Гостиница представляла собой белый фермерский дом в федеральном стиле с изящными пристройками по обеим сторонам. На крытой галерее, охватывающей здание по периметру, стояли в ряд плетеные кресла-качалки зеленого цвета. Вход украшала надпись: В СЕМЕЙНОМ ВЛАДЕНИИ С 1893 ГОДА. Прямо как в Новой Англии на типовой почтовой открытке. С правой стороны стоял автобус, приглашая туристов совершить автобусную прогулку. В глубине двора – амбар, в котором разместился контактный зоопарк, где можно гладить коз, овец, лам альпака, а также цыплят, хотя Саймон слегка призадумался, насколько это возможно – погладить цыпленка.

В Рождество любой посетитель мог срубить собственную рождественскую елочку. В октябре здесь устраивали «Ферму с привидениями», а вместе с ней и «Лабиринт с привидениями», «Силосную башню с привидениями», «Прогулку на возу с сеном и с привидениями» (ключевое слово – «привидения»), причем возом управлял «Призрачный Всадник без головы». Здесь также организовывали сезонный сбор тыквы и яблок. В маленьком домике справа можно было готовить собственный сидр.

Саймон остановил машину, вышел из нее и направился к входной двери гостиницы. Витиеватая надпись возле двери гласила: ОБСЛУЖИВАЕМ ТОЛЬКО ПРОЖИВАЮЩИХ. Саймон проигнорировал ее и вошел в фойе. Обстановка соответствовала старинной эпохе и была более строгой, чем он ожидал. По обе стороны небольших диванов из красного дерева, с ножками в виде звериных лап с крылышками, стояли стулья из вишневого дерева с расширяющимися кверху виндзорскими спинками. Рядом с огромным камином, словно некий страж, – старинные напольные часы. В одном шкафу красного дерева выставлена посуда из тонкого фарфора, в другом на полках книги в кожаных переплетах. На стенах писанные маслом портреты мужчин крепкого сложения и с угрюмыми взглядами – родоначальники семейства Корвал.

– Чем могу служить? – послышался голос.

Саймон увидел за конторкой улыбающуюся ему женщину. На ней была блузка в шахматную клетку – так оформляют итальянские рестораны, хозяева которых из кожи лезут вон, чтобы заведение выглядело аутентично. Интересно, подумал он, уж не мать ли Аарона перед ним, но потом, пробежав глазами по портретам, добрался до висящей над ее головой фотографии в рамке, на которой была снята улыбающаяся пара возрастом где-то около шестидесяти лет. На дощечке под фотографией было написано:

КОРВАЛ

УАЙЛИ И ЭНИД

– Я приехал на панихиду, – сказал Саймон.

Женщина одарила его подозрительным, если не сказать полным отвращения взглядом.

– Позвольте узнать ваше имя? – спросила она.

– Саймон Грин.

– Я вас не знаю, мистер Грин.

Он кивнул:

– Я был знаком с Аароном.

– Вы были знакомы с Аароном, – сказала она с ноткой недоверия в голосе. – И вы, значит, приехали, чтобы засвидетельствовать свое почтение?

Ответом Саймон ее не удостоил. Женщина достала какую-то брошюрку, осторожно открыла ее, взяла висящие у нее на цепочке очки и водрузила их на кончик носа.

– Когда выйдете, двигайтесь к амбару. Вот здесь поверните. Увидите лабиринт в кукурузном поле. В него не идите. На этой неделе уже два раза приходилось посылать работников, чтобы вызволить оттуда людей. Пройдите вот здесь.

Она ткнула пальцем в карту.

– Здесь есть тропинка, она ведет в лес. Идите по ней. На одном из деревьев увидите зеленую стрелку, которая показывает направо. Это для пеших туристов. А вы поверните налево.

– Что-то сложновато, – сказал Саймон.

Она хмуро вручила ему брошюрку.

– Это фойе открыто только для постояльцев.

– И заковыристо.

