– Что вы делаете! Я понимаю, заглянуть мельком в открытые ящики! Если это, конечно, не кухонные шкафчики. Кухонные можно открыть на несколько секунд, чтобы посмотреть их объем, но ни в коем случае нельзя считать приборы и оценивать чужой образ жизни. Есть же… правила! Можно открыть посудомойку, но не стиральную машину!
– Вы просто посетили сли-и-ишком мало квартир… – сказала ей Юлия.
– Знаю, – вздохнула Анна-Лена.
– Здесь есть вино! – с довольным видом сообщила Эстель и выудила из сундука две бутылки.
– Вино? – оживилась Анна-Лена, как будто на вино ее правила не распространялись.
– Будете? – предложила Эстель.
– Я беременна, – напомнила Юлия.
– А что, беременным нельзя пить?
– Совсем нельзя.
– Но это же… вино.
Глаза Эстель стали похожи на два бильярдных шара. Вино – это всего лишь виноградный сок. Дети любят виноград.
– Даже вино нельзя, – терпеливо объяснила Юлия, вспомнив, как Ру сказала: «Каждый день! Теперь мне приходится пить за троих!» – когда акушерка в женской консультации спросила их, сколько алкоголя они потребляют. Акушерка не поняла, что Ру шутит, и напряглась. Вспомнив об этом, Юлия не удержалась от смеха. Если ты замужем за идиоткой, без смеха не обходится.
– Что-то не так? – испуганно спросила Эстель. Она отпила прямо из бутылки и протянула ее Анне-Лене, которая, не мешкая, сделала два солидных глотка, что было для нее крайне нехарактерно. Но день вообще выдался странный.
– Нет-нет, я просто вспомнила случай, произошедший с моей женой, – ответила Юлия, тщетно пытаясь перестать смеяться.
– Жена Юлии идиотка! Прямо как мой Рогер! – заботливо пояснила Анна-Лена, сделав богатырский глоток из бутылки, отчего тотчас закашлялась так, что брызги полетели из носа. Юлия наклонилась и похлопала Анну-Лену по спине. Эстель убрала бутылку и мимоходом отхлебнула оттуда. Затем тихо сказала:
– А вот Кнут не идиот. Ничего подобного. Просто он очень долго паркуется. А мне бы так хотелось, чтобы он был… да, без него оказаться в заложниках так одиноко!
Юлия улыбнулась:
– Вы не одиноки. Вы с нами. А грабитель, похоже, не хочет причинить нам зла. Уверена, все кончится хорошо. Но… можно у вас спросить одну вещь?
– Конечно, дружочек.
– Вы знали, что в сундуке есть вино? Почему вы туда заглянули?
Эстель покраснела. Немного помолчав, она ответила:
– Обычно я прячу вино в гардеробной. Кнут считает, что это глупо. А может, мне кажется, будто Кнут считает, что это глупо. Но по себе знаю, ход мыслей такой: если хозяин квартиры беспокоится, что к нему придут люди, найдут бутылки с вином и подумают, что здесь живет алкоголик, то лучшего места для вина, чем гардеробная, ему не найти.
Анна-Лена сделала еще два глотка, громко икнула и поспешила добавить:
– Алкоголики не хранят дома непочатые бутылки вина. Они хранят пустые бутылки.
Эстель благодарно ей улыбнулась и сказала, не успев подумать:
– Как мило, что вы это сказали. Кнут непременно бы с вами согласился.
Глаза пожилой женщины блеснули, и не только от вина. Юлия так вскинула брови, что волосы встали дыбом. Накрыв ладонью руку Эстель, она прошептала:
– Эстель? Кнут ведь не ищет места для парковки?
Эстель скорбно поджала тонкие губы, и ответ едва пробился наружу:
– Нет.
Глава 56
ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ
Дата: 30 декабря
Имя свидетеля: Леннарт
Джек: Давайте убедимся, что я вас правильно понял. Вы были на показе не как покупатель, вас наняла Анна-Лена, чтобы сорвать сделку?
Леннарт: Так точно. Леннарт-Без-Границ, это я. Хотите мою визитку? Я также устраиваю мальчишники – например, если жених увел вашу девушку.
Джек: Значит, это ваша работа? Мешать на показах квартир?
Леннарт: Нет, по профессии я актер. Сейчас у меня некоторый дефицит с ролями. Но когда-то я играл в «Купце в Венеции» в местном театре.
Джек: В Венеции?
Леннарт: Нет, нет – в местном театре!
Джек: Я только хотел сказать, что пьеса называется «Венецианский купец», а не «Купец в Венеции». Но это не имеет значения. Расскажите что-нибудь еще о злоумышленнике.
