— Я тебя люблю, детка. Это ты у меня гений.

Почему он так сказал? Марго изумилась. Покраснела.

— Я тоже тебя люблю… Помнишь наш разговор в больнице, куда ты попал после лавины?

— Нет.

— Я сказала: \"Никогда больше так со мной не поступай\".

И Сервас вспомнил. Зима 2008/2009-го. Погоня в горах на снегокатах и лавина. Марго у его изголовья.

Он улыбкой попросил у дочери прощения.

* * *

— Черт, патрон, ну и напугали же вы нас!

Он завтракал — ужасный кофе, тосты, клубничный конфитюр плюс лекарства — и читал газету, сидя в подушках, когда примчалась Самира, а следом за ней Венсан. Пришлось бросить на середине статью о том, что Тулуза каждый год принимает 19 000 новых жителей и через десять лет обгонит Лион, что в городе учатся 95 789 студентов, работают 12 000 исследователей и что он связан рейсами из своего аэропорта с 43 европейскими городами, а в Париж самолеты вылетают 30 раз в день. Но — ложка дегтя в бочке меда — между 2005-м и 2011-м численность тулузской и национальной полиции постоянно уменьшалась по сугубо бюджетным причинам, и эта драматичная ситуация так и не выровнялась. В 2014-м пришлось даже отказаться от технического переобучения некоторого числа полицейских, служащих в уголовной полиции. События 13 ноября 2015 года в Париже радикально изменили расклад. Полиция и судебная система неожиданно стали приоритетно значимыми, процедуры упростились, а ночные обыски снова были \"в законе\" (Сервас никогда не мог понять, почему нельзя задерживать опасного субъекта до 6 утра, — это же не война, когда обе стороны каждую ночь объявляют перемирие и ни одна сторона его не нарушает.) Дебаты об ограничении гражданских свобод и уместности их отсрочки, конечно же, оживились, но в демократической стране так и должно быть.

Сервас раздраженно отбросил газету. Самира в черной косухе с молниями и пряжками безостановочно моталась вокруг кровати. Венсан был в тельняшке, джинсах и серой суконной куртке. Внешне оба напоминали кого угодно, только не полицейских. Эсперандье достал телефон, приготовился снимать, и Сервас грозно произнес по слогам:

— Ни-ка-ких фо-то-гра-фий!

Он бросил взгляд на лекарства на тумбочке: два болеутоляющих препарата, один противовоспалительный. \"Маленькие пилюли самые опасные\", — решил он.

— Даже карточку на память не разрешишь сделать?

— Ммммм…

— Когда выписываетесь, патрон? — спросила Самира.

— Хватит называть меня патроном, это просто смешно.

— Ладно.

— Насчет выписки не знаю… Зависит от анализов и обследований.

— А потом что? Предпишут отдых и восстановление?

— Ответ тот же.

— Вы нужны в бригаде, патрон.

Мартен вздохнул. Помолчал. Потом его лицо просветлело, и он сказал с железной уверенностью в голосе:

— Знаешь что, Самира? Вы прекрасно справитесь без меня.

Затем открыл газету и углубился в чтение.

— Может, и так… Но все равно… патрон… я… схожу за кока-колой… — Она выскочила за дверь, и пятнадцатисантиметровые каблуки зацокали по коридору.

— Она не выносит больницы, — объяснил Венсан извиняющимся тоном. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Нормально — или на самом деле нормально?

— Я готов действовать.

— То есть готов к работе?

— К чему же еще?

Эсперандье вздохнул и упрямо насупился; вечно непослушная прядь волос упала ему на лоб, придав сходство с лицеистом.

— Прекрати, Мартен, это не шутки. Еще несколько дней назад ты валялся в коме и никак не можешь быть в форме! Да ты из кровати-то не вылез! И перенес операцию на сердце…

Кто-то деликатно постучал в дверь, Сервас повернул голову, и у него перехватило дыхание: на пороге стояла Шарлен, красавица-жена его заместителя. Длинные рыжие, как осенняя листва, волосы падали на белый мех широкого воротника, молочно-белая кожа сияла, зеленые глаза сулили райское блаженство каждому мужчине.

Шарлен склонилась над Сервасом, и он возбудился, как это всегда случалось в ее присутствии.

Он знал, что она знает. Знает, как сильно он ее хочет. И не он один.

Она провела ногтем по щеке Серваса, улыбнулась и сказала:

— Я рада, Мартен.

Только и всего. Я рада. И ведь она абсолютно искренна.

* * *

В следующие дни в больнице у Серваса перебывали все члены группы, большинство сотрудников бригады уголовного розыска, отдела по борьбе с наркотиками, полицейского отряда по борьбе с бандитизмом, Главного управления и даже службы экспертно-криминалистического учета. Из чумного он стал чудом исцеленным. Получил пулю в сердце — и выжил. Все тулузские полицейские надеялись, что однажды им тоже выпадет такой вот единственный шанс, и считали посещение коллеги своего рода паломничеством, актом почти религиозного поклонения. Все хотели увидеть вернувшегося с той стороны, прикоснуться к нему, услышать свидетельство из первых уст. Каждый жаждал подцепить частичку его фарта.

Во второй половине дня появился даже директор полиции Стелен.

— Господи, Мартен, с тобой случилось истинное чудо!