Он поблагодарил ее и вышел. Воз с сеном уже отправился в путь: трактор нехотя, еле-еле тащил за собой прицеп с группой каких-то людей. Все они улыбались, хотя сидеть им там явно было неудобно. Наверное, это семейство: муж и жена, дочь и сын; увидев Саймона, они дружно замахали ему руками. Он помахал им в ответ и вдруг словно провалился в прошлое, вспомнив, как возил детей собирать яблоки в Честере, к северу от границы с Нью-Джерси. Был великолепный осенний день, он поставил Пейдж себе на плечи, чтобы она достала до высокой ветки с яблоками, но сейчас, когда он старался не очень таращить глаза на это счастливое, невинное, пребывающее в блаженном неведении зла семейство на сене, ярче всего перед ним стоял образ Ингрид в сапожках и в темной фланелевой рубашке, заправленной в узкие синие джинсы. Он повернул голову к ней, Пейдж хихикала у него на плечах, а Ингрид улыбалась ему, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо; и сейчас, вспоминая о том, как встретились их взгляды в тот день, Саймон чувствовал, что у него слегка подкашиваются ноги.

Он схватил мобильник и несколько секунд пристально смотрел на экран, надеясь увидеть там добрые вести. Ничего.

Саймон отправился по указанному маршруту мимо огороженного контактного зоопарка. Там разгуливали цыплята. Одна курочка побежала было к нему, потом остановилась и снизу вверх посмотрела на него. Какой-то мужчина в фермерском комбинезоне что-то делал с яйцами и инкубатором. Высота стеблей в кукурузном лабиринте была не менее десяти футов. Вход в него был отмечен табличкой, где посетителям сообщалось, что тема этого года: СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ – НАЙДИ ВСЕ ПЯТЬДЕСЯТ.

Он заметил тропинку, пошел по ней, как было сказано, до зеленой стрелки, которая приглашала его повернуть направо, и повернул налево. Лес становился все гуще. Он оглянулся туда, откуда стартовал, но за густыми зарослями уже ничего не было видно.

Саймон двинулся дальше, тропинка теперь пошла вниз, все круче и круче. Издалека слышался шум бегущей воды. Возможно, какой-то ручей. Тропинка повернула направо. Лес поредел, и Саймон вышел на открытое место. Оно представляло собой идеальный квадрат, явно не естественное образование, а дело рук человека. По периметру эта площадка с небольшими надгробными камнями была огорожена невысокой, всего с фут, не больше, деревянной оградой.

Родовое кладбище.

Саймон остановился.

За этой поляной и вправду шумел ручей и стояла выцветшая от времени скамейка из тикового дерева. Мертвым уже все равно, а вот для живых – прекрасное место, где можно отбросить дневные заботы и с грустью поразмышлять о тех, кто оставил этот мир.

Перед новым надгробным камнем, склонив голову, стоял мужчина, в котором Саймон узнал Уайли Корвала, отца Аарона. Саймон ждал. Уайли Корвал наконец поднял голову и посмотрел на него.

– Кто вы? – спросил он.

– Меня зовут Саймон Грин.

Уайли Корвал смотрел на него, ожидая продолжения.

– Я отец Пейдж.

– Это ее рук дело?

Саймон не ответил.

– Это она убила моего сына?

– Нет.

– Откуда вы знаете? Вы уверены в этом?

– Нет.

Этот человек собирается хоронить своего сына. Сейчас не время говорить неправду.

– Я бы мог вам сказать, что моя дочь не убийца, но вам ведь все равно от этого легче не станет.

Уайли Корвал смотрел на него и молчал.

– Но я думаю, это не Пейдж. Это убийство… оно было очень жестоким. Вам известны подробности?

– Да.

– Вряд ли она на такое способна.

– Но наверняка вы не знаете, так?

– Да, не знаю.

– Уходите, – сказал он и отвернулся.

– Пейдж пропала.

– А мне какое дело?

Издалека слышались визги и смех детей, – наверное, они выходили из кукурузного лабиринта. Аарон Корвал здесь вырос, в окружении этих пейзажей, словно сошедших с полотен Нормана Роквелла, и вот чем все закончилось. Но с другой стороны, положа руку на сердце, разве нельзя сказать, что Пейдж тоже росла в атмосфере счастливого детства, пусть и слегка в иной? И это не просто слова. Обычно мы видим лишь аккуратную ограду из штакетника, симпатичный фасад, улыбающихся родителей, здоровых, жизнерадостных детишек и все такое, но большинству из нас неизвестно, что происходит за закрытыми дверями, а там есть и злость, и насилие, и несбывшиеся мечты, и обманутые надежды.

Но в жизни у Пейдж ничего такого не было.

Была ли жизнь у них в семье идеальна?

Конечно нет.

Была ли жизнь у них в семье хотя бы близка к идеалу?

Практически да, полагал Саймон, почти.