Леннарт: Я и так уже рассказал все, что помню.
Джек: Хорошо. Но, к сожалению, я вынужден задержать вас еще ненадолго – возможно, появятся новые вопросы.
Леннарт: Без проблем!
Джек: Ах да, вот что. Что там произошло с салютом?
Леннарт: Что?
Джек: Зачем преступнику понадобился салют?
Леннарт: А что такого?
Джек: Нечасто преступник выдвигает требование устроить салют, чтобы выпустить заложников. Нормальные люди требуют деньги.
Леннарт: Вы меня, конечно, извините, но нормальные люди вообще заложников не берут.
Джек: Это правда, но вам не кажется, что салют – это странное требование? Это было последним условием преступника перед тем, как вас выпустили.
Леннарт: Не знаю. На дворе Новый год. Все любят салют.
Джек: Кроме владельцев собак.
Леннарт: О!
Джек: В каком смысле?
Леннарт: Просто удивился. Я думал, полицейские любят собак.
Джек: Я не говорил, что не люблю собак!
Леннарт: Обычно говорят, что собаки не любят салют. А вы сказали «владельцы собак».
Джек: Я не большой любитель животных.
Леннарт: Простите. Профдеформация. С моей работой начинаешь видеть людей насквозь.
Джек: Так вы актер?
Леннарт: Нет, я про другое. А что остальные, они до сих пор в участке?
Джек: Вы о ком?
Леннарт: Остальные заложники.
Джек: Вы имеете в виду кого-то конкретного?
Леннарт: Например, Зару.
Джек: Например?
Леннарт: Не надо на меня смотреть так, будто я сказал что-то неприличное. Что, уже и спросить нельзя?
Джек: Да, Зара здесь. А что?
Леннарт: Да так. Просто спросил. Иногда встречаются интересные люди, а Зара одна из тех, кто для меня остался загадкой. Я уж и так и сяк пытался ее понять, но ничего не вышло. Почему вы смеетесь?
Джек: Я не смеюсь.
Леннарт: Смеетесь!
Джек: Извините, я не хотел. Просто мой отец говорит то же самое.
Леннарт: Что?
Джек: Что мужчины женятся на тех женщинах, которых они не понимают. Чтобы потом всю жизнь их разгадывать.
Глава 57
«Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель, сидя в гардеробной. Однажды, много лет назад, она прочитала, что ее любимая писательница имела привычку начинать телефонный разговор такими словами: «Смерть, смерть, смерть». И только после этого переходить к следующей теме. В определенном возрасте все телефонные разговоры вертятся не вокруг жизни, а вокруг того, другого. Теперь Эстель знала почему. Та же писательница заметила: «Жизнь надо прожить так, чтобы со смертью сложились дружеские отношения», но Эстель было этого не понять. В свое время, когда она читала сказки детям перед сном, ей вспоминался Питер Пэн, говоривший: «Смерть – великое приключение». Возможно, для того, кто умирает, это и так, но не для того, кто остается. Ей остались лишь тысячи рассветов и жизнь в красивой тюрьме. Щеки ее дрожали, напоминая о том, как она стара; тонкая кожа колыхалась от каждого ветерка, который остальные даже не замечали. Эстель ничего не имела против старости, если бы не одиночество. Когда они повстречались с Кнутом, между ними не было пылкой влюбленности, ничего того, о чем пишут в романах: их история была историей детей, нашедших друг в друге отличного товарища для игр. Когда Кнут прикасался к Эстель, даже когда дотрагивался до ее сокровенных глубин, ей казалось, будто они лазают по деревьям или прыгают с причала. Больше всего ей не хватало его смеха – за завтраком Кнут смеялся так, что изо рта в разные стороны прыскали кусочки яйца всмятку. С возрастом, когда у него появилась вставная челюсть, это стало еще смешнее.
– Кнут умер. – Эстель впервые произнесла это вслух и громко сглотнула.
Наступила тишина. Юлия смотрела в пол. Анна-Лена собралась что-то сказать, но вместо этого наклонилась к Эстель и тихонько ткнула ее в плечо бутылкой. Эстель взяла бутылку и, прежде чем вернуть, сделала два основательных глотка и сказала, словно самой себе:
– Кнут парковался мастерски. Мог заехать в такой закуток, куда и пятиэровая монетка не влезет. Временами, когда становится особенно больно при виде чего-то смешного, я думаю: «Эх, Кнут бы сейчас хохотал так, что забрызгал бы яйцом все обои» – и в те моменты я представляю, что он жив и правда смеется. Он никогда не был идеальным мужчиной, да и кто без греха, чего уж там говорить, но всякий раз, когда на улице шел дождь, он подъезжал ко входу и высаживал меня у самой двери. Так что я могла дожидаться в тепле, пока он паркуется.