— Шестьдесят процентов людей, раненных в сердце, умирают на месте, — успокоил его Сервас. — Но восемьдесят процентов из тех, кого довезли до больницы, выживают. Смертность от огнестрельной раны в четыре раза выше, чем от раны, нанесенной холодным оружием… Чаще всего пули попадают в правый желудочек, левый желудочек, предсердие… Легкое оружие менее точное, пули после попадания имеют тенденцию смещаться; пули с полостью в носике и пули с мягким носом раскрываются при попадании, разрывая ткани жертвы и расширяя пулевой канал. Воздействие крупной дроби зависит от расстояния: с трех метров поражения кучные и более тяжелые, с десяти — веерные.

Стелен изумленно выслушал краткую лекцию и улыбнулся. Мартен, как всегда, досконально изучил тему — а может, пытал докторов, пока те не сознались.

— Этот тип… Жансан… Он умер? — поинтересовался Сервас.

— Нет, — ответил дивизионный комиссар, вешая серый мундир на спинку стула. — Его лечили в ожоговом отделении, а теперь заново учат жить в специализированном центре.

— Ты серьезно? Значит, он на свободе?

— Мартен, его оправдали — и по изнасилованиям, и по убийству бегуньи…

Сервас отвернулся к окну: небо над плоскими крышами больничных корпусов хмурилось и корчило гримасы.

— Он — убийца.

Сказал, как припечатал.

— Виновного арестовали. Он сознался. Против него есть стопудовые улики. Жансан невиновен.

— Не совсем. — Мартен бросил в стакан с водой горькую таблетку обезболивающего, выпил залпом и пояснил: — Он убил кое-кого еще…

— О чем ты?

— Он убил женщину в Монтобане.

Стелен нахмурился. За годы совместной работы он научился доверять чутью майора Серваса, но хотел услышать доводы.

— С чего ты взял?

— Как вы поступили со старухой-матерью и кошачьим выводком?

— Она в больнице, хвостатых отдали на попечение защитникам животных.

— Звоните им, немедленно! Выясните, у них ли еще молодой белый одноухий котик или его кому-нибудь отдали. Проверьте, где был Жансан в момент нападения в Монтобане. И не находился ли его мобильный в той же зоне в тот же период времени.

Сервас описал Стелену их визит в дом Жансана, котенка под ларем и реакцию преступника на короткую, произнесенную тихим голосом фразу: \"Он не твой…\" — об этом самом малыше.

— Молодой белый котик, — повторил дивизионный комиссар, не скрывая иронии.

— Именно так.

— Мартен, ты уверен в том, что видел? Я хочу сказать… Дьявольщина! Ты ведь не хочешь, чтобы мы арестовали человека только потому, что ты видел в его доме кота?

— А почему нет?

— Ни один судья не выпишет ордер, это ты понимаешь?!

— Может, получится задержать его на трое суток?

— Да на каком основании? Адвокат мерзавца нам и так житья не дает…

— В каком смысле?

Стелен ходил по палате, как всегда делал в своем огромном кабинете, все время на что-нибудь натыкался и рычал: \"Дьявольщина!\" Это было его излюбленное ругательство, и он пускал его в ход даже в тех случаях, когда нормальные люди выражались покрепче.

— Жансан утверждает, что ты гнался за ним с пушкой в руке и заставил подняться на крышу поезда, заведомо зная об опасности удара током. \"Легавые сделали всё, чтобы я сдох…\" Вот как он трактует случившееся.

— Током эту тварь шибануло, — подтвердил Сервас, — но он оказался на редкость живучим.

Ему показалось, что швы натянулись, и он коснулся их ладонью. Во время операции ему распилили грудину, и пройдут недели, прежде чем кости срастутся. А пока ему ничего нельзя поднимать и не следует размахивать руками.

— Всё так, но адвокат талдычит о преступном умысле и начале правонарушения, заключающегося в действиях, имеющих непосредственное отношение к совершению преступления.

— Какого именно преступления?

— Покушения на убийство…

— Что-что?

— Ты якобы пытался убить его электричеством! Шел дождь, ты не мог не видеть таблички с предупреждением на воротах, но все-таки преследовал Жансана и загнал на вагон, угрожая пистолетом… — Стелен всплеснул руками. — Да знаю я, знаю, что это полный бред, ведь у тебя и оружия не было. Но крючкотвор хорошо натаскал сволочугу, и тот нагло врет, не боясь греха, а мы сейчас должны быть очень аккуратны и не подливать масла в огонь.

— Жансан — убийца.

— Есть доказательства — кроме кота?

7. Сефар

— НИКТО БОЛЬШЕ не принимает всерьез свидетельства о случаях околосмертных переживаний [216], — сказал доктор Ксавье. — В отличие от реальности жизни после жизни. Те, кто, подобно вам, соприкоснулись со смертью, по определению не мертвы. Поскольку вы здесь.

Психиатр улыбнулся, растянув губы, обрамленные седеющей бородой, что подразумевало: \"И все мы очень этому рады!\"

События зимы 2008/2009-го изменили доктора не только психологически, но и физически. Когда они с Сервасом познакомились, Ксавье руководил Институтом Варнье, был манерным конформистом, красил волосы и носил пижонские очки в красной оправе.

— Все околосмертные переживания могут объясняться дисфункцией мозга, нейрологическим коррелятом.

