Через два часа все чемоданы были вскрыты, их содержимое переписано, и они снова заняли свои места в стопке. Тело ломило от долгого сидения на жестком полу на тесном чердаке. Сара вытянула руки над головой и зевнула.

– Спасибо, Нейтан, ты очень мне помог!

– Не за что. Я не самый занятой человек в этом мире.

Сара посмотрела на единственный невскрытый чемодан.

– Все же жаль, что мы так и не смогли в него проникнуть. Терпеть не могу оставлять что-то несделанным. – Она снова начала возиться с зажимами. – Завтра принесу заколку.

Нейтан встал на четвереньки, взял фонарь и что-то рассматривал. Водя рукой по полу, он попытался просунуть палец между досками.

– Что ты делаешь?

– Я что-то видел. – Он поставил фонарь и стал раздвигать доску обеими руками. – Что-то сверкнуло. – Он снова засунул пальцы в щель и вскрикнул от боли, когда в руку вонзилась заноза.

Сара переместилась к нему.

– Дай посмотрю. – Она взяла его руку и провела пальцем по кончику его пальца. – Сейчас достану.

Она надавила на кожу, чтобы кусок щепки вышел на поверхность.

– Ой, больно!

– Не будь ребенком. Вот, смотри, достала, – показала она ему занозу. – Так что ты там искал?

Он засунул палец в рот и кивнул на пол.

– Там что-то лежит между досками.

Она проследила за его взглядом и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть.

– Ты прав! – Сара подцепила что-то ногтем и вытащила из щели. Это был маленький медный ключ. – Ну что ж, заколка не понадобится.

Подвинув чемодан поближе, Сара вставила ключ в замок. Немного повозившись с ним, ей удалось дождаться заветного щелчка.

– Бинго, – прошептала она, открыла крышку и присвистнула от удивления. – Да, здесь что-то новенькое.

Поверх всех вещей лежал рисунок – почти такой же большой, как сам чемодан. Сара взглянула на часы. Время шло…

– Хорошо. Акварель, без рамки, за подписью… – Она сняла очки с макушки и надела их. – Милли… Милли МакКарти, если не ошибаюсь.

Нейтан оторвал от клавиатуры удивленный взгляд.

– Наконец-то хоть одно имя. Интересно, почему она попала сюда.

Сара продолжила перебирать содержимое и перечислять вслух Нейтану:

– Камешек с розовым рисунком в виде цветка. Расческа. – Она провела по мягкой щетине, и на ладони остался светлый волос. Она держала образец ДНК человека, который жил и, скорее всего, умер здесь. Расческа с розовой шелковой набивкой и перламутровой рукояткой оказалась парным предметом с зеркалом. – Исправление: комплект из расчески и зеркала. – Она услышала, как Нейтан жмет на клавишу удаления, и подождала, пока он закончит печатать. – Посмотри-ка! – Она подняла медвежонка, сшитого из кусочков разноцветной шерсти. Вдруг в горле у нее образовался комок, и она замолчала.

– Что случилось? – спросил Нейтан.

– Ничего, – фыркнула Сара и постаралась собраться. – Один игрушечный медвежонок ручной работы. – Она положила мягкую игрушку под крышку чемодана. – Одно, два, три платья с цветным рисунком и… О боже! – Сара извлекла маленькую голубую кофточку и поднесла ее к носу. – Одна детская распашонка, голубая.

– Как она пишется? – невозмутимо спросил Натан.

– Голубая через «о», – не задумываясь, ответила Сара.

– Да, спасибо Сара. Я, правда, спрашивал про другое слово. Роспа… как ее там.

– Ра-спа-шон-ка.

– Еще что-то есть?

Сара погладила мягкую пряжу и поднесла к щеке. Другой рукой она водила по дну чемодана, и ее пальцы наткнулись на лист бумаги, сложенный вдвое. Она положила куртку и развернула бумагу.

Первые четыре слова были написаны заглавными буквами, и ей не понадобились очки, чтобы прочувствовать всю их мощь.

– Какого…

Нейтан перестал печатать.

– Что?

Она повернулась к нему и без слов передала записку.

– Что это? – Он нахмурился и с озадаченным видом углубился в текст. – Господи, – выдохнул он, закончив читать.