И тем не менее их дочь стала жертвой худшего из зол. Саймон задавал себе тысячи вопросов, размышлял над каждым своим поступком – проявлял ли он достаточный интерес к тому, чем она живет, обращал ли внимание на ее друзей, на ее занятия, одобрял ли ее увлечения? Был ли он слишком строг с ней или, наоборот, слишком либерален? Один раз Саймон сильно рассердился на что-то во время обеда и даже швырнул стакан на пол. Правда, такое было только один раз. И много лет назад. Он вспомнил, как Пейдж, которой тогда было всего восемь лет, задрожала от страха.

Надо ли винить себя за это?

Еще мать предупреждала его, что «дети не приходят с инструкцией для пользователя», и он быстро понял, что каждый ребенок запрограммирован, что в поединке между натурой и воспитанием натура всегда одерживает полную и безоговорочную победу. И все-таки он тщательно обдумывал каждый подобный случай, потому что, когда что-то идет не так, когда темные силы овладевают душой твоего ребенка, тебе остается только недоуменно вопрошать, где же, черт побери, ты сделал ошибку.

– Кто это? – раздался за его спиной женский голос.

Саймон обернулся. Он узнал и эту женщину по фотографии на стене в фойе: мать Аарона, Энид. По тропинке вместе с ней брели и другие люди, человек десять-двенадцать, прикинул Саймон, включая мужчину с белым воротничком священника и с Библией в руке.

– Этот милый джентльмен просто заблудился, – сказал Уайли Корвал.

Саймон хотел было возразить и выложить всю правду – открыто принять бой, и к черту все эти деликатности, – но вовремя спохватился: нет уж, наверняка это выйдет ему боком. Он пробормотал извинения и, обходя родственников и друзей, направился обратно к ферме. Среди них не было ни одного, кто по возрасту был бы близок Аарону, и Саймон вспомнил, как Пейдж однажды сказала ему, что Аарон в семье единственный ребенок. Значит, братьев или сестер у него нет, задавать вопросы некому, а из этих людей по возрасту вряд ли кто мог быть Аарону близким другом, если у такого наркомана вообще могут быть близкие друзья.

Ну и что теперь?

Пусть закончат свою панихиду, подумал он. Каким бы чудовищем ни был их сын, его неожиданно, неестественно, жестоко убили, и Уайли с Энид потеряли его навсегда. Эти минуты должны принадлежать им.

Когда он снова вышел на открытое место, из лабиринта появилась целая группа запыхавшихся детишек лет десяти-одиннадцати. Они радостно шлепали друг друга ладонью о ладонь. Саймон достал мобильник. Там уже накопилось порядочно сообщений. Он начал с самых важных. Ингрид в этом списке стояла на первом месте. На втором – Ивонна, а за ней Пейдж (у нее аппарат больше не работал, но она все равно оставалась одной из первых в этом перечне), потом Сэм и Аня. Детей он расположил соответственно возрасту. Так будет справедливо.

Он набрал номер Ивонны.

– Никаких изменений, – сообщила она.

– Мне надо быть там, рядом с ней.

– Ничего тебе не надо.

Он оглянулся на детей, которые закончили странствие по лабиринту. Они тоже достали свои телефоны, кто-то стал фотографировать или фотографироваться, делать селфи, групповые снимки, кто-то просто уткнулся в экран – то есть занялись тем, что все мы делаем с мобильниками.

– Представь себе, что все было наоборот, – сказала Ивонна. – Что стреляли в тебя. И ты лежишь здесь в коме. Ты бы хотел, чтоб Ингрид сидела тут и держала тебя за ручку? Или, может…

– Да, хорошо, я тебя понял.

– Ну что, нашел родственников Аарона?

Он пересказал ей все, что недавно произошло с ним.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Поболтаюсь немного здесь. Подожду, когда закончится отпевание. Попробую еще раз с ними поговорить.

– Отец его, похоже, не очень склонен к разговорам, – сказала Ивонна. – А вот мать может оказаться более отзывчивой.

– Ты сексистка.

– Ага.

– Как на работе?

– Мы тебя прикрываем.

Закончив разговор, Саймон двинулся к своей машине. Там снова достал телефон и стал слушать голосовые сообщения. Новость о том, что в Ингрид стреляли, до газетчиков почему-то еще не добралась, большинство сообщений было от клиентов, и, слава богу, в них не было слов утешения и сочувствия. Кое-кому из клиентов он отзвонился и, не сообщая о своей ситуации, поговорил о делах. Привычный режим работы успокаивал.

