы вылитые два заговорщика на секретном задании, подумал я о нас, надо было придумать пароли, и меня охватило радостное, победное предвкушение авантюры; за спиной Тома я поймал ее взгляд, подмигнул, и она, чуть помедлив, подмигнула в ответ.

Посреди этого всего сидел улыбавшийся Хьюго и пил джин-тоник, аккуратно поднося стакан к губам, чтобы не разлить. Однако держался он отстраненно, рассеянно – с заминкой в несколько секунд смеялся шуткам, отвечал тоже не сразу и односложно, в какой-то момент я его спросил, что он будет есть, и Хьюго только хмыкнул. Я даже испугался, не начинается ли у него очередной приступ, это и само по себе неприятно, а сейчас еще и поставило бы жирный крест на моих планах.

И только за ужином я понял, в чем дело. Все говорили слишком быстро и слишком громко, и я заметил, что Хьюго пытается привлечь наше внимание, лишь когда посреди очередного дурацкого воспоминания из детства, в которое я пустился, то и дело запинаясь, Мелисса стиснула мое запястье и кивнула на него.

– Ой, извини, – сказал я.

– Ничего-ничего. – Хьюго осторожно накладывал ложкой соус себе на тарелку. – Просто я хотел вам кое-что сказать, пока не забыл. Наверняка вы все будете рады слышать, как я решил поступить с домом. Да и пора уже.

Мы перестали жевать.

– Он достанется всем в равных долях, – продолжал Хьюго. – Вам троим и моим братьям. Вы скажете, что я решил снять с себя ответственность, взвалить ее на ваши плечи, – что ж, так и есть, – но ничего другого я не придумал, а такой вариант, по крайней мере, выручит вас при любом раскладе. Может, кто-то женится, родит ребенка, или появятся еще дети, или возникнут проблемы с деньгами и нужно будет где-то жить… я бы и рад предвидеть все возможности, но не могу, голова уже не та. Несколько дней назад, – он сухо, болезненно улыбнулся Леону, – я был совершенно уверен, что у тебя есть дочка. Малышка с темными кудряшками.

– Не дай бог. – Леон демонстративно содрогнулся от ужаса и взял кусок индийской лепешки. Выглядел он неважно: недельная щетина, мешки под глазами, застиранный свитер – юный модный образ потускнел, пообтрепался. Леон болтал и смеялся, но это явно стоило ему усилий. – Я уж лучше заведу бешеную шимпанзе. Сью, Том, не обижайтесь, ваши дети сущие ангелы, я это так, к слову.

– И вот я подумал, вы же с ее матерью разошлись, – снова заговорил Хьюго, – и испугался, что тебе не станут давать ребенка, если у тебя не будет нормального жилья. И я решил, что тебе этот дом нужнее, чем остальным.

– Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на Леона с ребенком, – сказал я. Мне не хотелось это слушать. – Прямо как в дешевом ситкоме: ребенка подкинули не тем людям, и начинается дикая заваруха.

– Я пытался вспомнить, как зовут твою дочку, – продолжал Хьюго, которого не так-то легко оказалось сбить с толку, – чтобы включить ее в завещание. Ну и, разумеется, не смог. А потом до меня дошло, что ты вроде никогда о ней не говорил, ну и постепенно я сообразил, что к чему. В общем, теперь вы понимаете, почему мне уже не стоит доверять долгосрочные решения. – Он улыбнулся нам слишком широко, и стало ясно, как все это для него тяжело. – Так что дом отойдет к вам шестерым. По крайней мере, это снимет главный вопрос: дом нельзя будет продать без согласия остальных. А дальше уж решайте сами.

– Спасибо, – тихо проговорила Сюзанна. – Мы о нем позаботимся.

– Да, – подтвердил я.

– Я не позволю дочке рисовать на стенах, – улыбнулся Леон, – честное слово.

Хьюго рассмеялся, потянулся за рисом, и мы все снова одновременно заговорили.