Тишина снова повисла в гардеробной. Три женщины лихорадочно подбирали слова, но никто не знал, что сказать. «Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель.
В одну из последних ночей, проведенных с Кнутом в хосписе, Эстель спросила его: «Ты боишься?» Он ответил: «Нет». Он погладил ее по голове и добавил: «Но немного отдыха и покоя мне бы не помешали. Можешь высечь это на моей могильной плите». Эстель так рассмеялась, что сопли брызнули на подушку. Когда он ушел, Эстель плакала так, что не могла дышать. Ее тело уже никогда не стало таким, как прежде, оно сморщивалось и сморщивалось и уже никогда не расправилось обратно.
– Он был моим эхом. Все, что я делаю, теперь звучит глухо, – сказала Эстель.
Прежде чем раскрыть рот, Анна-Лена долго молчала: несмотря на опьянение, она понимала, что выказать жадность и любопытство сейчас было бы неуместно. Но пауза не помогла, потому что когда Анна-Лена наконец высказалась, то надежду в ее словах не смогли бы заглушить не то что благие помыслы, но даже табун мустангов.
– Позвольте спросить… если это было неправдой, что ваш муж ищет, где бы припарковаться, значит, вам вовсе не нужна квартира для вашей дочери – или…
– Нет-нет, моя дочь живет в коттедже с детьми и мужем, – смущенно ответила Эстель.
«Под Стокгольмом» она добавлять не стала, чтобы не усложнять ситуацию.
– Значит, вы здесь просто чтобы… посмотреть? – спросила Анна-Лена.
– Анна-Лена, держите себя в руках, – одернула ее Юлия. – Эстель вам с Рогером не конкурент! Разве можно быть такой черствой!
Заглянув в бутылку, Анна-Лена пробормотала:
– Уж и спросить нельзя.
Эстель благодарно погладила обеих женщин по рукам и прошептала:
– Голубушки, не надо из-за меня ссориться. Я для этого слишком стара.
Юлия недовольно кивнула и погладила живот. Анна-Лена погладила бутылку.
– Сколько лет вашим внукам? – спросила она.
– Они подростки, – сказала Эстель.
– Сочувствую, – сказала Анна-Лена.
Эстель слегка улыбнулась. Все, кому довелось пожить в одной квартире с подростками, знают: они поглощены собой, а их родители продираются сквозь ужас жизни – своей собственной и своих подростков. Для Эстель там места нет, она лишь обуза. Они рады слышать ее на том конце провода в ее день рождения, но в оставшееся время считают, что в ее жизни ничего не происходит и во внимании она не нуждается. Эстель стала симпатичной праздничной гирляндой, которую достают два раза в год – на Рождество и на Праздник середины лета. Эстель с трудом подбирала слова, потому что кто-то впервые заинтересовался ее жизнью.
– Нет… я здесь не ради того, чтобы купить квартиру. Мне просто нечего делать. Иногда я хожу на показы из любопытства, чтобы послушать, что говорят люди, о чем мечтают. Больше всего люди мечтают, когда собираются купить квартиру. Понимаете, Кнут умирал медленно. Много лет он лежал в хосписе, а я ведь не могла начать новую жизнь, как будто он уже умер, но он… и не жил. Фактически нет. А я жила на паузе. Каждый день я садилась на автобус и ехала в хоспис, чтобы с ним посидеть. Читала книги. Сначала вслух, потом про себя. Что было, то было. Какое-никакое, а занятие. Без этого человек не может.
Анна-Лена подумала, что так и есть, людям нужен проект.
– Жизнь проходит так быстро. Особенно на работе, – подумала она вслух и тут же смутилась, поняв, что ее слушает Юлия.
– Кем вы работали? – спросила Юлия.
Набрав в легкие воздуха, Анна-Лена ответила – одновременно гордо и неуверенно:
– Аналитиком в промышленном холдинге. Точнее, начальником аналитического отдела, хотя всю жизнь пыталась не быть им.
– Начальником? – переспросила Юлия и тотчас смутилась: в ее голосе слышалось слишком явное удивление.
Анна-Лена это заметила, но совсем не обиделась – она привыкла к такой реакции. В обычных случаях она просто переводила разговор на другую тему, но вино развязало язык, и вместо этого Анна-Лена продолжила думать вслух:
– Да-да, это правда. Я никогда не хотела быть начальником. Ей-богу. Но генеральный директор сказал, что именно поэтому и хочет меня им сделать. Он считал, что руководитель не должен командовать, он должен давать возможность другим исполнять свои обязанности. И я пыталась быть скорее наставником. Я знаю, люди обо мне иного мнения, но наставником я была неплохим. Когда я ушла на пенсию, двое моих подчиненных в благодарственной речи сказали, что долгие годы не понимали, что я – их начальник. Многих это бы задело, но только не меня. Для меня это была похвала. Если ты можешь кому-то помочь так, что человек думает, что справился сам, значит, ты не зря работал.