3

Ноябрь 1956 года

Она вспомнила прошлый раз, когда ей тоже пришлось проходить через эти ворота и пробираться по избитой дороге к пугающе огромному зданию. Тогда она тоже жутко нервничала – во рту пересохло так, что было не облизать потрескавшиеся губы. Она подняла голову и посмотрела на синее небо, которое посветлеет только через час. Пока стоял ночной туман, а зеленая трава сияла инеем. Она поглубже запахнула накидку и сделала глубокий выдох, который превратился в пар.

Из-за поворота показалось величественное здание с взмывающей в небо водонапорной башней, и к нервному состоянию примешалась едва заметная капелька восторга. В первый день занятий преподаватель сказал им, что все сумасшедшие дома Викторианской эпохи строились вдали от людских глаз, в окружении высоких стен, к которым всегда вела длинная извилистая дорога. Она выросла в тени Эмбергейта или, как все его называли, «Большого дома», и слышала за эти годы немало ужасных историй. В воображении юной девушки пациенты представлялись полуголыми заросшими волосами дикарями с безумными глазами. Они прятались по кустам и изрыгали нечленораздельные вопли, а изо рта у них текла слюна. В ее семье никто точно не знал, что происходит за теми стенами, но Эллен прекрасно помнила, что говорила мама, когда ругала ее или младшего брата: «Вы оба меня до Эмбергейта доведете». Или, если они совсем расходились в шалостях, она говорила: «Если не будете хорошо себя вести, позову сюда людей в белых халатах, и они заберут вас в Большой дом». Даже хорошая взбучка была гораздо более желанна, чем эта ужасная участь.

У главного входа ее мысли переключились на всех несчастных, заключенных на территории этого огромного склада для сумасшедших. Про многих давно забыли даже их родные. Она решительно сжала губы, прибавила шагу и поднялась по каменным ступенькам. Нажав на звонок, услышала его резкий и долгий звук. Не успела она поправить шляпку, как дверь открыла миниатюрная женщина в твидовом костюме и оглядела ее поверх очков.

– Доброе утро, – сказала она, подняв брови. – Вас зовут?

– О… доброе утро. Меня зовут Эллен. Эллен Кросби.

Женщина приоткрыла дверь пошире, чтобы Эллен могла переступить через порог. В нос ударил больничный запах дезинфицирующих средств и переваренной капусты. Воспоминания о последнем посещении этого места накатили на нее с новой силой. Это был день вступительного экзамена, и ее привели в кабинет в самом конце бесконечного коридора. Там было ужасно душно, а единственными звуками было царапание ее ручки по бумаге и гидравлические удары в трубах.

Ей удалось справиться только с двумя третями заданий, поэтому она была удивлена, получив через несколько недель письмо с предложением пройти стажировку медсестрой. Возможно, это было как-то связано с тем, что кроме нее других желающих сдать экзамен не было. Перед этим она четыре года отработала на фабрике по производству одежды, где был достойный заработок, но длинный рабочий день и монотонный труд. Ее мать очень ценила вклад дочери в семейный бюджет, но при этом знала, что Эллен с детства лелеет мечту стать медсестрой. К шестому дню рождения дочери миссис Кросби сшила ей медицинскую форму, и девочка две недели носила ее не снимая. Достать ткань в военные годы было непросто, и миссис Кросби решила пожертвовать старой наволочкой и голубой блузкой, которая видала лучшие времена, но вполне могла послужить еще несколько лет. И именно миссис Кросби оставила на кухонном столе газету, открытую на странице с вакансиями. Она обвела красным кружком объявление, где в психиатрическое отделение требовались студенты без законченного образования. Это должно было заставить насторожиться.

– Вы начинаете в крыле F10. Долгосрочники.

Эллен недоуменно смотрела на женщину, которая успела взять папку.

– Что? О, простите. Да, конечно. Куда мне идти?

– Сейчас я кого-нибудь позову, и вас проводят. Пока подождите здесь.

Она указала на деревянную скамейку. Эллен села на краешек и поставила сумку на колени. Утром она так нервничала, что не смогла позавтракать, и теперь в желудке урчало так громко, что эхо раздавалось по всей комнате. Она стала искать в кармане леденец, чтобы успокоить желудок.

– Сестра-стажер Кросби?

Полная женщина с одутловатым лицом протянула ей обветренную руку. Эллен пожала ее и почувствовала, что мозолистая ладонь больше напоминает промышленную кожу, а не человеческую.