Коррелят. Сервас мысленно посмаковал слово. Толика педантизма всегда помогала психиатру утвердить свое превосходство: со времен Мольера врачи не изменились. Ксавье остался прежним. И все-таки стал другим человеком. На лбу и в уголках потускневших глаз появились морщинки. Он сохранил вкус к умным словам, но использовал их реже. Между ним и майором завязалась настоящая дружба. После пожара в институте доктор открыл кабинет в Сен-Мартен-де-Комменже, всего в нескольких километрах от развалин своей бывшей вотчины. Два-три раза в год Сервас приезжал повидаться. Они совершали долгие пешие прогулки в горы, по обоюдному согласию никогда не ворошили прошлое, но оно витало над всеми их беседами, как тень горы, нависающая над городом ровно в 16:00.

— Вы были в коме. Исследователям, работающим в области наук о нервной системе, удалось спровоцировать у здоровых людей то самое состояние отделения от тела, которое вы описываете. Перед операцией они стимулировали разные отделы головного мозга и получали требуемый результат. А пресловутый туннель — следствие недостаточной ирригации мозга, что приводит к гиперактивности в зрительных зонах коры. Именно она создает интенсивный фронтальный свет, приводит к потере периферийного зрения и возникает так называемое туннельное видение.

— А откуда берется ощущение полноты жизни и безусловной любви? — спросил Сервас, нисколько не сомневаясь, что психиатр выдаст объяснение, как фокусник, достающий кролика из цилиндра на глазах у изумленной публики.

Эй, куда подевалось твое рациональное видение мира? Ты же агностик и никогда не верил ни в маленьких зеленых человечков, ни в передачу мыслей на расстоянии.

— Все дело в гормонах, происходит выброс эндорфинов, — пояснил Ксавье. — В девяностых годах двадцатого века немецкие ученые, изучавшие феномен синкопы, обнаружили, что после потери сознания многие пациенты чувствовали себя изумительно хорошо, видели сцены из прошлого и себя над собственными телами.

Сервас обвел взглядом комнату: элегантная мебель, стратегически точно расставленные лампы. Окна выходят на мощенную булыжником улицу и парикмахерский салон. Купленный доктором кабинет на втором этаже ратуши явно процветает, и зарабатывает Ксавье куда больше ста шестидесяти двух штатных психиатров Национальной полиции, которым не повышали зарплату с 1982-го по 2011-й, а потом пересчитали по минимуму. Впрочем, Сервас сам решил обратиться за помощью именно к нему.

Он бегал от мозговедов, как от чумы, все четыре недели, когда считал Марианну мертвой, а потом все-таки загремел в центр реабилитации для впавших в депрессию легавых…

— А мертвые, которых я видел? Вся эта толпа?

— Ну, во-первых, не стоит забывать о вторичных эффектах наркотиков, которыми вас накачивали, — сначала анестезиолог, потом в реанимации. Во-вторых — сны. В них мы видим невероятные вещи, летаем, падаем со скалы и остаемся целыми и невредимыми, переносимся из одного места в другое, видим любимых покойников или людей, не знакомых друг с другом в реальной жизни.

— Это был не сон.

Психиатр проигнорировал реплику Серваса и продолжил излагать:

— Вам никогда не снилось, что вы талантливее и умнее, чем в реальной жизни? — Он сделал неопределенный жест рукой. — Бывает ли у вас во сне чувство, что вы знаете и понимаете больше, чем наяву? Что вы другой человек — более сильный, ловкий, одаренный, могущественный? А просыпаясь, ясно помните сон и удивляетесь его… реальности.

\"Да. Конечно. Как у всех\", — подумал Сервас. Когда он был студентом и пытался писать, сочинял во сне лучшие страницы, а проснувшись, смутно чувствовал, что эти слова, эти гениальные фразы действительно существовали в мозгу… несколько секунд, и бесился, что не может их вспомнить.

— Ну и как вы объясняете, что все пережившие околосмертный опыт — даже самые рациональные люди и закоренелые атеисты, — выходят из него изменившимися?

Психиатр обхватил тонкими пальцами колени.

— А были ли они такими уж неверующими? Насколько мне известно, не существует серьезного научного исследования о философских и религиозных допущениях таких людей до околосмертного опыта. Но я признаю, что перемена, наблюдаемая почти у всех, неоспорима. Исключение — по обычной квоте — составляют мифоманы и оригиналы. Они звонят на полицейский коммутатор, чтобы возвести на себя напраслину, а потом провести несколько платных пресс-конференций (я стерплю, если меня обвинят в мизантропии!). Есть заслуживающие доверия свидетельства видных деятелей — их честность никто не ставит под сомнение — об этих… радикальных изменениях личности и системы ценностей после комы или клинической смерти…

\"Эту речь должен был бы произнести я, — подумал Сервас. — Раньше я так и поступил бы. Что со мной происходит?\"

— Потому-то и следует в обязательном порядке выслушивать все свидетельства, — промурлыкал психиатр (и Сервас подумал о Раминагробисе [217], уютно свернувшемся клубком в кресле). — Нельзя вести себя высокомерно, просто пожать плечами и отойти в сторону. Я догадываюсь, через что вы проходите, Мартен. Не имеет значения, существуют объяснения или нет, важно одно — что этот опыт изменил в вас.

Луч бледного осеннего солнца проник через оконное стекло и приласкал букет в китайской вазе. Сервас не мог отвести глаз от цветов. Ему вдруг захотелось плакать.

Мимо дома прошли люди в вязаных шапочках с лыжами на плече.