К Ингрид его явно не подпускают. Он это понимал. Но он понимал также, что сейчас так надо.

Через полчаса, обсуждая с доктором Дэниелом Броклхёрстом, нейрохирургом из Маунт-Синай, финансовые преимущества переезда после ухода на пенсию во Флориду, а не в Аризону, Саймон увидел, что проводившие Аарона в последний путь возвращаются по склону пологого холма. Впереди шагали Уайли Корвал и священник. Уайли шел, скорбно, если не мелодраматично, согнув спину, демонстрируя свое горе, а священник обнимал его за плечи и что-то шептал – наверное, подумал Саймон, слова утешения. Остальные провожающие тащились позади, кто, щурясь, глядел на солнце, кто раскланивался с проходящими мимо туристами.

В самом конце этой группы – далеко позади, кстати, – шла Энид Корвал, мать Аарона. В голове у Саймона мелькнул образ: все эти люди – стадо газелей, а он сам – лев, который готов броситься на ту, что далеко отстала от стада. Глупо, конечно, но что поделаешь.

Но этой отставшей от стада будет Энид, мать погибшего.

Саймон продолжал наблюдать. Энид выглядела растерянной. Она замедлила шаг и посмотрела на часы, разрыв между ней и остальными увеличивался. Скоро она осталась совсем одна.

Странно, подумал Саймон. Все-таки она мать. Можно было представить, что хотя бы кто-нибудь останется с ней, обнимет ее, станет говорить слова утешения. Но никто этого не сделал.

И одета она была иначе, чем остальные. Все, включая самого Уайли Корвала, были кто в синей спортивной курточке, кто в хаки, мокасины на босу ногу, все в таком духе. Дешевая версия яхт-клуба. На Энид же были джинсы с высокой талией, белые кроссовки на липучках и длинный ярко-желтый свитер крупной вязки.

Уайли и священник уже поднимались по ступенькам крыльца. Консьержка, с которой разговаривал Саймон, приветствовала Уайли у двери поцелуем в щеку. Остальные потянулись внутрь вслед за ним.

Все, кроме Энид.

Она уже прилично отстала от группы и, когда дверь закрылась, осталась на улице. Бросив взгляд налево, потом направо, она двинулась вокруг здания гостиницы.

Саймон не знал, что делать. Выйти из машины, догнать ее и просто поговорить? Или постоять и понаблюдать, куда она пойдет?

Когда Энид Корвал исчезла за углом, Саймон потихоньку выбрался из автомобиля и нашел для наблюдения местечко получше. Вот она садится в пикап. Завела двигатель и дала задний ход. Саймон торопливо вернулся в свою машину и нажал на кнопку зажигания.

Уже через полминуты он мчался вслед за пикапом Энид Корвал по Том-Уиллер-роуд. Дорога была огорожена низкими каменными стенами, которые хоть как-то предохраняли обширные пахотные земли по обеим сторонам. Прежде Саймон здесь не бывал и не знал, настоящие ли здесь фермы, или так, для видимости, или там вообще не фермы, а что-то другое, но большинство строений, казалось, порядком обветшали и пришли в упадок.

Минут через пятнадцать пикап заехал на грязную стоянку, заполненную таким же примерно транспортом, и остановился. Названия или какого-нибудь знака, говорящего о том, что там за заведение, нигде не было видно. Энид вышла из кабины и направилась к этому перестроенному, обшитому алюминиевыми листами амбару. Он был выкрашен в ярко-оранжевый, как парик клоуна, цвет. Саймон тоже заехал на стоянку и, немного стесняясь своего роскошного «ауди», поставил машину в самом дальнем углу. Он посмотрел налево. Позади амбара, невидимые со стороны дороги, стояли десятка два, а то и больше мотоциклов, выстроенных в две идеально прямые шеренги. Большей частью здесь были «харлей-дэвидсоны». Саймон в мотоциклах не разбирался, ни разу на мотоцикле не сидел, но даже с этой удобной для наблюдения позиции он мог заметить на нескольких из них легко узнаваемый фирменный знак «Харлей».

Энид шла по грязной площадке стоянки, направляясь ко входу с дверями в стиле салуна. Когда она была уже совсем близко, оттуда вывалились два рослых детины в кожаных крагах и с черными банданами на головах. Толстые, хотя и несколько дряблые руки их были сплошь покрыты татуировками. Оба щеголяли огромными животами и непременными бородами. Байкеры.

