– Я? Нет, я… черт… ты мне нравишься. Сам удивляюсь, с какой стати… Ты, конечно, красивая девка, но девок красивых пруд пруди, а у меня сейчас всякого дерьма выше крыши, так что не до девок. Но… Это, наверное, из-за того, как ты себя вела. Ты… ты совсем другая…

– Я думаю, что…

Болтая подобным образом, он потянул меня за руки, а когда я оказалась рядом с ним, нерешительно меня обнял и коснулся губами моих губ. Против поцелуя я не возражала. Даже приняла в нем живейшее участие и обняла Пашку. А когда он поднял руки, убирая волосы с моего лица, быстро его обыскала. В кармане его клоунской рубашки, вне всякого сомнения, лежал пистолет.

Нед повернулся к мольберту и взглянул, прищурясь, на неоконченную картину. На его щеке пульсировала жилка.

– Что ты делаешь? – спросил он, отстраняясь.

– А ты как думаешь? – удивилась я. – Мелкий жулик с пушкой? Это забавно. Так кто стрелял: ты или он?

– Вот почему, – пробормотал он и осторожно ткнул в холст мягкой кистью. – Да-да, конечно. Вот почему. Вот почему. Там. Вот что должно быть там. – Он махнул палитрой сыну, и на секунду в его глазах загорелся прежний огонек. – Поторопись. Или, пожалуй, подойдет старый военный мундир моего отца. Вернее, его отца, воевавшего в Крыму. Я должен нарисовать тебя. Вот почему я никак не мог закончить картину, теперь я понимаю. Размышления об Англии, понятно? Вот. – Он кивнул сыну.

– Я стрелял, с перепугу, – нахмурился Пашка, достал пистолет и выложил его на стол. – В моем положении вещь не лишняя.

– Расскажи мне про свое положение.

– Я найду мундир, отец, – сказал Джон, словно проблема была в этом, а не в том, что он уходил на войну.

– Расскажи мне про свое, – передразнил он.

– Зачем?

– Боже, храни короля, – тихо проговорила Лидди и, смяв письмо Далбитти в руке, уронила его на пол и выскочила из студии. Возле дома она встретила Зиппору. Старушка всплеснула руками и устремила голубые глаза на Лидди:

– А тебе зачем?

– Чтобы знать, случайно ли ты появился в моей жизни.

– Он готов пойти, правда? Я так и знала, что он пойдет. Наш Джон.

– Возможно, у тебя крутые враги, но ты особо-то не увлекайся. До того момента, как ты меня едва не пришибла, я знать о тебе не знал. Это первое. И второе. Ты мне нравишься. Не так, как нравится девка, которую поскорее хочется затащить в постель, хотя и против этого я возражать бы не стал. Просто нравишься. И я хотел бы тебе помочь. Проблема в том, что у меня свои трудности и… я должен быть осмотрителен.

В ее голосе звучала гордость. Лидди оттолкнула ее и ушла к себе в комнату. Там ее долго тошнило в фарфоровую чашу умывальника. Запах отцветшей, увядшей сирени, слишком интенсивный, с ноткой гнили, всю жизнь потом напоминал ей о том ужасном дне.

– У меня примерно то же самое, – понаблюдав за ним, кивнула я. – Хочешь принять душ – отправляйся первым. Постель здесь одна, в кресле спать неудобно, на пол постелить нечего. Потому кровать делим по-братски: одна голова здесь, другая там. Начнешь валять дурака, получишь в зубы и окажешься в коридоре. Все ясно?

Тогда она уже все знала наперед.

– Еще бы, – усмехнулся Пашка, но в глазах появились веселые огоньки. Он сгреб пистолет со стола, сунул его в карман рубахи и пошел в ванную.

Я стояла возле окна, наблюдая за спящим городом. Пашка вернулся быстро, спросил:

Глава 31

– Джинсы снимать или так ложиться?

1916

Все началось с ковра.

Ответа не дождался, штаны снял и устроился ближе к стене. Когда я вернулась из ванной, была уверена, что он уже спит. Не тут-то было. Только я натянула на себя одеяло, как он сказал:

У Мэри за окном, глядевшим на реку, рос конский каштан. Каждый год она любовалась на его пышные, похожие на белую пену цветы, на листья, становившиеся к осени из зеленых желтыми, а потом ярко-оранжевыми и красными, и, немножко стыдясь себя, смеялась, когда каштаны комично падали на головы прохожих. Лужайки парка простирались от ее дома до таверны «Голубка» и темного, вонючего переулка, который вел в Хаммерсмит. Стайки бойких мальчишек подбирали блестящие коричневые каштаны. Некоторым было лет пятнадцать-шестнадцать. Мэри смотрела на них со скамьи под окном и думала, что скоро дойдет очередь и до них. Сколько из них будут призваны в армию? С каким удовольствием они участвовали сейчас в боях на каштанах, с какой яростью замахивались. Каштаны лопались с болезненным – как ей казалось – звуком, похожим на треск раздробленной кости. Потом мальчишки исчезали в переулке, хохоча и обмениваясь грубыми словами. Игры, игры. Все это были игры.