Но в лице Леона что-то изменилось, и я это заметил. Позже, когда Хьюго ушел спать, остальные убирали после ужина, а мы с Леоном загружали посудомойку, я спросил, как бы между делом:

– Ты не рад, что Хьюго оставил дом нам шестерым?

– Это его дом. Он волен делать с ним что хочет, – ответил Леон, не поднимая глаз, вяло и раздраженно, поскольку теперь, когда Хьюго ушел, не было нужды изображать веселье. – Но по-моему, это кошмар. Так и начинаются семейные раздоры.

– Он сделал что мог, – заметила Сюзанна, ополаскивавшая под краном коробочки из-под индийской еды. Выглядела она куда лучше Леона: свежая, отдохнувшая, в мягком серо-зеленом свитере, который очень ей шел, с яркими заколками-цветочками в волосах, явно принадлежавшими Салли. – А мы разберемся.

– Разбирайтесь без меня, если вам охота. Я и слышать ничего не хочу. А как решите, пришлете мне бумажку на подпись – и дело с концом.

– Почему? – удивился я. – Ты же сам постоянно твердил, что надо сохранить дом…

– Это было до того, как в саду нашли скелет и испортили нам жизнь. Извините, но теперь этот дом не вызывает у меня теплых чувств.

Точнее, до того еще существовала вероятность, что новый владелец окажется ярым садоводом и в процессе благоустройства обнаружит мину замедленного действия, теперь же, когда эта мина взорвалась, Леону дом, разумеется, уже неинтересен. Так себе доказательство, однако оно лишь укрепило мою уверенность, что сегодня мне обязательно повезет: карты сами идут в руки.

– Резонно, – согласился я.

– А меня ничего не смущает, – сказала Сюзанна. – Его же убрали. И больше на участке не осталось ни одного скелета – полиция подтвердит. Многие ли места могут похвастаться тем же?

Леон со звоном сунул тарелку в посудомойку.

– Так и переезжайте тогда. Я же сказал, мне все равно. Что непонятного?

Я знал это его настроение, нервное, склочное, возбужденное; когда на Леона в детстве нападала склонность противоречить, ничем хорошим для нас троих это не заканчивалось: нас либо сажали под домашний арест, либо приходилось прятать обломки того, что мы разбили, а однажды (никогда этого не забуду) нас поймал в магазине охранник и запер в кладовке, где хранились швабры и прочая утварь для уборки, в конце концов мне удалось его уболтать – я рассказал ему в душераздирающих подробностях (и Леон с Сюзанной, надо отдать им должное, отменно мне подыграли: он раскачивался и колотил ногой по стулу, а она гладила его по руке и шептала что-то утешительное), что мой бедный братик – инвалид, и если его арестуют, наша больная мать этого не переживет. Вытянуть из Леона хоть что-то в таком настроении все равно что вырвать зуб.

– Тебе не помешает еще один джин-тоник, – сказал я. – Впрочем, как и нам всем. С огурцом, с лаймом или тем и другим?

– С огурцом, – ответила Сюзанна.

– С лаймом, – буркнул Леон. – Для огурцов уже погода не та.

– А это здесь при чем? Тем более что сегодня тепло, даже не знаю, зачем я взяла пальто…

– Может, я что-то упустил и сейчас июнь? И мы сидим на лужайке среди маргариток? Нет? Значит, огурцы неуместны…

– У нас есть и то и другое, – весело перебила Мелисса. – Лимоны вроде бы тоже, хотя, возможно, уже приуныли. Выбирайте, что больше нравится.

– Том, тебе с чем? – спросил я.

– Я пас, – ответил Том, – наверное, поеду уже домой.

– Да ну! – Я изобразил досаду. – Так рано? Выпей коктейль.

– Да я же за рулем…

– Точно, ты же говорил! Моя голова…

– …и не хочу надолго оставлять маму одну с детьми. Зак последнее время капризничает.

Неудивительно, что Том спешил домой, – если уж Зак капризничает, то пора вызывать отряд быстрого реагирования и батальон химзащиты.