— Вы вернулись, и все изменилось. Это тяжело. Трудно. Реальная жизнь находится в противофазе с тем, что вы увидели там. Придется искать новый путь. Вы обсуждали проблему с близкими?

— Пока нет.

— Есть человек, с которым вы можете поговорить?

— Дочь.

— Попытайтесь. Если понадобится, пришлите ее ко мне.

— Я не первооткрыватель потустороннего… мира; и последним тоже не буду.

— Конечно, но мы говорим о вас. Раз вы здесь, значит, это важно.

Сервас не ответил.

— Вы стали объектом серьезнейшей пертурбации, пережили потрясающий, исключительный опыт, который кардинально изменит вашу личность. Вам кажется, что вы обрели знание, о котором не просили. В некотором смысле оно свалилось вам на голову и без последствий не обойдется. Я помогу… У меня были пациенты с подобной проблемой, ничего — разобрались. Вы почувствуете себя живее, проницательнее, внимательнее к окружающим; прежние навыки вернутся — и покажутся лишенными смысла; все материальное утратит значение. Вам захочется объясняться людям в любви, но они не поймут случившегося и не оценят чистоты намерений. Так часто бывает… Вы впадете в эйфорию, ощутите жадное желание жить, но будете очень уязвимы и можете вплыть в депрессию.

Коротышка-доктор ослабил узел галстука от Эрменеджильдо Зеньи, надел куртку, застегнул пуговицы. В нем не было ничего хрупкого, и ему не грозили ни эйфория, ни депрессия.

— Но, как бы то ни было, вы здесь, среди нас, живой-здоровый. Полагаю, врачи настоятельно рекомендовали вам отдохнуть…

— Я хочу вернуться к работе…

— Прямо сейчас? Я думал, что вы… Приоритеты изменились?

— Думаю, у каждого в этом мире есть миссия. Моя — ловить злых людей, — ответил Сервас.

Психиатр насупил брови.

— Миссия? Вы это серьезно?

Сыщик одарил его фирменной улыбкой № 3, означавшей: \"Ага, купился!\"

— Именно эти слова я и должен был произнести — по вашей логике, — если б верил, что вернулся из мира мертвых… Не волнуйтесь, доктор: я по-прежнему не верю в НЛО.

Врач ответил бледной улыбкой, но его взгляд стал цепко-сосредоточенным, как будто он внезапно вспомнил нечто важное.

— Вам знакомо плато Тассилин-Аджер? [218] — спросил он. — Это в алжирской Сахаре…

— Сефар… — откликнулся Сервас.

— Да, древнее поселение Сефар. Тридцать лет назад я побывал в этом уникальном месте. В двадцать два года мне открылось чудо — пятнадцать тысяч наскальных рисунков, лучшая и самая великая книга пустыни, запечатлевшая для грядущих поколений историю войн и цивилизаций, существовавших на рубеже неолита. В том числе трехметровую фреску, которую одни называют Великим Марсианином, другие — Великим Богом Сефара. Я и сегодня не знаю, что видел. Говорю как ученый…

* * *

Пять часов вечера.

Когда он покинул кабинет психиатра, на Сен-Мартен уже опускались сумерки. Улицы больше не наводили на него ужас. Раньше, при одной только мысли об опасностях, которые подстерегают всех полицейских в ночном городе, у него заходилось сердце.

Этим вечером все было иначе. Город у него на глазах обрел старомодное обаяние курорта с лыжными базами в горах и памятью о былом величии, еще заметном в особняках, аллеях и садах. Слова, сказанные Ксавье, не до конца его убедили, но вернули к приземленным реалиям.

Он пошел к машине. Врачи совсем недавно разрешили ему вернуться за руль и рекомендовали ездить на короткие расстояния. Четыре часа туда-обратно Сервас отнес именно к такой категории. Он покинул Сен-Мартен и вскоре преодолел двадцать километров по течению Гаронны. Горная гряда постепенно понижалась в сторону долины, зажатой между Монтрежо и Тулузой. Сердце Мартена полнилось детским восторгом перед вершинами, тонущими в сине-голубой ночи, перед мерцающими огоньками деревень на краю света, нанизанными на дорогу, как бусины, перед лошадьми на туманном лугу. Да что там красо́ты природы — он умилялся даже забегаловке-стекляшке на обочине дороги.

Через полтора часа Сервас въехал в Тулузу через Пор-де-л’Амбушюр, промчался вдоль канала Святого Петра между домами из розового кирпича и пристроил \"Вольво\" на одном из верхних ярусов стоянки над рынком имени Виктора Гюго.

Он набрал код на двери подъезда и вдруг почувствовал, что реальный мир похож на сон. А то, что ему показали в больничной палате, — реальность.

Реанимация = реальность? — спросил он себя.

Мартен знал, что все увиденное во время комы навеяно химическими субстанциями, которые спровоцировали мозг, и тот пошел вразнос. Так откуда взялось чувство утраты? Зачем тосковать по состоянию блаженства, которое он ощущал там? Очнувшись, майор прочел несколько работ на тему. Как подчеркнул его психиатр, реальность и искренность свидетельств не подлежат сомнению. И все-таки Сервас не был готов принять за данность, что увиденное — не просто фантасмагория. Для этого он мыслил слишком рационально. А река из счастливых людей — абсурд по определению.

Мартен поднялся по ступенькам, вошел и увидел дочь. Марго была одета по-домашнему, в светлые джинсы и коричневый шерстяной свитер. Она посмотрела на него слишком уж ласково, как здоровый человек на страдальца, и ему захотелось сказать: \"Ау, детка, я, вообще-то, не болен!\" — но он сдержался.