– Светка, к Гризли этот тип отношения не имеет. Гризли на фиг не надо возиться с удавками и шприцами. Взяли бы за шкирку и сунули в тачку. Этот тип хотел тебя убить. И вовсе не из-за твоей красивой машины. Он убийца, понимаешь? Настоящий убийца. Не знаю, как объяснить, но я это почувствовал… – Он помолчал немного и продолжил: – У меня есть место, где можно отсидеться, но бабок нет, и…

Их крики напоминали ей вороний хор в кронах деревьев за Соловьиным Домом. Просыпаясь ранним утром, она лежала и слушала их карканье.

– Спи! – цыкнула я.

Когда-то, давным-давно, в том доме Далбитти встал, подошел к ее окну и бросил в них камень. И тогда вороны запротестовали и подняли оглушительный крик.

– Дура ты упрямая, – разозлился он. – Такая, блин, дура… Послать бы тебя подальше и…

– Ладно, – проговорил он хриплым от страсти голосом, снова лег на постель и раздвинул ее белые ноги. – Они больше не помешают нам, мой ангел…

Я пнула его пяткой в живот. Он охнул, погладил мое колено и весело сообщил:

Иногда ее захлестывали теплой, бурлящей волной воспоминания о той неделе, и тогда у нее в низу живота порхали бабочки, а к бледным щекам приливала кровь. Ей чудилось, что его огромные руки ласкают ее грудь, бедра, мнут, словно послушную глину. Как она всегда боялась, когда он приходил к ней в комнату, как уговаривала себя каждый раз – я не такая, как те девицы, которые приходили к Пертви, или те, к которым ходил он. Я отличаюсь от них. Потом все начиналось – ласки, вздохи, страстные слова, и она уже не могла остановиться, не знала, как это сделать, – и это было, конечно, волшебной сказкой.

Но удовольствие от тех воспоминаний неизменно сопровождалось печальными картинами: Элайза в маленьком гробике, вот она начинает задыхаться, ее маленькие ножки в башмачках бегут по узкой дороге от фермы. Она падает на пол, ее ножки запутались в загрязнившейся кружевной нижней юбке, первые тревожные признаки болезни… «Я плохо себя чувствую, тетя Мэри. У меня болит горло…»

– Вот как раз поэтому ты мне и нравишься.



– Тогда все в порядке, – заверила я. – Регулярные тычки тебе обеспечены.

Все эти пятнадцать лет после смерти племянницы Мэри жила в тени. Она снимала комнаты в Лондоне, продав сначала мамину брошь с камеей, потом начала шить. Она понимала, что медленно, неудержимо сползала в нищету, и впереди у нее уже маячил работный дом. Но она давно уже решила, что скорее найдет свою могилу в Темзе, видневшейся в ее окне, чем переступит порог работного дома или чего-нибудь подобного, что будет в городе, когда закончится война. Она уже все продумала до мелочей – мышьяк, который купит в аптеке под предлогом борьбы с крысами, тяжелые камни в юбке и жакете, тщательно вшитые в подкладку, – никто не шьет тщательнее, чем она, – и прыжок в реку ночью с моста в Хаммерсмите. Сравнительно быстрая и безболезненная смерть, во всяком случае она надеялась на это.



Утром меня разбудил громкий стук в дверь. Я подняла голову, взглянула на наручные часы и с удивлением присвистнула. Половина одиннадцатого. Покосилась на Пашку – он спал, отвернувшись к стене, и просыпаться явно не собирался. Вчера мы легли поздно, и он, по его словам, последнее время все больше ночевал по чердакам, но я все-таки заподозрила его в симуляции: грохот со стороны коридора стоял невообразимый.

Война мало что изменила в жизни Мэри, разве что у нее прибавилось работы, потому что люди теперь реже покупали новую одежду и чаще латали, штопали старую, несмотря на призывы в газетах поддержать Империю покупками. Она бралась за все – делала перелицовку, шила занавески и наволочки, вышивала салфетки. Она говорила себе, что не заслуживала и этого и что живет неплохо; ей часто казалось, что должна была бы страдать еще сильнее. У нее была одна комната, и отсвет от реки помогал ей при шитье. Кресло-качалку, кровать, комод она купила в соседней лавке под новой железнодорожной аркой, сундук из красного дерева она еще давно взяла у тети Шарлотты. Миссис Мак-Реди, хозяйка дома, готовила ей завтрак с ужином и приносила к ней, хотя часто это была горячая вода с единственной картофелиной и куском хряща.

Я нехотя встала и протопала к двери, на ходу собрав волосы в пучок и зевая. На пороге обозначился Ковалев. Физиономия то ли очень взволнованная, то ли злая. Выяснилось, что взволнованная. Он вздохнул, буркнул: «Слава богу!» – и вошел в номер. После чего начал гневаться:

Вот так все у нее было устроено. Но…

– Какого черта ты не сказала, что произошло?

На покрытом лаком полу было место для ковра, и тут начинались неприятности.

– Решила, что до утра подождет. Значит, ты уже в курсе? – Я опять зевнула.