– Зак бывает несносным, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы боремся с этим. Рано или поздно до него дойдет, что вокруг такие же люди, и он успокоится. Одно время он вел себя получше, но этот череп совершенно сбил его с толку. Если вокруг такие же люди, значит, и этот череп когда-то принадлежал человеку, а такая мысль ему пока что не по силам. Вот он и сходит с ума, а заодно и нас всех с ума сводит.

– Его можно понять, – ответил я.

– Еще бы, – Том похлопал себя по карманам и огляделся, словно что-то выронил, – тут и взрослому-то немудрено с ума сойти. Ничего, успокоится. Хорошо вам посидеть. – Он вежливо помахал нам и наклонился к Сюзанне, подставившей ему губы для поцелуя: – А ты не торопись. Отдыхай.

– Извините, – сказал Леон, когда Том уехал, – не сдержался.

– Ничего страшного, – ответил я.

Мелисса лишь улыбнулась и бросила ему лайм:

– Лови. Должно же в жизни быть что-то хорошее.

– У меня сегодня просто день выдался нервный. Позвонил босс, наорал, мол, когда уже вернешься на работу…

– Вообще-то объяснимо, согласись, – перебила Сюзанна, аккуратно нарезая огурец.

– Да, но орать-то зачем? – Леон оперся поясницей о стол, потер глаза. – Сам не знаю, почему это меня так расстроило. Тем более что я так и так хотел свалить. Надоел мне Берлин.

– Почему? – Я изумленно обернулся к нему с бутылкой джина в руке. – А как же твой, как его…

– Карстен. Я вот, между прочим, помню, как зовут твою девушку.

– Дали бы тебе разок-другой по башке, так и забыл бы, – огрызнулся я, на этот раз совершенно искренне.

– Неправда, – Леон улыбнулся Мелиссе, хотя и вымученно, – она незабываема. А Карстен как-нибудь справится. – Леон забрал у Сюзанны нож и принялся резать лайм. – Тем более что он все равно мне изменяет, ну или как минимум подумывает об этом.

– Да не изменяет он тебе, – сказала Сюзанна так, словно уже устала ему это повторять.

– Он без конца упоминает о своем бывшем.

– И в каком же контексте? “Боже, как я по нему скучаю, мой бывший – настоящий супермен, как хорошо, что я не удалил его номер”? А может: “Как же, да, помню это кино, мы его смотрели вместе с Как-его-там”?

– Какая разница. Достаточно того, что он его упоминает.

– Ты просто ищешь себе оправдание.

– Неправда. Мне осточертел Берлин, и я не собираюсь оставаться там ради того, у кого бывший не сходит с языка. А вам-то что? Вы с Карстеном даже не знакомы, и, кстати, не по моей вине, я миллион раз приглашал вас в гости…

– Нет, серьезно. Ты ищешь себе оправдание. И здесь торчишь поэтому же. Видимо, надеешься, что боссу это надоест и он тебя уволит.

– Сколько можно об одном и том же! – Леон повысил голос. – Давайте сменим тему.

– Как скажешь, – я хлопнул его по плечу, и он поморщился, – мы же хотели расслабиться.

– Кстати, – вспомнила Сюзанна, – вот, держи. – Она выудила из кармана джинсов какой-то маленький предмет и бросила Леону.

Он поймал, оглядел его и удивленно уставился на нее:

– Вот это да. Неужели?

– Все для тебя, дорогой. А то завелся, меня завел…

– Ты прелесть, – умилился Леон.

– Да ладно, не напрягайся, а то тебя удар хватит.

– Ты и правда прелесть, – подхватил я, лучшего и придумать было нельзя, мне ведь только и надо, чтобы все успокоились. Жаль, конечно, что я сам не догадался, но то, что Сюзанна сделала это за меня, показалось мне неожиданным подарком судьбы, упавшим с небес прямо в ладони. – Ты же вроде сама говорила: не делайте ничего подозрительного, а то вдруг детективы узнают.