– Да, это я. Как поживаете?

– Очень хорошо, спасибо. Я сестра Уинстенли. Зовите меня просто сестра, хорошо? Следуйте за мной.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла в том направлении, откуда пришла. Эллен поспешила за ней, удивляясь, как женщина такой комплекции может передвигаться настолько быстро – так, что ляжки трутся друг о друга.

Кабинет сестры находился в конце палаты, и по пути Эллен украдкой косилась на тех, кто лежал на кроватях справа и слева. Никакого личного пространства у пациентов не было – прикроватные шторы отсутствовали, да и между самими кроватями было не более полуметра. Несмотря на безукоризненную чистоту, стоял затхлый запах – явно от тел под одеялами.

– Присаживайтесь, – сказала сестра скорее командным, чем приглашающим тоном и указала на стул напротив своего стола. – Вы завтракали сегодня?

– Нет, не смогла, – покачала головой Эллен.

– Скажите, как вы предполагаете выдержать 14-часовую смену на голодный желудок?

– Я не смогла ничего проглотить, я слишком…

Сестра жестом остановила ее.

– Только не говорите, что вы нервничали. У нас здесь не место для пугливых. Вы должны быть сильной, вести себя с пациентами властно, и начинать нужно прямо сейчас. – Она стукнула кулаком по столу так, что задребезжала чашка на блюдце. – Забудьте те полтора месяца, что провели в училище. Это все ерунда. А вот теперь вы прибыли в настоящую шахту. – Она сделала длинную паузу, дав Эллен возможность осознать ее слова. – Вы уверены, что у вас хватит кишок?

Эллен выпрямилась на стуле и решительно подняла подбородок.

– Да, сестра, хватит, – твердым голосом произнесла она.

Сестра смотрела на нее несколько секунд, и в ее нахмуренных бровях читалось легкое сомнение.

– Хорошо, значит, мы поладим, – сказала она с некоторым подобием улыбки и встала. – Как насчет пары вареных яиц?

Эллен тщательно выскоблила остатки белка с внутренней поверхности яичной скорлупы и почувствовала, что в дверях кто-то стоит. Сестра в другом конце палаты отчитывала пациентку за то, что та делала дела над горшком стоя, а не сидя. Эллен повернула голову и улыбнулась пациентке, которая тем временем подошла поближе.

– Доброе утро. Я сестра Кросби. А вы?

Пожилая женщина с желтыми белками глаз и темно-синими зрачками смотрела куда-то сквозь нее. Рот у нее запал под беззубые челюсти, она была похожа на исхудавшую гаргулью. Эллен встала и взяла ее за покрытую пятнами руку. У нее была настолько прозрачная кожа, что вены под ней напоминали карту рельефа местности.

– Вам что-нибудь принести?

Женщина продолжала неподвижно смотреть в одну точку, не давая никакого ответа. Ее тонкая хлопковая ночная рубашка расстегнулась и обнажила переднюю часть тела. Эллен застегнула ее, заботясь о приличиях. Пациентку, в отличие от Эллен, они уже вряд ли волновали.

В дверях появилась сестра Уинстенли со свирепым выражением лица.

– Сколько можно повторять? Нельзя вставать без разрешения! – негодовала сестра, хватая пациентку за руку. – Возвращайтесь в постель, Герти. Сейчас принесу вам зубы. Иногда они совсем от рук отбиваются! – посетовала она, повернувшись к Эллен.

Не сказав ни слова, женщина поплелась к кровати, держась за стену. Шла она, сильно хромая и подтаскивая левую ногу.

– Почему она здесь? – спросила Эллен.

– Старая Герти? Не имею ни малейшего понятия, – пожала плечами сестра. – Мне нет до этого дела. Надо посмотреть. Она здесь уже сорок с лишним лет, если не ошибаюсь, и я ни разу не слышала от нее ни одного слова.

Эллен быстро посчитала в уме.

– Вы хотите сказать, она поступила сюда еще до войны? До Первой мировой?

Сестра потерла подбородок и смерила Эллен недоуменным взглядом.

– Ей обеспечен хороший присмотр, ее кормят три раза в день, купают по возможности, выводят гулять, когда есть время.

– Вы говорите о ней, как о собаке.