Мэри убеждала себя, что не заслуживает ничего больше, но ей хотелось, чтобы у нее был ковер. Каждый день она сидела у окна и шила до сумерек, часто встречалась в Хаммерсмите на собраниях Женского социально-политического союза со своими подругами-суфражистками. А если не было собраний или митингов, она сидела одинокими вечерами в кресле-качалке и глядела на пустой квадрат пола, где мог лежать ковер. Это был предел ее мечтаний – такой же ковер, какой был в ее спальне в родительском доме, темно-красный и оранжевый, с розочками. Он лежал там на полу с самого ее рождения, не считая той ночи, когда она пыталась отдать его Лидди, а мисс Брайант вернула его на место. Каждую ночь Мэри засыпала, глядя на него. Это была первая вещь, которой касались каждое утро ее босые ноги. Он был у ее матери еще в детстве, и для Мэри это была последняя связь с ее прежней жизнью, с матерью, со счастливой семьей, какая была бы у них, если бы не ее смерть. Она ходила на митинги, шила баннеры и надеялась, что ее мать гордилась бы ею, но все больше и больше думала о своем детстве, каким оно было, почему все так случилось и каким оно могло быть, если бы не превратности судьбы… если бы та женщина не гуляла в тот час со своей больной служанкой. Если бы Брайант не увидела в одно злосчастное утро объявление в «Таймс» о вакансии в их доме. Если бы Лидди не решилась уйти из дома. Мэри думала о том ковре.

– Сегодня начальство вызывало. В городе только и разговоров что о зверском убийстве, хотя реальность чудовищнее любых фантазий. Расписали так, что…

– Ты убийство Агнессы имеешь в виду?

Воскресным днем в октябре 1916 года, сама не очень понимая, зачем она это делает, Мэри вошла на станцию метрополитена и проехала через весь город до Хайгейта. И вот она уже стояла перед своим бывшим домом и смотрела сквозь калитку.

Ковалев сделал два стремительных шага и замер. Разумеется, причина его внезапного одеревенения была мне ясна. Она как раз поднялась с кровати и смотрела на Ковалева, в замешательстве моргая.

Было холодное пасмурное утро. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как она была там в последний раз, и сейчас не очень представляла себе, что ей делать дальше, или что она скажет, или даже что обнаружит. Больше десяти лет она ничего не слышала ни о ком из ее родных – они тоже не знали, где она, – ее устраивала такая ситуация.

– Здравствуйте, – наконец сказал Пашка.

– Привет, – ответил Ковалев и перевел взгляд на меня.

Она потуже запахнула потертую и линялую шаль и сунула руки в карманы темно-синего жакета, который сшила сама. В окне отцовского кабинета горела газовая лампа. Мэри толкнула калитку.

– Я нуждалась в утешении, – пожала я плечами, сообразив, что рассказ про мое доброе сердце и про то, как я не смогла оставить человека на улице, прозвучал бы исключительно по-дурацки. – А вы, офицер, мне постоянно отказываете.

Первым признаком перемен стала черная краска, которая отслоилась и прилипла к ее перчатке, обнажив слой рыжей ржавчины. Калитка заскрипела и даже взвизгнула. Высохший плющ висел на крошившихся кирпичных стенах.

– Нас ждут в половине двенадцатого. Поторопись, – ответил Ковалев.

Неуверенным шагом Мэри шла по щербатой садовой дорожке. Она поискала глазами, не остались ли в саду хоть какие-нибудь цветы, но все исчезло. Доживали свой век, засохли и кусты, когда-то тщательно подстриженные. Мэри постучала дрожащей рукой в дверь.

Смотрел равнодушно и даже тупо. Плечи опущены, в глазах пустота. Затюканный мент, да и только. Выдал его лишь первый взгляд, обращенный ко мне, когда свою роль сыграл элемент неожиданности. Следовало признать, что Ковалев умел держать себя в руках. Да и в артистизме ему не откажешь.

Ответа не было. Немного подождав, она постучала еще раз. Свет в холле, видневшийся сквозь непрозрачное узорчатое стекло, внезапно пропал. Заинтригованная и понимая, что не боится, Мэри снова постучала, уже громче.

– Тогда я пошла в ванную. Кстати, молодого человека зовут Павел, а это Алексей Дмитриевич.

– Алло? Отец? – позвала она сквозь дверь. – Есть кто-нибудь дома?

– Здравствуйте, – еще раз сказал Пашка и даже поклонился. Потом поспешно натянул джинсы, а я удалилась в ванную.

Она заморгала, когда ей почудился шорох юбок – дверь всегда открывала Ханна, бесшумно ходившая по дому, если на месте не было Гамбол. Но Гамбол давно уволена. А Ханна умерла и похоронена на том же кладбище, что и маленькая Элайза.

Я не особенно торопилась, желая дать возможность мужчинам присмотреться друг к другу. Минут через десять в дверь постучали, я открыла, и в ванную внедрился Пашка.

Мэри помолчала, прислонилась к двери, ощущая легкое головокружение. Этим утром она была голоднее обычного, потому что миссис Мак-Реди отказалась кормить ее завтраком, пока не получит плату за комнату, и Мэри ничего не ела почти сутки.

– Ты что, спятила? – зашипел он.

– Отец! – позвала она, прижав ухо к двери, и явственно услышала, что за дверью кто-то есть. Кто-то ходил по дому, скрипели половицы, но никто так и не открыл дверь. Мэри, усталая и голодная, обнаружила, что сердится.

– В каком смысле?

– Мисс Брайант! – Она уже кричала, ей было плевать на все. – Брайант, вы слышите меня? Мой отец там? – Она подошла к окну и заглянула в отцовский кабинет, ожидая, что сейчас ей станет страшно. Но страха не было.