На накрытом столе горели свечи. Из кухни пахло специями. Сервас сразу узнал музыку, звучавшую из стереосистемы. Малер… Внимательность Марго растрогала Мартена до слез, и она это заметила.

— Что случилось, папа?

— Ничего. Вкусно пахнет.

— Цыпленок тандури из духовки [219]. Предупреждаю — я не великая кулинарка.

Сервас снова сдержал чувства, не сказал: \"Ты всегда была очень важна для меня, и я сожалею обо всех своих ошибках — вольных и невольных…\" \"Не форсируй события\", — одернул он себя.

— Марго, я хотел бы извиниться за…

— Не стоит, папа. Тсс. Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Не знаю чего?

— Того, что я видел там.

— Где?

— Там… В коме…

— О чем ты говоришь?

— Я кое-что видел, пока был в коме.

— Мне это не нужно.

— Не хочешь послушать?

— Нет.

— Почему? Тебе неинтересно?

— Дело не в интересе. Просто не хочу… Мне от всех этих штук не по себе.

Сервасу вдруг захотелось остаться одному. Дочь сказала, что взяла отпуск за свой счет и пробудет с ним сколько потребуется. Как понимать ее слова? Она останется на две недели? На месяц? На неопределенный срок? Когда он вернулся из больницы и впервые переступил порог своего кабинета, оказалось, что Марго навела там порядок, не спросив разрешения. Майор раздражился, но ничего не сказал. Так же она поступила с кухней, гостиной и ванной, и это ему тоже не понравилось.

Впрочем, недовольство быстро прошло… После выхода из больницы настроение у Мартена менялось по сто раз на дню: ему хотелось заключить окружающих в объятия и говорить, говорить, говорить с ними… А уже через секунду он мечтал укрыться в тишине и одиночестве, остаться наедине с собой.

Сейчас Сервас снова вспомнил неземной свет идущих по дороге людей, их безусловную, бескорыстную любовь, — и у него сладко заныло сердце.

* * *

Он держал таблетки в горсти и рассматривал их, большие и маленькие. Они вызывают тошноту, диарею, потливость. Или виновата кома? Он знал, что об этом следует сказать врачам, но они до смерти ему надоели. Два месяца по два раза в неделю Сервас встречался с кардиологами, диетологами, психологами, кинезитерапевтами, медсестрами и ужасно утомился от этого, с позволения сказать, общения. В конце концов, сердце ему не пересаживали, двойного стентирования не делали, ему не грозят ни рецидив, ни отторжение трансплантата. Он успешно справился с программой восстановления физической формы, ходил на сеансы дыхательный гимнастики; вторая кардиограмма с нагрузкой показала явное улучшение всех параметров.

Сервас разжал пальцы, пилюли покатились в раковину; он пустил холодную воду и проводил их взглядом. Больше никаких лекарств! Он пережил кому, побывал на другой стороне и не желал травить организм химией. Чтобы вернуться к работе, нужно снова стать сильным и забыть о шраме на груди.

Спать не хотелось. Через несколько часов он придет в комиссариат. Все будут глазеть, перешептываться у него за спиной, участливо заглядывать в лицо. Интересно, у него отнимут группу? Кто его заменял? До сегодняшнего дня ему на это было плевать. А хочет ли он вернуться к прежней жизни?

8. Ночной визит

Среди ночи он подъехал к дому и заглушил мотор. Света за ставнями не было ни в одном окне. На верху железнодорожной насыпи шли по рельсам поезда, замедляясь на стыках, раскачиваясь и позвякивая, и у Серваса каждый раз волоски на руках вставали дыбом.

Он сидел и смотрел на пустырь, склады, расписанные граффити, и большое отдельно стоящее здание.

С последнего раза ничего не изменилось. И в то же время изменилось все. В нем самом. Как в знаменитой фразе Гераклита: он перестал быть тем, кто побывал здесь два месяца назад. Интересно, коллеги завтра заметят произошедшие в нем перемены? Все-таки столько времени не виделись…

Он открыл дверцу и вышел.

Небо совершенно очистилось. Лужи высохли. Лунный свет заливал пустырь. Вокруг царила тишина — если не считать далекого глухого бормотания города и поездных сигналов. Сервас огляделся. Он был один. Старое дерево все так же отбрасывало причудливую тень на фасад дома. Сыщик справился с нервами и толкнул заскрипевшую калитку. Где питбуль? Будка на месте, но цепь валяется на земле, как сброшенная змеей кожа. Пса, скорее всего, усыпили.

Сервас поднялся по аллейке к крыльцу и позвонил в дверь. По пустым комнатам разнеслось треньканье, но никто не подал голос, и он нажал на ручку. Заперто. Куда подевался Жансан? Стелен что-то говорил о санатории в курортном городе. Кроме шуток? Мерзавец, насильник и убийца наслаждается массажем и горячими источниками? Майор оглянулся. Никого. Он вытащил из кармана штук пять ключей, завернутых в промасленную тряпицу. Такими пользуются взломщики, если нужно справиться с цилиндровым замком. Он собирается устроить \"мексиканку\" — так в полиции называют обыск без ордера. Ему не впервой — он уже занимался этим видом спорта в доме космонавта Леонара Фонтена. Еще на работу не вышел, а уже закон нарушаю…

С ржавым замком пришлось повозиться. Внутри все так же воняло кошачьей мочой, окурками и старостью. Лампочку в коридоре не заменили, пришлось искать другой выключатель. В комнате старухи тоже ничего не изменилось — она по-прежнему напоминала сырую пещеру. Подушки были разбросаны по кровати, штанга капельницы стояла в изголовье, как будто хозяйка собиралась на днях вернуться.