– Говорила и повторю. Но я же не хочу, чтобы Леон довел себя до нервного срыва.

– Я, между прочим, тоже искал, – признался Леон. – Возле сортира в этом жутком клубе – я и забыл, что в Дублине омерзительные клубы, придется за ночной жизнью летать в Берлин. Получил несколько интересных предложений, но травки ни у кого не нашлось. Дефицит это здесь, что ли?

– Похоже, что да. Я чуть ли не всех знакомых обзвонила, пока нашла.

– А Том знает, что ты куришь?

Сюзанна приподняла бровь:

– Ты так говоришь, будто я торчок. Я и курю-то пару раз в год от силы.

– То есть не знает.

– Вообще-то знает. А Карстен знает, что ты козел?

– Ну хватит, – сказал я. – Пойдем в сад, там и попробуем.

Мы захватили стаканы, джин, тоник, формочку со льдом, лаймы, огурцы, приунывшие лимоны и устроились на террасе. Леон разложил папиросную бумагу и принялся скручивать косяк, мы с Мелиссой принесли пледы и подушки из гостиной. Сюзанна преувеличила: вечер выдался хоть и теплый, но как только наступили сумерки, стало зябко, по саду рыскал беспокойный пронзительный ветер, а поскольку ни высокой травы, ни растений не осталось, то и смягчить его было нечему, и он дергал за ветки, толкался в углы. Я разлил джин-тоник по стаканам – Леону с Сюзанной покрепче, – и Мелисса добавила кому огурцы, кому лайм.

– Вот, – она поставила стакан возле локтя Леона, – с кучей лайма.

– А у меня куча огурцов. – Сюзанна растянулась на спине и качнула стаканом в сторону Леона. – Раз уж на дворе июнь и мы сидим на лужайке среди маргариток.

– Да ну тебя. – Леон держал в руке отменный, солидного размера косяк. – Ну что, попробуем?

Он раскурил, затянулся и задержал дыхание.

– Мать моя женщина, – просипел он сдавленно, глаза слезились. – Шикарная вещь. Ты (Сюзанне) просто святая. А ты (мне) настоящий гений. Ты гениально придумал собраться сегодня.

– Я подумал, нам всем не помешает расслабиться, – ответил я, прислонился к стене, вытянул ноги, Мелисса положила голову мне на грудь и укрыла нас обоих пледом. – Том прав, от такого кто хочешь с ума сойдет.

– Мудаки они, – сказал Леон, откинулся на стену и снова затянулся. – Детективы. Конченые. Настоящие садисты-психопаты, которым за это еще и платят.

– Это их работа. – Сюзанна накинула на плечи плед. – Сводить людей с ума и ссорить между собой. Не ведись.

– Кто бы говорил.

– Ш-ш-ш. Затянись еще разок.

– Нашелся ключ от садовой калитки, – сообщил я, решив не упоминать о шнурке из толстовки, пока они сами о нем не вспомнят. – Они вам говорили?

– О господи, да, – сказала Сюзанна. – Сенсационное открытие, вот поглядите, что мы нашли в дупле, та-дам! И смотрят как директор школы: Юная леди, я жду объяснений, и пока их не получу, никто никуда не уйдет.

– Милый младенчик Иисус, ну и взгляд. – Леон протянул Мелиссе косяк. – Под таким взглядом боишься ляпнуть что-то не то. Как в детстве в церкви, когда в самый торжественный момент так и подмывает крикнуть “Жопа!”, ни о чем другом думать не можешь и в конце концов боишься, что правда крикнешь. Вот вам крест, если эти ребята и впредь будут так на меня таращиться, рано или поздно я не выдержу и крикну: “Жопа Доминика Генли!”

– В каких отношениях вы были с жопой Доминика Генли? – подхватила Сюзанна, виртуозно подражая сочному и безмятежному голуэйскому выговору Рафферти, раз от раза все сильнее действовавшему мне на нервы. – Не было ли у вас разногласий с жопой Доминика Генли?