– Он же мент!

По сравнению с тем, что было, в кабинете ничего не осталось. Исчезли массивный стол из красного дерева, огромное бюро у стены, шкафы со стеклянными дверцами, наполненные бумагами, безделушками и сувенирами, свидетельствами отцовской расточительности. Там стояли лишь маленький дешевый стол с горевшей на нем газовой лампой, и стул. Все было выскоблено, вымыто, и вонь от карболки проникала даже через окно. На столе лежала маленькая стопка бумаг, больше ничего. Когда Мэри смотрела жадным взглядом на родительский дом, ее глаза заметили движение в открытой двери кабинета, ведущей в холл. Она увидела женскую фигуру, стоявшую возле лестницы.

– Ну и что?

Мисс Брайант. Она не догадывалась, что Мэри отошла в сторону, и, стоя в холле, с ужасом смотрела на дверь. Ее сальные волосы, совершенно седые, были кое-как заколоты над ушами и на голове. Все остальное было безукоризненным, сверкало чистотой, но сама она? Она была грязная – черное платье в дырах, туфли стоптанные, на одной не было каблука. Зубов тоже не было, она шамкала деснами, ее пальцы непрестанно хватались за губу. Те самые пальцы, которые когда-то заплетали волосы Лидди в мучительно тугие косы, которые щипали до синяков, били, царапали, привязывали девочек к стулу. Теперь они терзали губу хозяйки, потом одергивали грязное, черное платье. Мэри видела, что ткань была грубая и рвалась там, где пальцы Брайант механически скребли ее.

– Черт… – разозлился Пашка. – Ну, блин, спасибо тебе большое!

– Выпустите меня. Выпустите меня. Выпустите меня. Выпустите меня. Выпустите меня. Пожалуйста. Выпустите меня.

– За что?

Он хотел ответить, но у него не нашлось слов. Выскочил из ванной, и вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь. Когда я появилась в комнате, Ковалев стоял возле окна и задумчиво пялился на стоянку внизу. Впрочем, может быть, его увлекло что-то другое. Я кашлянула, он повернулся.

Мэри подошла к другому окну и заглянула в гостиную, где в былые счастливые дни они проводили воскресные дни, рождественские праздники, пили чай, где дети сидели в шезлонге у камина, когда у них болели уши, где до потолка стояли полки с книгами в позолоченном переплете.

Но теперь все исчезло. Ничего не осталось.

– Готовы?

Из дома исчезли все. Сначала ее мать, потом она и ее брат с сестрой, слуги, потом ее отец, потом стали исчезать мебель и вещи, а комнаты вычищались до блеска. А в коридоре, почти загороженная лестницей, стояла мисс Брайант.

– Мы что, опять на «вы»? – удивилась я. Он внимательно посмотрел на меня, но, как и у Пашки, слов у него не нашлось.

Теперь Мэри видела выражение ее лица, полностью отсутствующее; она глядела куда-то в пустоту старыми ревматическими глазами, в них был ощутимый страх. И Мэри догадалась, что Брайант даже не замечала ее. Она была безумна.

– Молодой человек ушел, – все-таки сообщил он через минуту.

Она не замечала никого и ничего и думала, что снова сидит во Флитской тюрьме. Мэри вспомнила об этом; обрывки воспоминаний витали вокруг нее словно клочья тумана. Однажды ей пришлось отрезать волосы, чтобы заплатить за еду; она рассказала об этом Мэри, когда расчесывала ее волосы, и Мэри заплакала. Сейчас она уже не помнила почему – от жалости или от боли.

– Я заметила.

Из дома по-прежнему слышался тихий голос.

Я стала застилать постель, а он продолжил смотреть на меня.

– Выпустите меня. Выпустите меня. Пожалуйста. Выпустите меня.

– Времени очень мало, – сказал Алексей Дмитриевич. Как видно, его раздражали мои неторопливые движения.

Мэри поняла, что стоять тут было бессмысленно. Маминого ковра наверняка уже нет. Но он ей и не нужен. Глядя на огромный дом, она удивлялась, куда могло все деться. Что Брайант сделала с мебелью, с вырученными за нее деньгами? Отдала их своей странной церкви? Или потратила на что-то? Они никогда уже не узнают этого. Никогда.

– Слушайте, участковый, если я скажу, что между нами ничего не было, вам станет легче? – спросила я, подходя к нему.

Она в последний раз посмотрела на крошечную черную фигурку, застывшую в коридоре. На это жалкое, сломленное существо, причину краха их семьи. За Брайант в окне столовой виднелись деревья Хайгейтского кладбища. Там лежали мама, и Пертви, а теперь, возможно, и отец. Мэри прижала к губам свои тонкие пальцы с обгрызенными ногтями; слезы капали из ее глаз на темно-синий жакет. Они сверкали на полуденном солнце, выглянувшем из-за облаков, маленькие, прозрачные шарики. Теперь остались только она и Лидди.

– Мне это безразлично.

Мэри заставила себя уйти. И поняла, что теперь у нее был бесценный дар – свобода. Она была свободна, по-настоящему свободна. Все ушло – все осталось в прошлом, – она открыла калитку и снова вышла на улицу.