Мартен поежился.

Может, похожая на скелет старуха и вправду вернется, ведь ее мерзавец-сын на свободе?

Он перебрался в гостиную. Зачем? А бог его знает… Ладно, поищем улики. Сервас выдвинул ящики письменного стола, но обнаружил только какие-то бумаги и немного \"травки\" в кульке из фольги. Возможно, ответ найдется в компьютере, но он не такой умелец, как Венсан, а везти жесткий диск к технарям нельзя.

Майор решил попытать счастья, включил один агрегат, и тот тут же затребовал пароль. Да провались ты…

С улицы донесся шум двигателя.

Машина. Едет сюда. Остановилась. Хлопнули дверцы. Водитель запарковался на пустыре. Сервас ничего не мог разглядеть из-за закрытых ставен, но слышал мужские голоса. Один он узнал и напрягся — парень из уголовки. Кто-то решил возобновить расследование.

Мартен погасил свет и метнулся к задней двери, ударился в темноте коленом о комод и зашипел от боли. Черт, заперто! Времени возиться с замком нет. Он забежал в одну из комнат, зажег свет, открыл окно, распахнул ставни, перекинул ногу через подоконник и… замер. Идиот, они наверняка записали номер твоей машины!

Майор захлопнул створки и вернулся в гостиную. Услышал звонок в дверь, постарался успокоить бешеный стук сердца и приготовился бросить по-приятельски: \"Привет, парни!\"

У коллег не оказалось ни судебного постановления, ни ордера на обыск! Они уехали. Он выждал минут пять и покинул дом.

Кирстен и Мартен

9. Было еще темно

В понедельник утром, когда он поднялся из метро на станции \"Каналь-дю-Миди\", было еще темно. Пересек эспланаду и прошел мимо вахтенных в бронежилетах (после событий 13 ноября 2015 года в Париже [220] они сторожили подступы к зданию). Жалобщики и просители еще не выстроились в хвост, но скоро появятся и они.

Город Тулуза плодил преступность, как поджелудочная железа — гормоны. Если университет был мозгом, ратуша — сердцем, а проспекты — артериями, то комиссариат полиции играл роль печени, почек и легких… Как и эти органы, он обеспечивал равновесие организма, отфильтровывал грязные элементы, устранял токсичные субстанции и временно складировал отдельные нечистоты. Но у комиссариата — как и у любого другого органа — случались дисфункции.

Не слишком уверенный в придуманной им самим аналогии, Сервас вышел из лифта на третьем этаже и свернул в директорский коридор. Стелен позвонил накануне — узнать, готов ли майор к работе. Позвонил в воскресенье. Сервас удивился. Он чувствовал, что готов вернуться на ринг, но знал, что придется скрывать некоторые произошедшие в нем перемены и ни с кем не обсуждать увиденное в коме. Незачем окружающим знать о странных скачках настроения, когда его бросало из эйфории в печаль и обратно. Нельзя разглашать слова кардиолога: И речи быть не может! Сидите в кабинете, если не можете обойтись без полиции, но я запрещаю — слышите меня? — запрещаю вам участвовать в оперативной работе! Мы прооперировали ваше сердце два месяца назад, вы не забыли? Относитесь к нему очень нежно и бережно…

И все-таки нетерпение дивизионного комиссара слегка удивило Мартена.

Запах кофе в пустынных коридорах; редкие, рано пришедшие или до сих пор не ушедшие с работы коллеги вели себя тихо, будто заключили негласный договор не орать и не выражаться в этот ранний час. Кое-где под дверями кабинетов виднелись полоски света, из открытого где-то окна доносился шум дождя. Все было в точности как два с половиной месяца назад, и все вернулось, словно он отсутствовал один день. Все было родным и знакомым, даже мусорные ящики, прикрепленные к стенам. В действительности это были кевларовые баллистические шахты: возвращаясь с задания, полицейские были обязаны вынимать магазин из оружия внутри этих самых урн. Правда, большинство сотрудников криминальной полиции все чаще игнорировали приказ вышестоящего начальства: то из одного, то из другого кабинета доносились щелчки затвора.

Сервас повернул направо, прошел через противопожарную дверь — она оставалась открытой зимой и летом, попал в приемную с кожаными диванами и постучал в двойную дверь директора.

— Войдите.

Он толкнул створку. Дивизионный комиссар ждал его не один. У большого письменного стола сидела незнакомая блондинка; обернувшись через плечо, она бросила на него оценивающий, профессиональный взгляд. Мартен почувствовал себя экспонатом анатомического театра. Легавая. Женщина не улыбалась, не пыталась выглядеть милой. Половина ее лица оставалась в тени, другая, освещенная лампой, выражала решимость, и Сервас даже спросил себя, не переигрывает ли она. Слегка. Другая служба? Другая администрация? Таможня? Прокуратура? Новенькая? Стелен встал, блондинка последовала его примеру и поднялась, обернув узкую юбку. На ней были темно-синий костюм, белая блузка с перламутровыми пуговицами, серый шарф и черные лаковые туфли на шпильках. Черное пальто с крупными пуговицами висело на спинке соседнего стула.