– Сюзанна, кончай! – Леон покатился со смеху. – Хватит уже, теперь я точно не выдержу, закричу, и меня арестуют за издевательство над служителями правопорядка, и это из-за тебя…

– Не замечали ли вы тем летом за жопой Доминика Генли каких-нибудь странностей? – вопросил я. – Не показалось ли вам, что у жопы Доминика Генли депрессия?

Леон согнулся пополам от хохота и замахал на меня рукой.

Мелисса тоже захлебывалась смехом – она особо не курила и не пила, максимум пару бокалов.

– Все хорошо? – спросил я у нее, она кивнула и молча протянула мне косяк поверх своего плеча.

– Ух ты, – выдохнул я, попробовав. – Хорошая штука.

– А я что говорил, – довольно вздохнул Леон, откинул голову на стену и прикрыл глаза.

– Тогда я думала, что это ты, – призналась Сюзанна. – Что это ты взял ключ.

У меня дым пошел носом.


– Я?


Она пожала плечами.

– Он же пропал как раз в тот вечер, когда праздновали день рождения Леона. Я сперва забыла, а потом подумала и вспомнила. Днем он был на месте – помнишь, Хьюго еще рыл ямы под сад камней, а мы таскали мусор в переулок? А на следующий день, когда я пошла открывать дверь Фэй, ключа уже не было. На вечеринке в сад ходили только вы с Домиником. Вся земля была перекопана, кто-то свалился в яму, перепачкался с ног до головы, так что остальные уже не рисковали.

– Да, точно, – выдавил я, прокашлявшись. – А чего мы с Домиником туда поперлись?

– Нюхать кокс, ой, да ладно тебе, Тоби, я, конечно, была девочка наивная, но не до такой же степени. Вы вместе забрались вглубь сада, а потом вернулись и, такие, ржете, мутузите друг друга, трещите безостановочно. Неужели забыл?

В том-то и дело, что помнил. Хенно, выйди на пару слов; мы поспешно шагаем по саду, Доминик ругается – влип в грязь по самую щиколотку, – мы смеемся над ним, в свете моего телефона раскладываем дорожки на старом садовом столике.

– Нахрена мне сдался этот ключ?

Сюзанна села, взяла у меня косяк.

– Я откуда знаю? Я подумала, наверное, ты не хочешь, чтобы я пускала в дом Фэй, раз уж вы с ней расстались, – да, разумеется, я знала, что ты с ней крутил.

– Да какая мне разница, пускала ты Фэй или нет? И мы с ней не расставались, потому что и не встречались, а так… Ладно, неважно. – Мне не хотелось продолжать этот разговор при Мелиссе.

– Еще я подумала, может, Доминик спер ключ, просто ради смеха, а ты отобрал и потерял. В общем, не знаю, я особо об этом не думала. Решила только, что ключ взял ты.

– Не брал я. Господи.

Сюзанна покосилась на меня:

– Ты ведь даже не помнишь, как нюхал кокс. Откуда ты знаешь, что не брал ключ?

– Да потому что он мне нахрен не нужен.

– Ну, – Сюзанна задумчиво выпустила длинную струю дыма, – значит, его взял Доминик.

– Ты так и сказала детективам? Что это был я? Или не сказала? Успокой меня.

– Не сказала, конечно. Я им сказала: “Это была жопа Доминика Генли”.

Леон снова захихикал.

– Сью, я серьезно, так ты им…

– Нет, не сказала. Ответила, что понятия не имею. Расслабься.

Я так разозлился на Сюзанну, что не сразу понял: она права. Если я ключ не брал, а кроме нас с Домиником никто в сад не ходил, то он и взял, больше некому.

– Зачем Доминику понадобился ключ от нашего сада?

Сюзанна пожала плечами:

– Понятия не имею. Может, стащил просто ради прикола что под руку подвернулось.