– В самом деле? – не поверила я, заглядывая ему в глаза.

– Не может быть – Мэри?

– Абсолютно, – ответил он.

Рядом с ней раздался хрипловатый, спокойный голос; чья-то рука легла ей на плечо. Мэри вздрогнула от испуга.

– Верю. – Я коснулась его руки. – Очень жаль.

– Прости, моя дорогая…

– Мы можем идти? – поинтересовался он.

Мэри повернулась, словно во сне, и оказалась лицом к лицу с ним.

– Ты так и не объяснил, что случилось.

– Ты… – У нее закружилась голова, рука взлетела к щеке. Он выглядел старше – конечно – прибавилось морщин, волосы отступили со лба, но глаза и лицо были все те же, веселые и ласковые. Он был по-прежнему стройный, не налился жирком, как многие мужчины среднего возраста, чьи жены платили ей за переделку их жилетов. Не отрывая от нее глаз, он наклонился и снял шляпу.

– То, что и должно было случиться. Я уже сказал, убийство Агнессы взбудоражило весь город. В троллейбусе шепотом передают подробности одну страшнее другой, на нашу суету обратили внимание, а тут еще нападение на тебя этой ночью… Кстати, что произошло?

– Почему ты здесь? – прошептала она, с беспокойством оглядываясь по сторонам, словно опасалась какой-то западни.

– По воскресеньям я совершаю прогулку на Хит. Начинаю в Хэмпстеде и заканчиваю тут.

Мы как раз выходили из номера, я заперла дверь и пошла по коридору, но не в сторону лифта, а туда, где была запасная лестница. Ковалев остался стоять, нетерпеливо поглядывая на меня. Я подошла почти вплотную, но в зеркальной поверхности двери увидела лишь размытый контур своей фигуры. «Это просто освещение», – решила я, но, кажется, не очень себя убедила.

– Ты приходишь сюда? Каждое воскресенье?

– Черт-те что, – сказала я громко.

– Это моя последняя связь с тобой, Лидди и Недом, помимо Соловьиного Дома.

– Если хочешь, чтобы я понял, выражайся яснее, – буркнул Ковалев.

Мэри обнаружила, что не в силах вымолвить ни слова. Она просто смотрела на него, на его высокие скулы, тяжелые веки, красивый завиток уха. На его широкие плечи, большие руки. У него не было ничего мелкого, и это было особенно заметно ей, потому что она шила мелкими стежками, делая видимое невидимым. Она вспомнила, как он выглядел в своем расшитом халате, величественный как древний король, и каким беззащитным он был нагой; каким испуганным он иногда казался, каким грустным…

– Вчера мне позвонили, уже ночью. Предложили встретиться. Я вышла из номера и увидела Светку. Она стояла вот здесь и качала головой. Вот так. А через десять минут на меня напали.

Тут он взял ее за руку.

– Ты все это сейчас придумала? – нахмурился Ковалев.

– Любовь моя. – В его ласковом басе звучал легкий шотландский выговор. – Ты такая же молодая, серьезная и милая, как всегда. Я не могу… – Он дотронулся до ленточки на ее жакете. – Что это?

Мэри посмотрела вниз и обрела голос.

– Я ее видела. Будь я другим человеком, решила бы, что она пыталась меня предупредить. Но я, как и ты, не в состоянии поверить в такое, поэтому я буду считать, что увидела свое собственное отражение. Хотя теперь я ничего не вижу. А ты?

– Фиолетовый, зеленый и белый – цвета суфражисток, – ответила она и с гордостью дотронулась до ленточки. – Знаешь, меня даже арестовывали.

– Светлана Сергеевна… – начал Ковалев укоризненно, а я перебила:

– Моя милая Мэри, – улыбнулся он. – Я не сомневаюсь. Ты такая. Упорная. Мир должен меняться под тебя, а не ты под него.

– С головой у меня порядок, и я не забиваю ее мистическими бреднями. Ты это хотел услышать?

Тут, возле дома, он наклонился и поцеловал ленточку. Мэри почувствовала кожей тепло его дыхания, давление его щеки на грудь. У нее все закружилось перед глазами. Далбитти снова выпрямился и заглянул ей в лицо:

– Что вчера произошло? – вновь спросил он.

– Эй, ты что, плохо себя чувствуешь?

– Я видела призрак, – усмехнулась я и продолжила: – Произошло следующее. Позвонил мужчина, назвал адрес. Кстати, спросил: «Ты не меня ищешь?»

– Я не завтракала, – ответила Мэри, и ей показалось, будто она плывет. Его голос доносился откуда-то издалека, земля начала кружиться и вдруг накренилась. – Кажется, сейчас я…

– И ты не позвонила мне?

Когда она очнулась, она сидела в кэбе и ехала под горку. Далбитти сидел рядом с ней, но она была слишком усталая и слабая, чтобы разговаривать, а от тряски ее мутило. Она поняла, что снова потеряет сознание, если закроет глаза; она так и сделала. Снова она пришла в себя, когда он нес ее на руках и уложил в постель.

Сказать, что Ковалев был ошарашен, значит, сильно приуменьшить его реакцию. Как видно, ему не приходило в голову, что я способна поступить подобным образом.