Юлия улыбнулась:
– Анна-Лена, вы не перестаете нас удивлять.
Казалось, Анна-Лена сочла это самым приятным комплиментом за всю свою жизнь. Но вскоре ее снова охватили стыд и тоска, она закрыла глаза и медленно их открыла.
– Все думают, будто я… когда впервые видят нас с Рогером, думают, будто я остаюсь в тени. На самом деле это не так. У Рогера был шанс стать директором. Но моя работа… моя карьера шла в гору, и он отказался от повышения, чтобы отвозить детей в сад и забирать домой и заниматься всем остальным. Я ездила в командировки, делала карьеру и время от времени думала: все, на следующий год будет его очередь. Но этого не случилось.
Анна-Лена замолчала. Юлия в кои-то веки не знала, что сказать. Эстель не знала, куда девать руки; кончилось тем, что она снова открыла сундук и полезла туда. И выудила оттуда зубочистки и пачку сигарет.
– Надо же! – радостно воскликнула она.
– И кто здесь только живет? – поинтересовалась Юлия.
– Будете, девочки? – предложила Эстель.
– Я не курю, – тотчас выпалила Анна-Лена.
– Я тоже. Точнее, я бросила. Разве что иногда. А ты куришь? – спросила Эстель у Юлии, но тотчас прибавила: – Ах да, конечно, беременные не курят. А в мои времена курили. Ну, во всяком случае, могли затянуться. Значит, ты совсем не куришь?
– Совсем, – терпеливо ответила Юлия.
– Вы, молодежь, знаете, что это может повредить ребенку. Я видела по телевизору детского врача, который рассказывал, что прошлое поколение родителей приходило к нему с вопросом: «Мой ребенок писается, что с ним не так?» Родители нового поколения приходят к тому же врачу с вопросом: «Наш ребенок писается, что не так с нами?» Вы, новое поколение, берете вину на себя.
Юлия оперлась затылком о стенку гардеробной.
– Мы делаем те же ошибки, что вы. Просто другие их версии.
Эстель покрутила в руках пачку сигарет.
– Обычно я курила на балконе, Кнут не любил, когда в доме накурено, к тому же мне нравился вид – дорога, уходящая вдаль к мосту. Вид из этой квартиры. Я его обожала. Но… да… вы, наверное, слышали, что десять лет назад с этого моста прыгнул человек? В газетах писали. И я… я посмотрела, в какое время это произошло, и оказалось, что это случилось ровно после того, как я покурила. Кнут закричал, что по телевизору показывают что-то важное, и я прибежала в квартиру; сигарета осталась дымиться в пепельнице, а тем временем человек взобрался на мост и прыгнул. После этого я перестала курить на балконе.
– Эстель, дорогая, вы не виноваты, что тот человек прыгнул с моста, – утешала Юлия.
– И мост тоже не виноват, – вставила Анна-Лена.
– Что?
– Мост не виноват, что с него прыгают. Прекрасно помню эту историю, Рогер из-за нее очень переживал.
– Он знал этого человека? – спросила Эстель.
– Нет-нет, что вы. Но он многое знал про мост. Понимаете, Рогер инженер, он строит мосты. Конкретно этот мост построил не он, но если ты увлечен строительством мостов, как Рогер, то и судьба чужого моста тебя тоже волнует. По телевизору про тот мост говорили так, будто он был виноват. Рогер из-за этого очень расстроился. Мосты ведь нужны для того, чтобы сближать людей, сказал он.
«Надо же, какая странная и романтичная мысль», – подумала Юлия. Возможно, это, а возможно, тот факт, что Юлия устала и была голодна, сподвигло ее на то, чтобы рассказать:
– Несколько лет назад мы с невестой были в Австралии. Она захотела прыгнуть с моста на тарзанке.
– Твоя невеста? Ру? – кивнула Эстель.
– Нет, моя бывшая невеста.
Это была длинная история. Все истории длинные, если начать их рассказывать с начала. Например, наша история была бы гораздо короче, если бы она касалась только разговора трех женщин в гардеробной. Но в ней рассказывается также о двух полицейских, один из которых поднимался по лестнице.
Глава 58
А снаружи происходило вот что. Прежде чем подняться по лестнице в доме напротив, Джек строго-настрого велел отцу ждать его на месте. И никуда не ходить. Особенно в дом, где произошел захват заложников. «Жди здесь!» – сказал сын.