Травка подействовала: никогда еще я не пробовал такого звездного джин-тоника и чувствовал языком каждый его пузырек.

– Дек как-то раз спер список покупок мистера Гелвина, – сказал я. – Прямо у него со стола, когда мы сдавали домашку. Там было что-то типа “кетчуп, «Хайнекен», пена для бритья, презервативы”. Дек его сфоткал и сделал заставкой на все экраны в компьютерном классе.

– Так это был Дек? – изумился Леон. – Все думали, что это сделал Оуэн Макардл.

– Только тихо. Никто не должен знать.

– Жаль, что мы с вами тогда еще не были знакомы, – мечтательно проговорила Мелисса и устремила взгляд в темнеющий сад, явно сообразив, к чему я клоню. Я почувствовал в ней перемену: она вся как-то подобралась, на старт, внимание, марш. Я ободряюще сжал ее руку.

– Вряд ли бы мы тебе понравились, – ответила Сюзанна. – Поверь.

– Почему?

– В восемнадцать лет все балбесы. Так что ты ничего не упустила.

– Не слушай ее. – Я зарылся лицом в Мелиссины волосы. – Я бы тебе точно понравился. – Леон издал звук, напоминающий фырканье, но так тихо, что и не придерешься. – А мне бы понравилась ты.

– Наверняка вы были классные, – продолжала Мелисса, Леон протянул ей косяк, но она покачала головой и передала его мне. – Весело дурачились вместе, устраивали пикники на траве, болтали ночи напролет. Тоби иногда рассказывает мне о вашем детстве.

На этот раз Леон фыркнул вполне явственно.

– Не верь ни одному его слову.

Сказано было вроде как в шутку, однако в голосе сквозило такое раздражение, что Мелисса обернулась и озадаченно посмотрела на Леона.

– Но я обожаю эти истории. Разве все было не так? Разве Тоби не был счастлив?

– Был, отчего же, – ответил Леон. – Наш Тоби вообще не склонен к экзистенциальным кризисам.

– Каким он был тогда? Хорошим?

– Святым, – сказал я. – Учился двадцать четыре часа в сутки, а в свободное время читал сказки сироткам и спасал тюленят.

– Да ну тебя, лишь бы шутить. Я спрашиваю у них.

– В целом он был такой же, – сказала Сюзанна. – Может, чуть более шумный и наглый – в восемнадцать-то лет, что ты хочешь, – но он был такой, какой есть.

– Спасибо, – сказал я. – Думаю, так и было.

– Неужели он был шумный и наглый? – спросила Мелисса у Леона.

– Наверное, мы последние, кого надо об этом спрашивать. – Сюзанна перевернулась на живот и потянулась за своим стаканом. – Мы знаем друг друга слишком хорошо и не замечаем то, что замечают другие.

– Как бы мне хотелось, чтобы и у меня были такие брат с сестрой. – Мелисса положила голову мне на плечо и устремила в пространство мечтательный кроткий взгляд, с которым всегда слушала мои рассказы о детстве. – У меня хорошие кузены, но мы очень редко виделись. Наверное, чудесно, когда люди вот так близки.

– Ну, – сказал Леон, – не то чтобы близки-близки. В детстве – да, но к восемнадцати годам… толком и не общались.

– Что? То есть как это не общались? – удивился я. – Мы все каникулы проводили вместе…

– Вот именно, каникулы, а во время учебного года почти не встречались. Да и на каникулах не особо откровенничали друг с другом.

Я не знал, что и думать. Мне казалось, наша дружба продолжалась и в средней школе и только в колледже наши пути разошлись, – то есть мои чувства к ним не изменились, и я был уверен, что и они относятся ко мне как раньше, разве могло быть иначе? Я не понимал, то ли Леон намеренно искажает факты, потому что его мучает совесть из-за того, что он пытался меня подставить, то ли я и правда тогда проглядел неуловимую, но серьезную перемену.

– Нет, мы, конечно, по-прежнему друг друга любили и все такое, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы не были лучшими друзьями. По-моему, это вполне естественно.