Она проснулась через несколько часов в странной комнате. В большом камине весело трещал огонь. На улице шел дождь, она слышала стук дождя по крыше. Тяжелые шторы были расшиты узорами. Мэри лежала в постели среди пухлых мягких подушек, сонная, но довольная. Слабо пахло сигарным дымом – она знала, что Далбитти курил особенный сорт табака, и, полная счастья, вдыхала успокаивающий, пряный запах и шевелила пальцами ног.

– Для начала я хотела увидеть дом, о котором он говорил. Согласна, я вела себя глупо. Но быстро одумалась. Как раз в тот момент, когда я садилась в машину, я набирала твой номер. Проблема в том, что он уже был там…

Дверь открылась, и он вошел с подносом в руках. На тарелке лежали хлеб с маслом, толстые ломти золотистого сыра, тонкие завитки окорока и дольки яблока, веером разложенные на тарелке. И там был чай, приправленный апельсином и бергамотом. Далбитти кормил ее, пока она не съела все до крошки. Тогда он поднес чашку к ее губам и молча смотрел, как она пила.

Потом он ушел, а она опять уснула.

– У тебя впечатляющий след на шее.

Позже, когда на улице стало темнеть и все еще шел дождь, он появился в комнате и подложил дров в камин.

Она смотрела на него из-под одеяла.

– Ты заметил?

– Где мы? – спросила она.

– Трудно не заметить.

– В Блумсбери. Думаю, тебе будет приятно узнать, что за углом от меня живет миссис Панкхёрст и к ней постоянно приходят суфражистки. Когда она прекратила голодовку и ее привезли домой, они подняли страшный крик, потому что их забирала полиция. Они тут устраивают настоящие бои, эти леди.

Мы вошли в лифт и теперь стояли лицом друг к другу. Наверное, слишком близко. Меня волновала эта близость. Спрашивается, чем мог меня прельстить немолодой нищий мент, изрядно побитый жизнью? Ответа на вопрос я не знала. Поднялась на носки и поцеловала его в губы.

– Я тоже была там, – удивленно сообщила она. – Я была одна из них. – Все эти годы она приходила сюда и не знала, что рядом живет Далбитти. – Значит, это твой дом?

– Прекрати, – тихо сказал он, и в его глазах, прежде чем они вновь стали сонными, полыхнуло настоящее бешенство.

– Я купил его десять лет назад. Тогда я возлагал большие надежды на заказчиков, искавших нового Уэбба или Пьюджина, пока не появился Лаченс. Теперь мне, возможно, придется продать дом, если не улучшится моя финансовая ситуация. – Он грустно улыбнулся.

– Алексей Дмитриевич, а ты в атаку ходил? – спросила я.

– Не верю, Люшес, это неправда. Даже я слышу, как все произносят с огромным уважением твое имя.

– Дать бы тебе в лоб! – вздохнул он устало. – Да как-то неловко, баба все-таки.

– Война спутала все планы. Теперь люди не хотят строить большие семейные дома, церкви или концертные залы. Или хотят, но говорят, что не сейчас, что они еще подождут. А у меня много идей, и я не могу ждать. – Он ловко помешал в камине кочергой, перевернув полено, и Мэри почувствовала устремившееся к ней тепло. – Я участвую в конкурсе дизайна канадского парламента. Комплекс из четырех зданий. Если я его выиграю, у меня снова будет престиж. Если нет, то мне придется менять свой образ жизни. – Он посмотрел на ее лицо. – У меня все нормально. Но я должен найти себе новую работу. А этот дом… – Он помолчал. – Он слишком велик для меня одного.

Дверь лифта открылась, и я порадовалась, потому что вдруг подумала, что он в самом деле… Но нет, теперь у него был вид человека, который мухи не обидит. Пользуясь тем, что вокруг люди, я взяла его за руку. Он терпеть не может привлекать к себе внимание и вряд ли станет устраивать сцену… Я сжала его ладонь, замерла, и ему тоже пришлось остановиться.

– Твоя жена никогда тут не живет? – спросила Мэри. Далбитти не ответил, потер лицо и мрачно посмотрел на нее. – Люшес?.. Ты не хочешь говорить со мной о ней?

– Я боялась остаться одна. Только и всего.

– Прости. Моя жена ни разу не была в этом доме. Поначалу я надеялся, что это будет дом моей семьи. Но моим надеждам, как ты помнишь, не суждено было реализоваться. – И он развел руками.

– Ты всерьез думаешь, что меня волнует парень в твоей постели?

– Вилка… Да, помню. – Их глаза встретились. Глаза старинных друзей, которые знали истории друг друга. «Когда мне было так легко и приятно с другим человеком? – подумала она. – Много лет не было, с тех пор как…» и она обвела глазами темную, теплую комнату. – Ты переделал этот дом так же, как Соловьиный?

– Я бы очень хотела на это надеяться. Если я все-таки ошибаюсь… значит, мне не повезло.

Наступило долгое молчание, потом он резко сказал:

– Зачем ты говоришь это? – нахмурился он.

– Я больше никогда не буду так делать. Я построю себе новый дом или буду жить в чужом. Соединять то и другое нельзя, это приносит несчастье.

– Чтобы ты знал.

Мэри вспомнила детские шкафчики на верхнем этаже, деревянные сиденья в гостиной, куда дети убирали игрушки. Она вспомнила свою комнату и те долгие дневные часы, когда к ней приходил Далбитти и они… Она кивнула.