– Слушайте, стажерка Кросби! – Она встала, уперев руки в бока. – Сегодня ваш первый день, поэтому на первый раз прощаю. Но вы должны понимать, что многие наши пациенты не смогут выжить вне стен больницы. Их пребывание здесь обоснованно, и будет крайне жестоко вышвырнуть их отсюда. Они и дня не продержатся.

– Но…

– Хватит. Вы начинаете испытывать мое терпение. У меня нет времени стоять и разглагольствовать по этому поводу! – Она провела руками по жесткому накрахмаленному фартуку и немного смягчила тон. – Поймите, мы делаем для них все, что в наших силах. Где бы сейчас была Герти, если бы не мы?

Эллен бросила взгляд на пациентку, сидевшую на краешке кровати и ковырявшую ноготь. Она снова расстегнула завязки на ночной рубашке, выставив наготу на обозрение всей палаты.

– Отведете Герти в туалет? – спросила сестра.

– Да, это я смогу, – кивнула Эллен.

– Только не сидите там полдня. У нас тридцать с лишним пациентов, и всех нужно поднять и одеть к завтраку.

Эллен подошла к Герти, помогла встать с кровати и обвила ее руку своей.

– Герти, давайте сходим в ванную, хорошо?

Ответа не было. Они пришли в туалетную комнату, и Эллен указала ей на одну из кабинок.

– Эта подойдет?

Герти тихо зашла в кабинку задом, задрала ночнушку и уселась на унитаз.

Эллен вдруг поняла, что дверей у кабинок нет. Ей хотелось обеспечить Герти некое подобие личного пространства, поэтому она отвернулась и стала поправлять полотенца. В раковинах лежали потрескавшиеся грязные куски карболового мыла, и она решила, что попросит их заменить. Услышав, что Герти выходит из кабинки, Эллен повернулась.

– Все? Сейчас я только смою… Боже, что это у вас? – замерла она, не в силах вымолвить ни слова.

Ладонь Герти, передняя половина ночнушки и стенки кабинки были перепачканы коричневыми разводами.

– Что? О, Герти, какая грязь… Герти!

В училище их к такому не готовили. Она схватила пациентку за руки, подставила их под струю горячей воды и намылила этим странным мылом. Намочив горячей водой висевшее на вешалке полотенце, Эллен принялась вычищать стены кабинки. От запаха ее чуть не стошнило, и она задышала одним ртом. Как же она сожалела о съеденных только что яйцах!

– Герти, это было очень некрасиво! – отчитала она пожилую женщину, прекрасно понимая, что такое обращение больше подошло бы ребенку.

В двери показалась голова сестры.

– Что вы здесь копаетесь так долго? Я же сказала, у нас… – Увидев коричневые разводы на ночнушке Герти, она покачала головой. – Вы что, спиной к ней повернулись?

Эллен закусила губу и кивнула.

– Не хотела нарушать ее личные границы.

Сестра вздохнула.

– У нас не просто так нет дверей в кабинках. С этих чудиков нельзя ни на секунду сводить глаз.

Эллен усиленно моргала, чтобы не заплакать.

– Простите. Больше этого не повторится.

Сестра улыбнулась.

– Вижу, вы хорошенько усвоили урок, поэтому больше к этому возвращаться не будем.

– Спасибо, сестра. Еще раз простите.

– Настанет день, и вы будете вспоминать об этом происшествии со смехом, поверьте мне. Но это случится не сегодня. Так, идем. Хоп-хоп! – сказала она, хлопая в ладоши.

К восьми утра все пациенты, одетые в одинаковые бесформенные коричневые балахоны, сидели за длинным обеденным столом. Посередине стояла горка поджаренного хлеба. Десятки рук потянулись за куском, и горка развалилась.

– По одному! – крикнула сестра, собрав хлеб и заново сложив его горкой. – Стажерка Кросби, выдайте всем по кусочку. А то с каждым днем наш завтрак все больше напоминает обезьяний вольер.

Эллен понесла тарелку с гренками вокруг стола, а дежурная сестра стала разливать по чашкам некрепкий чай. Суета улеглась, когда сестра Уинстенли разложила по тарелкам весьма неаппетитного вида серую яичницу. Пациентки сосредоточились на завтраке. Эллен отметила, что они никак не взаимодействовали друг с другом – за столом не было ни шума, ни болтовни. Было слышно только чавканье и хлюпанье чаем, большая часть которого проливалась из чашек в блюдца.