Но отец, разумеется, его не послушал.
Он взял пиццы, поднялся наверх, в квартиру, поговорил с грабителем и вернулся назад.
Глава 59
Юлия, сидевшая в гардеробной, тотчас пожалела о том, что вспомнила про свою прежнюю невесту, и сказала:
– Когда я встретила Ру, то была помолвлена. Но это долгая история. Забудьте.
– У нас есть время для долгих историй, – заверила ее Эстель, которая выудила из сундука еще одну бутылку с вином.
– Твоя невеста хотела прыгнуть с моста? – возмущенно спросила Анна-Лена.
– Да. Это называется банджи-джампинг. Тебе привязывают к ногам резиновый трос – и прыгаешь.
– Вот бред.
Юлия потерла виски.
– Мне тоже это не нравилось. Она хотела все в жизни попробовать. В этой поездке я поняла, что мы не сможем быть вместе, что для меня это чересчур. Я скучаю по будням, по рутине, а она скучать не любила. Вот я и уехала из Австралии на неделю раньше, сославшись на работу. Тогда я и Ру впервые поцеловались.
Сказав это, Юлия захихикала. То ли от смущения, то ли оттого, что впервые за долгое время вспомнила, как началась их любовь. Так бывает, что, оказавшись в водовороте жизни, забываешь, как все начиналось, а когда рождается ребенок, вдруг кажется невозможным представить, что ты когда-то любил кого-то еще.
– Как вы встретились – ты и Ру? – спросила Эстель. В углах губ у нее блестели капельки вина.
– В первый раз? Она зашла в мой магазин. Я флорист, она хотела купить тюльпаны. Это было за несколько месяцев до того, как я поехала в Австралию. Я особо ничего не подумала, но… она была симпатичной, это любому ясно.
Эстель с воодушевлением кивнула:
– Да, это первое, что я подумала! Она восхитительна! У нее экзотическая красота!
Юлия вздохнула:
– Экзотическая? Потому что у нее волосы другого цвета, чем у нас с вами?
Эстель расстроилась:
– Что, так уже не принято говорить?
Юлия не знала, с чего начать объяснение о том, что ее жена не экзотический фрукт, так что сделала вдох и продолжила:
– Как бы то ни было, она была симпатичная. Очень. Тогда она была еще симпатичнее. Не то чтобы… ой, черт, только ей не говорите… она и сейчас красотка! Ну вот и я это… хотела с ней… это самое. Но я была занята. А она продолжала приходить и покупать тюльпаны. Иногда по нескольку раз в неделю. Она могла меня рассмешить, я хохотала на весь магазин, таких людей не часто встречаешь. Я рассказала об этом маме, и мама сказала: «На одной красоте отношения не построишь. А вот если человек веселый – ой-ой-ой, с таким можно прожить целую вечность».
– Мудрая мама, – сказала Эстель.
– Да.
– Она на пенсии?
– Ага.
– А раньше чем занималась?
– Убирала офисы.
– А папа?
– Бил женщин.
Эстель онемела, а Анна-Лена приняла воинственный вид. Посмотрев на них, Юлия подумала о своей маме: самое прекрасное в ней было то, что она смотрела жизни в глаза и, несмотря на то, чем швырялась в нее эта жизнь, никогда не переставала быть романтиком. Для этого нужно большое сердце.
– Бедная деточка, – прошептала Эстель.
– Подонок, – пробормотала Анна-Лена.
Юлия пожала плечами, как делают рано повзрослевшие дети, стряхивая с себя чувства.
– Мы ушли от него. И он не стал нас искать. Я не то чтобы ненавидела его, мама не позволяла. После всего, что он с ней сделал, она даже не разрешала мне его ненавидеть. Мне всегда хотелось, чтобы она встретила какого-нибудь мужчину, кого-то доброго, кто мог бы ее рассмешить, но мама говорила, что с нее хватит. Но… когда я рассказала про Ру, мама разглядела во мне что-то важное, а я разглядела что-то важное в ней, возможно, это покажется… даже не знаю, как сказать. Она тоже когда-то это переживала и потеряла надежду, понимаете? И я подумала… вот оно, значит, как. То, о чем все говорят. Это и есть настоящее?
Анна-Лена вытерла вино с подбородка.
– А дальше?
Юлия заморгала – сначала быстро, потом медленно.
– Моя невеста осталась в Австралии. А Ру продолжала приходить в магазин. В то утро я говорила с мамой по телефону, и она очень смеялась, когда я сказала, что не понимаю, испытывает ли Ру ко мне что-то вообще. Мама сказала: «Вряд ли человек способен настолько упорно любить тюльпаны!»