– Знал что?

– У тебя есть прислуга?

– Что ты мне не безразличен. Что ты мне нравишься. Достаточно?

– Да, но приходящая. Сейчас нет никого.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Иди сюда, – позвала она, и он сел на кровать, положив свои длинные руки на шелковую простыню цвета устриц. Посмотрел на пустую тарелку, стоявшую на столике.

– Ты и я. Это смешно. Я намного старше, и я…

– И ты?

– Когда ты ела в последний раз?

– Я… я просто доживаю свою жизнь. И такой мужчина тебе нужен?

– Чушь, – ответила я серьезно. – Возможно, ты просто обманываешься. А вот если у тебя есть причина обманывать…

– Вчера днем.

– Ты слишком увлеклась, – так же серьезно сказал он. – Видишь то, чего нет. Призрака, который подает тебе знак, или героя в невзрачной упаковке. Я давно не герой.

– И на кой черт мне такой напарник? – улыбнулась я, отстраняясь.

– А до этого?

– В напарники я еще гожусь, а вот все остальное…

– Я поняла. Обещаю впредь вести себя прилично.

– О, позавчера пила чай в доме подруги. Она знает мою ситуацию и кормит меня иногда.

Я зашагала к двери, отпустив его руку. Он едва поспевал за мной.

– Этот парень твой знакомый? Что ты о нем знаешь? Я не из любопытства спрашиваю, просто…

Он помолчал, потом быстро спросил:

– Я же сказала, мне было страшно, я не хотела оставаться одна.

– Скажи мне, Мэри, дорогая. Он ушел? Джон? Мальчик Хорнеров ушел на войну?

– Ты звонила мне уже после нападения?

– Ага.

Она грустно покачала головой:

– И ничего не сказала?

– Ты бы наверняка решил, что должен мчаться на помощь, а у меня создалось впечатление, что ты проводишь ночь вне дома и…

– Я не знаю, Люшес. Я ничего о них не знаю.

– Что за чушь? Я…

– Я помню. Я же сказала: у меня создалось впечатление. Я подумала, что ты в чьих-то объятиях, и с моей стороны ужасное свинство…

Он сидел лицом к ней, и сквозь простыню она чувствовала коленкой его ногу.

– И не придумала ничего умнее, как затащить в постель к себе этого щенка?

– Ты видишься сейчас с кем-нибудь из твоей прежней жизни?

Все-таки равнодушием в его словах и не пахло. Ковалев вздохнул. Обронил:

– Забудем об этом. Есть дела поважнее.

– Я часто общаюсь с моими новыми сестрами. Организуем встречи, планируем демонстрации… мы поддерживаем друг друга. Среди нас нет богатых. Мы все в основном старые девы.

В машине он заговорил исключительно деловито. Я выслушала его прогноз о том, что меня ожидает, а также получила инструкции, как следует себя вести, чтобы отделаться… малой кровью, как он выразился. С прогнозами он не ошибся, а вот инструкции не помогли.

В кабинете, куда меня препроводили, находились трое мужчин. Двое сидели за столом, и беседу вели в основном они. Третий устроился в уголке и все больше помалкивал, рисовал что-то на листке бумаги. Но взгляды, которые на него время от времени бросали его коллеги, не оставляли сомнений, что он-то здесь как раз главный. Все трое были в штатском, и представиться никто не потрудился. Впрочем, я на этом и не настаивала.

– Неужели?

Сначала со мной говорили вежливо, затем на повышенных тонах, а потом с намеком на угрозы. Но присутствие типа в углу позволяло надеяться, что я все же смогу покинуть кабинет без потерь. Очень скоро чужая болтовня мне надоела, и я углубилась в себя, решив, что наслушалась предостаточно. Я представила, что гуляю в Летнем саду, светит солнце и… Наконец до них дошло, что они тратят время впустую.

– В это трудно поверить, правда? В прошлом месяце меня обругал какой-то старик. Сказал, что я старая сушеная селедка и что я погрязла в грехах. А я возразила, что мне как-то сложно совмещать одно с другим.

– Рассказывайте, до чего вы успели докопаться, – буркнул тот, что сидел напротив.

– И не подумаю, – ответила я. Он даже со стула приподнялся, поражаясь моей наглости, а я продолжила: – Извините, но у меня нет к вам доверия. Если я нарушила закон…

Он улыбнулся своей теплой, беспокойной, загадочной улыбкой, и по ее телу растеклось ощущение уверенности и радости.

– Вы вмешиваетесь в расследование…

– А ты что?

– Ничего подобного. Я просто пытаюсь установить некоторые обстоятельства жизни моей подруги.

– Это и есть вмешательство в следствие.

Его нога еще сильнее прижалась к ней. Было совсем тихо, ни конского ржания и стука колес, ни рокота моторов, только стучал по крыше дождь да где-то выла собака.

– Попробуйте убедить меня в этом.

Он хотел ответить, но тут заговорил тот, кто сидел в углу. Не поднимая головы от листов бумаги, он тихо спросил:

– Что я?

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в опасности вашей затеи?

– Разумеется.

– Погрязла в грехах?

– И нападение сегодняшней ночью не охладило ваш пыл?

– Ничуть.