Они приветствовали Энид объятиями и теплыми рукопожатиями. Одного из них она поцеловала в щеку, после чего вошла в здание. Стоит ли ждать, когда она выйдет? – думал Саймон. Идти туда самому не очень хотелось, уж больно место для него непривычное, – но он решил, что ждать ее будет пустой тратой времени. Он выключил мотор и двинулся к вращающимся дверям.

Стоило толкнуть створку, как ему почему-то почудилось, что музыка сейчас должна сразу же замолчать и все, кто там был, повернут головы в сторону незваного гостя. Но ничуть не бывало. Впрочем, и музыки никакой не было. По телевизору, довольно старому, с комнатной антенной, показывали бейсбол. Вообще бар был странный. Слишком просторный, места вдоволь. Может, для танцев? Впрочем, вряд ли тут кто-нибудь танцевал, по крайней мере недавно. В правом углу музыкальный автомат, но он даже не включен в розетку. И пол под ним грязный, как на парковке.

Энид Корвал села на табурет перед стойкой. Еще только одиннадцать утра, а здесь уже довольно оживленно. Перед стойкой табуреток тридцать, не меньше, и уже с десяток их занято, но сидели каждый отдельно, держась на расстоянии друг от друга, – прямо как в мужском общественном туалете, где все стараются не пристраиваться к писсуару рядом с кем-нибудь другим. Каждый медитировал над своим напитком в одиночестве, опустив глаза в стакан и всем своим видом говоря: не лезь ко мне с разговорами. Справа группа байкеров катала шары за бильярдным столом с изорванным зеленым сукном.

Всюду валялись банки из-под пива.

На Саймоне была белая рубашка с галстуком, на ногах черные туфли – в конце концов, он ведь ехал на панихиду, – зато остальные в основном были в хлопчатобумажных майках; ни один приличный человек, которому перевалило за сорок, не отважится щеголять в такой одежде в общественном месте, даже если он идеально сложен. А эти парни не были идеально сложены.

За то, что им на это наплевать, снимаю шляпу, подумал Саймон.

Он сел на табурет через два места от Энид. Она не оторвала взгляда от своего стакана, даже бровью не повела в его сторону. Сбоку от него сидел какой-то мужчина в шляпе с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями, дергал головой вверх и вниз, словно слушал музыку, хотя никакой музыки не было, как не было на нем и наушников. Стена за стойкой бара была увешана радужным многоцветьем тронутых ржавчиной табличек, удостоверяющих наличие лицензии, – вероятно, эти таблички представляли все пятьдесят американских штатов, но Саймон был не в том настроении, чтобы их разглядывать. Тут же горели неоновые буквы рекламы пива «Миллер хай лайф» и «Шлиц». С потолка свисала вычурная люстра. Как и гостиница, бар был отделан темным деревом, но на этом сходство заканчивалось, потому что дерево здесь было плохонькое, можно сказать – беднейшее из всех бедных родственников того дорогого дерева, которое Саймон видел в гостинице.

– Что будем пить?

Волосы на голове барменши по цвету и текстуре мало чем отличались от сена на прицепе, на котором недавно разъезжали туристы; а прическа отдаленно напоминала маллет[23]. Саймон видел похожую у одного хоккеиста в восьмидесятых годах. Возраст женщины определить было весьма непросто: либо рано состарилась в сорок пять, либо хорошо сохранилась в шестьдесят пять, хотя очень сомнительно, что она часто заглядывала в зеркало.

– Какое у вас пиво? – спросил он.

– У нас есть «Пабст». И еще «Пабст».

– На ваш вкус.

Энид все еще смотрела в свой стакан, даже глаз не скосила в сторону Саймона.

– Значит, вы – папа Пейдж, – вдруг произнесла она.

– Это вам Уайли сказал?

Не глядя на него, она покачала головой:

– Нет, он ничего не сказал. Зачем вы сегодня приехали?

– Отдать свой последний долг.

– Только не надо врать.

– Хорошо, не буду. Но все равно я соболезную вашей утрате.

На эти слова она никак не отреагировала.

– Так почему вы здесь?

– Моя дочь пропала.

Барменша открыла банку с пивом и шмякнула ее перед ним на стойку.

Энид наконец-то повернула к нему голову.

– Давно?

– Сразу после убийства Аарона.