Я стала спорить, но мама сказала, что я уже изменила своей невесте, потому что так много думаю о Ру. Она сказала, что Ру стала моим романом в цветах. Я расплакалась. И вот я стою в своем магазине, приходит Ру, и я начинаю смеяться так, что слюни брызгают и попадают ей на лицо. Она тоже засмеялась. Но потом, в отличие от меня, посерьезнела и спросила, не хочу ли я прогуляться и чего-нибудь выпить. Я согласилась, но так нервничала, что на первом же свидании напилась в хлам. Вышла покурить, поругалась с охранником, и обратно меня уже не пустили. Тогда я показала через витрину на Ру и сказала, что она моя девушка. Охранник вошел в бар и передал это ей. Ру вышла на улицу и с того момента стала моей. Я позвонила невесте и расторгла помолвку. Та, по-моему, с тех пор счастлива. А я… черт, я люблю наши, мои и Ру, скучные будни – это нормально? Обожаю с ней ругаться насчет диванов и домашних животных. Она мои будни. Она… мой мир.
– Я тоже люблю скучные будни, – сказала Анна-Лена.
– Твоя мама была права. С тем, кто способен тебя рассмешить, можно прожить всю жизнь, – сказала Эстель, вспоминая английского писателя, который говорил, что нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа. Потом она вспомнила американскую писательницу, которая говорила, что одиночество – как голод: ты не замечаешь, как ты проголодался, пока не начнешь есть.
Юлия вспомнила, как мама, услышав, что Юлия беременна, посмотрела сначала на живот Юлии, потом на живот Ру и спросила: «Как вы решили, кто из вас будет… метать икру?» Сначала Юлия рассердилась, потом язвительно ответила: «Разыграли “камень, ножницы, бумага”, мам!» Мама посмотрела на нее со сногсшибательной серьезностью и спросила: «Кто выиграл?»
Юлия и сейчас смеялась, когда вспоминала об этом. Она сказала:
– Ру будет замечательной мамой. Она сумеет рассмешить детей, совсем как моя мама, потому что у обеих чувство юмора осталось на уровне десятилетнего возраста.
– Ты тоже будешь замечательной мамой, – заверила ее Эстель.
Юлия моргнула так, что дернулись мешки под глазами.
– Не знаю. Это кажется таким неподъемным, а все родители выглядят такими… веселыми. Они веселятся, и шутят, и говорят, что с детьми нужно играть, а я не люблю играть. Я и в детстве играть не любила. Боюсь, мой ребенок во мне разочаруется. Меня уверяли, все будет по-другому, когда я забеременею, но вообще я детей не очень-то люблю. Надеюсь, это изменится, но, когда я вижу детей своих друзей, мне до сих пор кажется, что от них одни проблемы и у них никудышное чувство юмора.
Тут в разговор вступила Анна-Лена.
– Вовсе не обязательно любить всех детей, – сообщила она четко и деловито. – Достаточно любить одного. А ребенку вовсе не нужны лучшие в мире родители. Если честно, чаще всего им нужен просто шофер.
– Спасибо, – искренне поблагодарила Юлия. – Я очень боюсь, что мой ребенок не будет счастлив. Он унаследует мое отчаяние и неуверенность.
Эстель погладила ее по голове. Не торопясь и с явным удовольствием.
– Вот увидишь, твой ребенок вырастет прекрасным человеком. Не слушай, что тебе говорят всякие дураки.
– Это радует, – улыбнулась Юлия.
Эстель продолжала гладить ее по голове.
– Ты ведь будешь делать все, что можешь, правда? Ты сможешь защитить своего ребенка? Будешь петь ему колыбельные и читать книжки? Обещать, что завтра настанет новый день и все будет хорошо?
– Да.
– Ты ведь воспитаешь ребенка не таким идиотом, который полезет в набитый автобус, не снимая рюкзак?
– Я сделаю все, что могу, – пообещала Юлия.
Эстель вспомнила и другого автора, который почти сто лет назад писал, что наши дети – это не наши дети, они сыновья и дочери жизни со всей ее тоской.
– Значит, ты справишься. Тебе не обязательно должно все время нравиться быть мамой.
Тут снова встряла Анна-Лена:
– Я, например, не люблю какашки. Ладно еще когда дети до года, но потом они какают, как лабрадоры. Взрослые лабрадоры, а не щенки.
– Я поняла, – поспешила кивнуть Юлия, чтобы прервать эту тираду.
– В определенном возрасте какашки меняют свою консистенцию, они становятся как клей, застревают под ногтями, потом пачкаешься по дороге на работу и…
– Спасибо! Спасибо, я все поняла! – перебила Юлия, но Анна-Лена не собиралась сдаваться.