– А вы с Леоном? – спросила Мелисса. – Вы тогда были такие же, как сейчас?

– Я была страшной зубрилой, – со смехом призналась Сюзанна. – Слегка не от мира сего. Не замечала, если надо мной смеялись или клеились ко мне. Хочется верить, что теперь-то я повзрослела, как же иначе?

– А я был полным лузером, – решительно заявил Леон и стряхнул пепел.

– Неправда, – ответила Сюзанна, твердо и категорично. – Ты был классный. Умный, добрый, веселый, смелый, просто замечательный.

Она улыбнулась ему. Лицо ее светилось такой теплотой, таким нескрываемым обожанием, что я изумился: это Леон-то? Да что в нем такого замечательного?

– Ну да, конечно, – криво улыбнулся он в ответ. – Жаль только, что этого никто не замечал. – И Мелиссе: – Таких, как я, в школе окунают головой в унитаз и подбрасывают им дерьмо в коробку с завтраком.

– Бедный Леон. – Мелисса стиснула его ладонь – то ли, выпив, стала сентиментальной, то ли притворялась, но если второе, то делала это исключительно ловко. – Это ужасно.

– Ничего, выжил же как-то. – Он сжал ее руку в ответ.

– Тоби о вас заботился?

– Как тебе сказать, – ответила Сюзанна. – Он приглашал нас на крутые вечеринки. Предупреждал, если парень, пытавшийся ко мне подкатить, был мудаком. В общем, держал в курсе, чтобы я не выставила себя полной дурой, – по крайней мере, не слишком часто. И даже делал это тактично. Ну, в основном.

– Забавно, – мечтательно проговорила Мелисса. – Я его иначе представляла.

Я намотал ее локон на палец.

– И как же?

– Я думала, ты особо не заморачивался. Занимался своими делами, и чужие проблемы тебя мало волновали.

– Эй! – Я притворился обиженным.

– Я не имела в виду ничего плохого. Просто у тебя голова была забита собственными проблемами, места для других не оставалось… все подростки такие. – И остальным: – Он такой был?

Я даже расстроился. По всему выходило, Мелисса права, но я понятия не имел, как она догадалась; пусть я и был в юности засранцем и эгоистом, но мы-то с ней познакомились гораздо позже.

– Ну, – ответила Сюзанна, – он бывал не очень-то внимателен. Впрочем, как все подростки. Как ты и сказала.

Но я заметил ее предостерегающий взгляд на Леона. Он хотел было что-то сказать, но сжал губы и принялся сосредоточенно тушить окурок о пол террасы. Я не привык видеть в них врагов, и происходящее тревожило меня до глубины души, как если бы я вдруг взглянул на мир сквозь искажающий темный лист прозрачного пластика и теперь не мог понять, какой из двух миров настоящий.

Мелисса тоже поймала этот взгляд – или что-то уловила и почувствовала, что пора продолжать.

– А Доминик Генли? Каким он был?

– Да мы его толком не знали, – ответила Сюзанна. – Тоби с ним больше общался.

– Тоби говорит, что никогда о нем не думал.

– А чего о нем думать? – удивился я. – Есть он и есть. Похоже, я действительно как-то не заморачивался. Наверное, и правда был не особо внимателен.

Я заметил, что Леон язвительно приподнял бровь – да ну? – но промолчал.

– Я вот отчего-то постоянно думаю о нем, – продолжала Мелисса. – Сперва жалела – мол, бедный мальчик, он же был почти ребенок, по-моему?

Леон дернулся и, чтобы это скрыть, потянулся за папиросной бумагой. Мелисса молодец. Я и не ожидал, что она сумеет так ловко повести беседу, меня охватило предвкушение победы: мы с ней команда, и вдвоем мы неуязвимы.

– А потом выяснилось, что Шон с Деком его недолюбливали. Они на днях приезжали к нам на ужин. – Мне: – Правда?

– Да, – согласился я.