– Вряд ли это совпадение.

– Согласен.

– Наверное, убила его и сбежала.

Вот так запросто, не моргнув глазом. И голос даже не дрогнул.

– А если я скажу, что это не так?

Энид сделала жест, который мог означать: «может, да, а может, нет».

– На бирже играете? – спросила она.

– Нет.

– Как же… ведь вы какой-то там крупный биржевой маклер или вроде того, разве нет?

– Я работаю консультантом по финансовым вопросам.

– Какая разница. Все равно связано с риском, разве нет? Прикидываете там, что делать можно, а что рискованно, и все такое?

Саймон кивнул.

– Значит, должны понимать, что здесь есть две наиболее вероятные возможности, верно?

– Какие?

– Первая: ваша дочь убила Аарона и теперь в бегах.

– А вторая?

– Тот, кто убил Аарона, захватил ее или тоже убил. – Энид Корвал отхлебнула из своего стакана. – И если подумать, вторая возможность более вероятна.

– С чего вы взяли? – спросил Саймон.

– Наркоман вряд ли сумел бы не наследить или удрать от полиции.

– Значит, вы считаете, что она не убивала?

– Я этого не говорила.

– Предположим, вы правы, – сказал Саймон, стараясь рассуждать спокойно и беспристрастно. – Но зачем этому кому-то понадобилась Пейдж?

– Понятия не имею. Самой неприятно говорить, но, скорее всего, ее уже нет в живых. – Она отхлебнула еще. – И все же никак не могу понять, зачем вы тут.

– Надеюсь, что вы что-то знаете.

– Я не видела Аарона много месяцев.

– Вы знаете этого парня?

Саймон протянул ей телефон. Елена Рамирес прислала ему фотографию Генри Торпа, пропавшего сына своего клиента.

– Кто это?

– Его зовут Генри Торп. Он из Чикаго.

Она покачала головой:

– Нет, не знаю такого. А в чем дело?

– Он может быть связан со всем этим.

– Каким образом?

– Я понятия не имею. Поэтому и приехал сюда. Он тоже пропал.

– Как Пейдж?

– Похоже.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь.

Тут какой-то мрачный бритоголовый байкер вытащил стоящий между ними табурет и навалился на барную стойку. Саймон заметил выступившую у него из-под рукава рубашки татуировку ордена Железного креста и половинку свастики. Байкер понял, на что смотрит Саймон, и уставился ему прямо в глаза. Саймон взгляда не отвел и почувствовал, что краснеет.

– Ты куда это смотришь? – спросил байкер.

Саймон не пошевелился, даже не моргнул.

– Я, кажется, тебя спрашиваю…

– Этот парень со мной, – сказала Энид.

– Привет, Энид… я просто имел в виду…

– Чего это ты лезешь в наш разговор?

– Я… то есть я… ну, я же не знал…

Похоже, этот громила слегка испугался.

– Энид, я просто хотел взять еще пива.

– Вот и отлично. Жди у бильярда, Глэдис тебе принесет.

С тем байкер и был таков.

– Послушайте, Энид, – сказал Саймон.

– Да?

– Что это за заведение?

– Частный клуб.

– Ваш?

– Вы приехали о ком спрашивать, о своей дочери или обо мне?

– Просто пытаюсь во всем разобраться.

– В чем «во всем»?

– Может быть, вы расскажете мне про Аарона?

– Что, например?

– Я не знаю. Что-нибудь. Все.

– Что-то не очень понимаю зачем.

– Тут есть некие ниточки, – сказал он, и ему самому собственные слова показались несколько дикими. – Связи, понимаете? Я не знаю какие, но у меня такое чувство, будто я что-то упустил. Поэтому и задаю вопросы, иду напролом и надеюсь понять.

Она нахмурилась:

– Занялись бы лучше чем-нибудь другим.

– Вчера в мою жену стреляли, – сказал Саймон.

Энид вопросительно посмотрела на него.

– Она осталась жива, но… Мы с ней разыскивали Пейдж. Там, где они жили. Где убили Аарона.

Он рассказал ей все как было, глотая по ходу рассказа пиво. Саймон уже не помнил, когда в последний раз рано утром пил холодное пиво, но ему казалось, что в этом заведении сегодня так надо, так будет правильно. Рассказывая, он оглядывал помещение. Заметил, что шовинистические татуировки не только у того байкера, с которым у него случилась стычка. Многие здесь щеголяли свастиками. Да, у него сейчас есть дела поважнее, и он в меньшинстве, но кровь у него закипела: вот какова сегодня Америка, его страна, это дерьмо у всех на виду и все с этим мирятся.