— Как самочувствие? — поинтересовался комиссар. Он обогнул стол и большой сейф, где держал папки с \"деликатными\" делами, и продолжил дружеский допрос, упираясь взглядом в грудь Сервасу: — Готов к бою? Что сказали врачи?

— Со мной всё в порядке. В чем дело?

— Я знаю, это слегка преждевременно, и не собираюсь посылать тебя на задания немедленно, но сегодня утром ты обязательно был нужен мне здесь…

Он посмотрел на Серваса, перевел взгляд на блондинку, и в этом было нечто театральное. Говорил Стелен тихо, как будто не желал утомлять больного. Забыл, что Мартена выписали? Или ранний час предполагал сдержанность и шепот?

— Мартен, представляю тебе Кирстен Нигаард, полиция Норвегии, Крипо — подразделение по борьбе с особо тяжкими преступлениями. Мадам, это майор Мартен Сервас, бригада уголовного розыска Тулузы.

Последнюю фразу он закончил по-английски. \"Значит, она и есть деликатное дело? — подумал Сервас. — Что забыла в Тулузе норвежская сыщица? Какого черта ей понадобилось так далеко от дома? И родинка на подбородке уродливая…\"

— Здравствуйте, — с легким акцентом сказала норвежка.

Он ответил, пожал ей руку. Она посмотрела ледяным взглядом, и Мартен снова почувствовал себя измеренным, оцененным и исчисленным. Учитывая недавние события и последовавшие за этим перемены, он спросил себя, что она в нем разглядела.

— Садись, Мартен. Если не возражаешь, беседовать будем на английском…

Стелен выглядел на редкость озабоченным. Не исключено, что выпендривался перед норвежкой (кстати, в каком она звании?) — мол, пусть не думает, что французская полиция легкомысленно относится к делу.

— Мы получили запрос от подразделения Кирстен через Международную службу технического сотрудничества и ответили на него. Далее от норвежской полиции последовала просьба о правовой помощи. Тогда же мне позвонил патрон Кирстен, и мы договорились работать в тесном контакте, общаясь по телефону и электронной почте.

Сервас кивнул: это была обычная процедура международных расследований.

— Не знаю, с чего начать… — продолжил Стелен, переводя взгляд с майора на блондинку. — Происходящее довольно… невероятно. Офицер Нигаард служит в полиции Осло, на днях ее вызвали в Берген. (\"Господи, до чего же смешно он говорит по-английски\", — рассеянно подумал Сервас.) Это на западном побережье Норвегии, — счел нужным уточнить комиссар. — Второй по величине город страны. — Холодная гостья не кивнула в подтверждение, но и не опровергла его слова. — Там произошло убийство… Жертва — молодая женщина — работала на нефтяной платформе в Северном море.

Стелен кашлянул, словно поперхнулся, поймал взгляд Серваса, и тот мгновенно насторожился: дело касается меня, вот откуда этот вызов…

— Офицер Нигаард поехала в Берген, потому что в кармане жертвы лежал… листок с ее фамилией, — продолжил комиссар, не глядя на Кирстен. — Один из рабочих так и не вернулся на платформу из отпуска. В его каюте были найдены фотографии, сделанные телеобъективом.

Сервасу показалось, что ими управляет, дергая за веревочки, некий демиург — тень, которая, даже не будучи названной, стремительно разрастается и затягивает их в свой мрак.

— На этих снимках ты, Мартен. — Стелен подтолкнул фотографии по столу. — Их делали в течение довольно долгого периода времени, если судить по деревьям и свету. — Он выдержал паузу. — Обрати внимание на ту, где на обороте написано \"Гюстав\". Мы полагаем, так зовут мальчика.

ГЮСТАВ.

Слово взорвалось, как граната, из которой выдернули чеку. Возможно ли это?

— В вещах отсутствующего рабочего мы нашли фотографии, — сообщила Кирстен, мелодично-хрипловатым голосом. — Они привели нас сюда. Сначала мы прочли французские слова Hotel de police — Комиссариат полиции. Потом ваше Министерство внутренних дел сообщило, о каком именно… politistasjonen… э-э… комиссариате идет речь… И твой… присутствующий здесь шеф… опознал тебя.

Отсюда и воскресный звонок… У Серваса оборвалось сердце.

Он рассматривал фотографии почти не дыша. Человеческий мозг — гениальный компьютер: Мартен никогда не видел себя под подобным углом — даже в зеркале, — но сразу узнал.

Да, снимали с помощью телеобъектива. Утром, в полдень, вечером… На выходе из дома и из комиссариата… У машины… Рядом с книжным магазином… На тротуаре… На террасе кафе перед Капитолием… И даже в метро и на стоянке в центре города. Фотограф прятался между машинами…

Когда это началось? Сколько времени продолжалось?

Вопросы без ответов. Кто-то следовал за ним тенью, шаг в шаг, наблюдал, следил. В любое время суток.

На мгновение показалось, что ледяные пальцы коснулись его затылка. Просторный кабинет Стелена внезапно стал тесным и душным. Почему не зажигаются неоновые лампы? Как здесь темно…

Сервас поднял глаза: за окнами плескался рассвет.

Майор инстинктивно коснулся левой стороны груди, и этот жест не укрылся от Стелена.

— Всё хорошо, Мартен?