Мэри впилась в него взглядом, в ямке на шее учащенно бился пульс. Лицо пылало от предвкушения.

– Я уверен, вы понимаете, что мы не сможем гарантировать вашу безопасность?

– Понимаю.

– Да, Люшес. Кажется, я всегда была такой.

– Что ж, в таком случае не смею вас больше задерживать.

Он обнял ее и поцеловал, и Мэри, не знавшая больше десяти лет никакого физического контакта, кроме грубых рук полисменов или теплого рукопожатия подруг, прижалась к нему. Почувствовала его губы, его кожу… Он что-то шептал ей на ухо.

Двое в недоумении переглянулись, но не произнесли ни слова. А я покинула кабинет. Правда, на этом мои мытарства не закончились – в другом кабинете пришлось еще полтора часа беседовать со следователем по поводу ночного нападения. О Пашке я ничего рассказывать не стала, выходило, что спас меня случайный прохожий, за что ему моя большая благодарность. Наконец и это испытание я прошла и оказалась в своей машине.

– Я привез тебя сюда не для…

Ковалев все еще обретался в здании. Я решила его дождаться, откинула голову на спинку сиденья и вроде бы даже вздремнула. И вот он появился. Выглядел расстроенным. Сел в машину и одарил меня взглядом, в котором был немой вопрос.

– Не могу поверить, – после двухминутной паузы произнес он.

Она остановила его:

– Чему? – повернулась я.

– Я был убежден, что… – Он запнулся и отвел глаза.

– Я знаю. Боже мой. Люшес. Конечно.

– На самом деле все просто, – решила я прийти ему на помощь. – Они ведут игру, и я – необходимая составляющая этой игры. Посвящать меня в свои планы они не намерены и думают использовать меня втемную.

– Какая игра? Какая, к черту, составляющая?

– Моя любимая – ты уверена?

– Наше сходство со Светкой, некоторая общность биографии, мое имя, в конце концов. До замужества я была Старостина. Светлана Старостина. Мы даже родились в один день.

– Ну и что?

Она попросила его выйти из комнаты. Когда он укладывал ее в постель, он снял только ее жакет. Теперь она аккуратно сняла свою латаную-перелатаную твидовую юбку, блузку из французского батиста, который был выткан в районе французского Камбрэ, где, как она знала, сейчас шли бои. Потом сняла нижние юбки, чулки и осталась только в бюстгальтере. Распустила длинные волосы, и они упали ей на плечи. Ее тело чуть ли не дрожало от страсти. Тут ей пришла непрошеная мысль о его жене – о своей родной сестре – о всех ошибках и бедах, вызванных той давней их страстью.

– Пока не знаю. – Я вновь подумала: может, стоит рассказать ему о фотографии Валерки? Но вместо этого спросила: – Накрылся отпуск?

– Что? – нахмурился он.

Я уже и так погрязла в грехах, так что не составит разницы, если он возьмет меня сейчас. Боже мой, как я хочу его.

– Ты теперь рядом со мной с их благословения?

– Знаешь что… – все-таки разозлился он, а я перебила:

– Входи! – крикнула она. Он открыл дверь, и его глаза затуманились страстью при виде нее. Он судорожно вздохнул, раздувая ноздри.

– Трудно ожидать доверия, если не доверяешь сам.

– Ты обо мне или о себе?

– Моя любимая Мэри, – сказал он. – Я был полуживой без тебя все эти годы.

– В комплексе.

– А я без тебя, любовь моя, – ответила она, глядя в его глаза.

Голову разламывало от боли, день был потерян, и я не знала, что делать дальше. Отвезла служивого домой и вернулась в гостиницу. Завалилась на кровать, решив, что сегодня у меня выходной. Но и с этим ничего не получилось. Я в сотый раз перебирала известные мне факты, пока одна мысль вдруг не показалась мне интересной. Потом абсурдной. Потом откровенно идиотской. Мою догадку стоило проверить, но это было легче сказать, чем осуществить на деле. То есть в действительности я понятия не имела, как все провернуть. Не имела понятия, пока на ум не пришел Пашка. Я достала мобильный и набрала его номер.

– Слушаю, – буркнул он.

С того вечера она стала его любовницей. Они любили друг друга в комнате с высоким потолком, когда дождь обрушивался на ставни, на ступени крыльца, стучал по мостовой возле дома и журчал в водостоках. Мэри подумала об омывавшейся дождем природе. Страстно прижавшись к нему, лаская его, она поняла, что с годами к ней пришло утешительное сознание уверенности. Она уснула в его объятиях. Чистые простыни пахли крахмалом. Много лет она не чувствовала этот запах.

– Надо увидеться.

– Нашла дурака! – В голосе откровенная обида. – Короче, некогда мне с тобой базарить.

– А наша ночь? Под утро я заснула в твоих объятиях совершенно счастливой.

Он все-таки хихикнул.

Глава 32

– Ты лягаешься во сне.

– А ты храпишь. Я о тебе не сказала ни слова. Ни своему приятелю, ни ментам. То есть ему я сказала, что в моей постели был старый знакомый. Не могла же я сознаться, что тащу туда кого попало. А для ментов ты случайный прохожий, который спас меня по доброте сердечной.

1917. Ноябрь

– Честно? – помедлив, спросил Пашка.