– Вы видели место, где рос Аарон, – сказала Энид, когда он закончил.

– Да, на той ферме.

– Вообще-то, это не ферма. Это туристический объект, но тем не менее. Миленькое местечко, верно?

– Вроде бы да.

– Вроде бы да, – кивнув, повторила она. – Когда Аарон был маленький, он жил там, где сейчас гостиница. Они сдавали тогда только шесть номеров. В остальных жила семья. Потом бизнес стал расширяться. Стали сдавать все десять. Лет пять-шесть назад сделали пристройки и теперь сдаем двадцать четыре номера. У нас также симпатичный ресторан. Уайли называет его «бистро». Думает, что так звучит более заманчиво. И магазин сувениров тоже дает неплохой доход. Продают не только сувениры, но и свечи, всякие мелочи и тому подобное. Я не о том рассказываю, так?

– Вовсе нет.

– Вы же хотите все знать про Аарона.

Саймон промолчал.

– В общем, Аарон еще мальчишкой всегда был какой-то немного мутный, если вы понимаете, о чем я.

Один из татуированных подошел к черному ходу и обменялся с ней взглядами. Энид кивнула, и тот незаметно вышел.

– Не знаю, как это все может вам помочь, – произнесла она.

– Вы сказали «они».

– Что?

– Вы сказали: «Они сдавали только шесть комнат». Они.

– И что?

– Я думаю, надо было сказать «мы», а не «они».

– Нет, все правильно, – возразила она. – Мы с Уайли тогда еще не были женаты.

– Когда «тогда»?

– Когда Уайли жил в первоначальной гостинице.

– Но вы сказали, что Аарон тоже там жил.

– Ну да. Вдвоем с Уайли. Я его мачеха. Я у них появилась, когда ему уже было девять лет. По правде говоря, с материнским инстинктом у меня слабо. Удивлены? Мы с Аароном никогда не были близки.

– А его настоящая мать, где она?

Энид бросила взгляд на дверь черного хода. Вернулся тот татуированный и сделал все, чтобы Энид его заметила. Стакан ее был уже пуст. Глэдис Соломенные Волосы без напоминания снова наполнила его.

– Миссис Корвал?

– Зовите меня Энид.

– Энид, что случилось с настоящей матерью Аарона?

– Это не имеет к вам и вашему делу никакого отношения.

– Кто знает.

– Каким образом? – спросила Энид и, повернувшись к нему, положила руку на стойку и заглянула прямо ему в глаза. – Я хочу сказать, что с первого же дня здесь все время твердила Аарону: «Даже не пробуй. Никогда. Ни капельки». Ведь все у него на глазах, он каждый день видел, что эта дрянь делает с человеком. И вот пожалуйста, все равно кончил тем, что его убили в каком-то наркоманском притоне. Вот вы скажите мне, мистер Грин. Как могла его родная мать иметь отношение к тому, что Аарона ждал такой конец? И раз уж на то пошло, какое отношение его родная мать имеет к вашей пропавшей дочери?

– Не знаю, – сказал Саймон.

– Уж если искать виноватых, то я более подходящая кандидатура, вам не кажется?

Саймон молчал.

– Мы с его отцом поженились. Он подрос, стал чаще болтаться здесь. Вечная проблема с подростками в таком тихом местечке. Люди думают, мол, какое очаровательное место и прочая чепуха. Красота – скучная вещь, приедается быстро. Чувствуешь себя как в западне. А таким, как Аарон, хочется большего. Такой уж он уродился. Я, между прочим, тоже, хотя мы с ним не родственники.

Он хотел поинтересоваться, что это за место такое, но это было бы неправильно. Он перевел разговор на другую тему и спросил:

– Мать Аарона сегодня была на панихиде?

Энид молчала, не поднимая головы.

– Неужели нельзя мне сказать, по крайней мере…

– Нет, – ответила Энид. – Ее там не было.

– Она еще жива? Она как-нибудь общалась со своим сыном?

– Я вас совсем не знаю, мистер Грин.

– Почему, знаете. То есть вполне достаточно. Мне все равно, чем вы тут занимаетесь или что происходит у вас в гостинице и все такое. Я не хочу доставлять вам ни малейшего беспокойства. Но, рискуя показаться занудой, я повторю: моя дочь пропала.