– А самое худшее случается, когда они начинают приводить в дом друзей, и в твоем доме вдруг из туалета кричит очередной пятилетка: «Мне надо вытереть попу!» Какашки своих собственных детей – еще туда-сюда, но чужих…
– СПАСИБО! – опять перебила Юлия.
Анна-Лена поджала губы. Эстель хихикнула.
– Ты будешь хорошей мамой. И ты прекрасная жена, – заверила Эстель, словно угадала худшие опасения Юлии. Та положила ладони на живот и посмотрела на свои ногти.
– Вы думаете? Иногда мне кажется, что я все время ругаюсь на Ру. Хотя люблю ее.
Эстель улыбнулась:
– Она знает. Поверь мне, детка. Она по-прежнему может тебя рассмешить?
– Ага. Еще как.
– Значит, она наверняка знает.
– Вы даже не представляете. Она заставляет меня смеяться все время. Когда мы первый раз… ну, вы понимаете… – улыбнулась Юлия, но тут же осеклась, потому что не могла подобрать приличного слова, которое не покоробило бы двух пожилых женщин.
– Что? – в недоумении спросила Анна-Лена.
Эстель ткнула ее в бок и подмигнула:
– Ну вы понимаете. Когда они в первый раз «ездили в Стокгольм».
– О… – воскликнула Анна-Лена, покраснев с ног до головы.
Но Юлия, казалось, ее не слышала. Ее взгляд блуждал по стенам, в памяти всплыло, как в тот первый раз Ру пошутила в такси, когда они ехали домой. Юлия собралась рассказать как раз про это, но слова вдруг застряли в горле.
– Я… так странно, я совсем об этом забыла. Накануне я стирала белье, и белые простыни висели на двери в спальню и сушились. Когда Ру открыла дверь, простыни упали ей на лицо, и она вздрогнула. Она пыталась сделать вид, что все хорошо, но я почувствовала, как она вся содрогнулась. Я спросила, в чем дело, и сначала она не хотела рассказывать. Она не хотела, чтобы я чувствовала себя виноватой, боясь, что наш роман кончится, не успев начаться. Но я продолжала ныть и уговаривать, а у меня это очень хорошо получается, и мы проговорили всю ночь. Ру рассказала, как ее семья приехала в Швецию. Посреди зимы они пробирались через горы, и у каждого ребенка в руках было по белой простыне, чтобы при звуках вертолета лечь в снег и накрыться, чтобы их не было видно. А родители должны были разбежаться в разные стороны, ведь людям из вертолета было сложнее целиться в движущуюся мишень. Нет, я… Я не знаю, как…
Что-то треснуло в ней, как тонкий лед, покрывающий лужу, – сначала появились тонкие трещинки вокруг глаз, потом резко пошли во все стороны. Воротник почернел. Она вспомнила все, что той ночью рассказала ей Ру о жестокости, на которую способны люди в разгар проклятой войны. И вновь удивилась, как после всего этого Ру смогла вырасти человеком, способным заставить других смеяться. По пути через горы родители рассказали ей, что юмор – это последняя линия сопротивления: пока мы смеемся, мы живы; анекдоты и туалетные шутки – это бунт против безнадежности. Все это рассказала ей Ру в тот первый вечер, и после того разговора Юлия была готова провести с ней вместе все будни своей жизни.
Можно научиться даже жить с ее птицами.
– Роман в цветах, – тихонько сказала Эстель. – Это мне нравится. – Несколько минут она молчала, но потом не утерпела: – У меня тоже был роман! Кнут об этом не знал.
– Да вы что! – задохнулась Анна-Лена, решив, что это уже чересчур.
– Да, знаете ли, это случилось не так давно. Я уже была довольно стара. Кнут никогда не читал. Он считал, что писатели, как музыканты, – ничего не способны добиться в этой жизни. В нашем доме жил один мужчина, сосед, и, когда мы ехали в лифте, у него всегда была книга под мышкой. Как и у меня. Однажды он протянул мне свою и сказал: «Держите, я уже дочитал, а вам непременно надо прочесть». И мы стали меняться книгами. Он читал потрясающие вещи. Это было как… даже не найду слов, боюсь сказать, это было как отправиться в путешествие. Куда угодно. В космос. Так продолжалось довольно долго. Я стала загибать уголки на страницах, которые мне особенно нравились, а он писал небольшие комментарии на полях. Просто отдельные слова. «Прекрасно». «Так и есть». Сила литературы в том, что книга может стать любовным посланием, что можно признаться в своих чувствах, указав на чужие. Однажды летом я открыла книгу, и из нее посыпался песок, и я поняла, что она так понравилась ему, что он не мог ни на минуту от нее оторваться. Иногда страницы были покоробленными, и я понимала, что он плакал. Как-то в лифте я сказала ему об этом, и он ответил, что это знаю о нем только я.