— Да. Продолжай.

Ему было трудно дышать. У преследовавшей его тени было имя. То, что он пытался забыть последние пять лет.

— В каюте и службах взяли биологический материал и сделали анализ ДНК, — сказал комиссар. Ему было явно не по себе. — Судя по всему, обитатель каюты регулярно ее убирал. Тщательно — но недостаточно. Один фрагмент \"заговорил\". В последнее время наука сделала огромный шаг вперед…

Стелен снова откашлялся и посмотрел в глаза Сервасу.

— Короче, Мартен… Норвежская полиция отыскала след… Юлиана Гиртмана.

10. Группа

Это что — новая галлюцинация? Он вернулся в реанимацию, снова стал пленником машины-паучихи, лежит себе и видит и слышит несуществующее?

Последний \"привет\" из Швейцарии Сервас получил пять лет назад: Гиртман прислал ему человеческое сердце, и майор решил, что оно принадлежало Марианне. Пять лет… С тех пор ничего. Ни слова, ни звука. Ни намека на след. Бывший прокурор Женевы, предполагаемый убийца сорока женщин разных национальностей, исчез с экранов радаров полицейских служб всего мира.

Улетел. Испарился.

И вот появляется норвежская цаца и утверждает, что они случайно вышли на его след. Случайно? Они серьезно?! Сервас с растущей тревогой слушал рассказ Стелена об убийстве в Мариакирхен. Почерк похож на гиртмановский. Профиль жертвы уж точно. Дополнительную сложность создает то обстоятельство, что за исключением следов, найденных на ферме в Польше, ни одну жертву швейцарца не нашли. Почему же сегодня преступник так наследил? Если Сервас правильно понял, жертва работала на одной платформе с Гиртманом. Возможно, она что-то о нем узнала и он заставил ее замолчать, а потом сделал ноги. Или давно домогался несчастной и наконец перешел к действиям… Нет. Что-то не складывается… А бумажка с именем и фамилией каким боком относится к делу?

— Это на него не похоже, — сказал Мартен — и перехватил острый взгляд норвежской коллеги.

— Почему ты так решил?

— Гиртман всегда работает аккуратно.

Она кивнула, соглашаясь.

— Я, конечно, не так хорошо его знаю… — она сделала неопределенный жест рукой, устанавливая порядок подчиненности, — но домашнее задание выполнила — досье Гиртмана изучила. Однако…

Сервас терпеливо ждал продолжения.

— …приняв во внимание экспозицию места преступления, следы ног на снегу и железную трубу как предполагаемое орудие убийства, я спросила себя: а не идет ли речь о ловушке…

— Объясните…

— Представим, Гиртман узнал, что разоблачен, или она надумала его шантажировать, и они — тем или иным способом — договорились встретиться в церкви…

Полицейские помолчали.

— Он убивает ее и скрывается, — закончила Кирстен, не сводя глаз с Серваса.

— Не сходится, — Мартен покачал головой. — Если б Гиртман решил, что ему пора скрыться, не стал бы заводиться с убийством.

— Возможно, он захотел наказать ее. Или \"попользоваться\". Или то и другое вместе взятое.

— А фотографии? И что за фортель с бумажкой в кармане жертвы? На ней была написана ваша фамилия, верно?

Она молча кивнула и положила ладонь ему на запястье. Жест поразил его своей интимностью. У нее красивые пальцы, холеные, длинные. Маникюр безупречный, ногти покрыты розовым перламутровым лаком.

Сервас поежился.

— Верно, и мне непонятно, какой в этом смысл. Но, если я все правильно поняла, у вас двоих долгая общая история, так? Наверное, он хотел, чтобы снимки нашли, решил… — она пыталась подобрать слово, — …передать тебе дружеский привет.

* * *

— Кто этот мальчик? — спросил майор, кивнув на фотографию Гюстава. — Есть предположения?

— Ни одного. Наверное, его сын.

Сервас поднял глаза.

— Сын?

— Почему вы так удивлены?

— У Гиртмана нет детей…

— Возможно, появились — после бегства. Если снимок свежий, ребенку четыре-пять лет, а Гиртмана никто не видел шесть, я не ошибаюсь?

У Мартена мгновенно пересохло в горле. Шесть лет… Совпадает по времени с похищением Марианны…

— Гиртман мог сделать ребенка какой-нибудь женщине, — продолжила Кирстен. — На платформу он нанялся два года назад, а чем занимался до того, нам неизвестно. Но у тех, кто работает на платформе, частые отпуска.

Она понимает, — подумал Сервас и услышал, как Кирстен попросила, не отнимая пальцев от его запястья:

— Объяснись, иначе мы не сможем работать вместе. Не скрывай ничего.

И он решился.

— Впервые мы с Гиртманом встретились в заведении для душевнобольных, в сердце Пиренеев, — начал он по-английски.

— Пи-ре-не-ев?

Сервас махнул рукой в сторону окна.

— Mountains… close… [221]

Она кивнула. Ясно.

— Это было странное место. Там содержались не обычные душевнобольные, а безумные преступники. Гиртман содержался в специальном отсеке, с самыми опасными пациентами… Его ДНК нашли на месте преступления, совершенного в нескольких километрах от заведения. Потому я и поехал, чтобы поговорить с ним.

— Его выпускали на прогулку, разрешали встречаться с посетителями?

— Нет. Меры безопасности были беспрецедентными.

— Но как же тогда? How?