– А я не понимаю, какое отношение это имеет к…

– Скорее всего, никакого, – перебил он. – Но ведь может и иметь, правда? В полиции думают, что Пейдж могла убить Аарона, чтобы спастись. Или это сделал я. Или моя жена. Чтобы защитить свою дочь. Или там было что-то не так с продажей наркотиков. Версии, конечно, хорошие, но я все равно прошу вашей помощи.

Она принялась вертеть свой стакан, не отрывая взгляда от напитка.

– Так жива мать Аарона или нет?

– Хотите правду? – Энид подняла голову и долго разглядывала его в упор. – Я не знаю.

– Не знаете, жива ли она или мертва?

– Именно так, – сказала Энид и повернулась к Глэдис. – Налей-ка моему другу еще пива и отнеси в угловую кабинку. Нам с ним надо немного потолковать.

Глава шестнадцатая

Вход в салон «Татуировка – пока ты ждешь» был перекрыт старыми добрыми дорожными ограждениями на А-образных стойках, с оранжево-белыми наклонными светоотражающими полосками по горизонтальной поперечине.

Елена Рамирес увидела два разукрашенных соответствующими знаками полицейских автомобиля и еще два других транспортных средства без опознавательных знаков. На взятом напрокат «форде-фьюжн», насквозь пропахшем вишней, она въехала на площадку перед салоном между шоссе и ограждением.

Один из полицейских нахмурился и двинулся к ней.

– Вы должны покинуть это место, – сказал он.

– А что здесь происходит?

– Пожалуйста, уберите с территории свою машину.

Елена могла бы помахать своими корочками, но, вероятно, ей все равно бы не разрешили. Она понятия не имела, зачем тут полиция, но спорить с полицейскими в любом случае глупо.

Самое время произвести небольшую разведку.

Елена поблагодарила полицейского, сдала назад и выехала обратно на шоссе. Остановилась где-то в сотне ярдов возле придорожного ресторанчика. Достала телефон и сделала несколько звонков. За полчаса она узнала все подробности совершенного в предыдущий день двойного убийства.

Жертвами были Дэмиен Горс двадцати девяти лет, совладелец салона, и восемнадцатилетний Райан Бейли, старшеклассник, который здесь подрабатывал. В первичном рапорте указывалось, что обе жертвы были застрелены во время неудавшегося ограбления, когда что-то пошло не так.

Ключевые слова здесь, подумала про себя Елена, – «что-то пошло не так».

Она сделала еще несколько звонков, подождала, получила подтверждение. Потом отправилась по шоссе обратно и подъехала к тем же ограждениям. Тот же самый полицейский отодвинул одно из них в сторону и пропустил ее. Показал ей налево – где поставить машину. Она кивнула в ответ и сделала так, как ее просили.

Потом Елена заглянула в зеркальце заднего вида и попыталась изобразить приятную улыбку «мы с вами делаем общее дело». Улыбка получилась так себе. Что ж, придется терпеть весь этот геморрой. Полицейский апломб. Придется это проглотить. А также вздор про то, что она сует нос не в свое дело, привычный выпендреж перед чужаками плюс почти невозможность получить дело по убийству, тем более двойному. В общем, Елену ждет дерьмовое шоу эпических масштабов.

Открылась входная дверь, и из тату-салона вышел мужчина – лет тридцати пяти, прикинула Елена, может, сорока, – снял перчатки эксперта-криминалиста и направился прямо к ней. Шагал уверенно, но без пижонства. Чертовски хорош собой. Как говорится, красив «суровой мужской красотой». Если бы она еще не утратила способности западать на мужчин – с тех пор как погиб Джоэл, в ней самой что-то сломалось, – этот парень был бы для нее самое то.

Полицейский кивнул ей и сдержанно улыбнулся – в сложившихся обстоятельствах самое уместное приветствие.

– Должно быть, вы – спецагент Рамирес, – сказал он.

– В отставке.

Она пожала его руку. Большая, сильная рука. Как у Джоэла. У нее защемило сердце.

– Я детектив Дюма. Все зовут меня Нап.

– Нап, – повторила она, – это что же, типа…

– Ну да, то же самое, что «покемарить»[24].

– А меня зовут Елена. Теперь я частный детектив.

– Да, мой босс сообщила мне.

– Наверное, окружной прокурор Лорен Мьюз?

– Точно.