– Тогда вы и… – кивнула Юлия с понимающей улыбкой.
– Нет, нет, нет, я… – пискнула Эстель, словно хотела сказать, что возможно, вероятно, вполне может быть, она и хотела, чтобы это произошло, но ничего такого не случилось. – Никогда и ни за что.
– Почему же? – спросила Юлия.
Эстель улыбнулась, горделиво и одновременно грустно. Улыбаться так позволяет только определенный возраст. И определенным образом прожитая жизнь.
– Потому что танцуешь с тем, с кем пришел на праздник. А я пришла с Кнутом.
– И что же… было потом? – поинтересовалась Анна-Лена.
Эстель дышала не торопясь, настоящих секретов у нее было немного, а может, этот и был единственным.
– Однажды в лифте он дал мне книгу, в которой лежал ключ от его квартиры. Он сказал, что все его близкие живут далеко отсюда, и ему хотелось бы, чтобы у кого-то из подъезда на всякий случай был ключ от его квартиры – «мало ли что». Я ничего не сказала, но у меня появилось чувство, будто, возможно он… хочет. Чтобы что-то произошло.
Эстель улыбнулась. Юлия тоже.
– То есть за все это время вы ни разу…
– Нет-нет-нет. Мы просто обменивались книгами. До тех пор пока несколько лет спустя он не умер. Что-то с сердцем. Его родственники выставили квартиру на продажу, прямо с мебелью. Я пошла туда и притворилась покупательницей. Ходила по дому, по его дому, трогала стол возле мойки, перебирала вешалки. В конце концов я машинально посмотрела на книжную полку. Это так удивительно – как хорошо можно узнать человека через книги, которые он читал. Нам нравились одни и те же голоса, один и тот же способ выражения мыслей и чувств. Я на несколько минут задержалась у полки с книгами, думая о том, кем мы могли бы быть друг для друга, если бы все сложилось иначе, где-то в параллельной вселенной.
– А потом? – прошептала Юлия.
– Потом я пошла домой. Но сохранила ключ от его квартиры. Кнуту я ничего не сказала. Это и был мой роман.
В гардеробной повисла тишина. Наконец Анна-Лена собралась с силами:
– А у меня никогда не было романов. Но однажды я поменяла парикмахера и потом не решалась пройти мимо старой парикмахерской в течение нескольких лет.
Не то чтобы эта история произвела сильное впечатление, совсем нет, но Анне-Лене хотелось не отставать. У нее никогда не было времени на романы – и как только люди все успевают? Это ведь такой стресс, думала Анна-Лена, зачем это надо. Сама она металась между работой и домом, туда-обратно, и вечно угрызалась, потому что она толком ничего не успевала ни там, ни тут. Хорошо, когда у других то же самое. Именно поэтому Анна-Лена была первой, кто сказал вслух:
– По-моему, мы должны попытаться помочь грабительнице.
Юлия посмотрела на Анну-Лену с уважением.
– Да! Я как раз об этом подумала. Наверняка этот захват заложников не входил в ее планы, – кивнула Юлия.
– Только я совершенно не представляю, как ей помочь, – сказала Анна-Лена.
– Да уж, полиция оцепила здание, бежать ей, к сожалению, некуда, – вздохнула Юлия.
Эстель выпила вина. Покрутила в руках пачку сигарет – при беременных курить нельзя, ни в коем случае, по крайней мере до тех пор, пока не опьянеешь настолько, что с чистой совестью сможешь сказать, что была пьяна настолько, что никаких беременных поблизости не заметила.
– Может быть, ей при… пере… одеться? – вдруг осенило Эстель, у которой уже немного заплетался язык.
Юлия недоверчиво покачала головой.
– Что? Кому переодеться?
– Грабительнице, – сказала Эстель, сделав новый глоток.
– В кого?
Эстель пожала плечами:
– В риелтора.
– В риелтора?
Эстель кивнула.
– Разве риелтор был в квартире, когда мы пришли?
– Нет… я только сейчас поняла.
Эстель снова пригубила бутылку. И снова кивнула:
– Но, по-моему, все полицейские поверят, что на показе квартиры присутствовал риелтор. Так что…
Юлия уставилась на нее. И расхохоталась.
– Если она притворится, что сдалась, и выпустит нас из квартиры, то может притвориться риелтором и выйти вместе с нами! Эстель, вы гений!