Она медленно ходила вокруг стола, держа руки за спиной, кивала и улыбалась пациенткам. Кто-то улыбался в ответ, остальные гримасничали или отворачивались. Заметив, что Герти закончила завтракать и начала раскачиваться на стуле и хлопать в ладоши, она обратилась к ней:

– Герти, не хотите съесть последний тост?

Не успела она задать этот вопрос, как пожилая пациентка, сидевшая рядом с Герти, протянула руку и сама взяла этот тост. Герти тут же схватила вилку и вонзила, как кинжал, в ее ладонь. Та закричала, на скатерть хлынула кровь. Сестра оказалась на месте происшествия за считаные секунды.

– Ради всего святого, Герти, ты не ищешь легких путей, да?

Эллен же, парализованная ужасом, стояла, раскрыв рот. Ей хотелось кричать от бессилия.

– Стажерка Кросби! – выпалила сестра. – Займитесь Ритой, а эту возьму я.

Она взяла Герти под руки и поставила на ноги. Та начала сопротивляться и выбрасывать ноги вперед, как при езде на велосипеде, но ей было совершенно не под силу тягаться с внушительной тушей сестры Уинстенли. Другие пациенты начали что-то бубнить – то ли сами себе, то ли друг другу – понять было невозможно, потому что крики Риты заглушали все. Она прижала больную руку к груди и обрушила на обидчицу весь свой гнев.

– Тупая корова, по тебе изолятор плачет! – на полном серьезе кричала она.

– Спасибо, Рита, – вмешалась сестра Уинстенли. – Я разберусь. А вы посчитайте столовые приборы! – гаркнула она Эллен. – Должно быть тридцать две вилки и тридцать три ножа, включая тот, что в пачке маргарина.

Она позвала дежурную сестру, и вместе они потащили Герти по коридору, так что ее ноги едва касались пола. На всем протяжении этой сцены пожилая женщина не издала ни единого звука.

4

Падая от усталости, Эллен поднялась в свою комнату на втором этаже общежития. Остаток смены прошел без происшествий, но она была эмоционально травмирована случившимся с Герти, и сама мысль о том, что предстоящую ночь женщина будет томиться в изоляторе, была невыносима. Сестра заверила, что периодически к ней будут заходить и кормить – они же не монстры. Эллен не поняла, кого она имела в виду – персонал или пациентов. Стоя в тускло освещенном коридоре, она пыталась нащупать в сумке ключ от комнаты. Ей не терпелось снять туфли и упасть на кровать. Ключ никак не находился, и, недолго думая, она вывалила содержимое сумки на пол и присела.

– Эй, что ты здесь делаешь? Помощь нужна?

Она посмотрела на ноги, стоящие перед грудой ее вещей. Точнее, на вычищенные до блеска туфли с перфорацией, зашнурованные на двойной узел. Затем взгляд скользнул наверх, и ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть лицо. Оно казалось знакомым – они могли пересекаться в студенческом баре, но точно не здесь, не на женской половине общежития. Эллен поднялась на ноги и покраснела. Еще немного, и она заплачет.

– Не могу найти ключ. Знаю, что он где-то здесь.

Хрустнув коленными суставами, он сел на корточки и начал перебирать ее вещи. Через несколько секунд поднялся и с победным видом протянул ей ключ.

– Он?

Эллен вздохнула с облегчением.

– Ох, спасибо! Сегодня был такой тяжелый день, что я уже ничего не соображаю.

– Понимаю. Первый день дежурства?

Нижняя губа Эллен предательски задрожала, и, опасаясь, что голос подведет, она просто кивнула.

– Дуглас Лион, со второго курса, – сказал он, протягивая руку.

– Эллен Кросби, с первого. Но это понятно и так, – добавила она, улыбаясь и пожимая его руку. У него было открытое дружелюбное лицо, широкая улыбка и растрепанные волосы. – Слышу твой акцент, но не могу понять, откуда ты, Дуглас.

– Зови меня Дуги, пожалуйста, – попросил он. – Мои родители сейчас в Манчестере, но родился я в Нью-Йорке. Мама из Англии, но с папой они познакомились в Штатах, и там мы жили, пока мне не исполнилось девятнадцать. Сначала мама очень скучала по родине, и они не собирались оставаться в США так долго, но в Европе началась война, и родители решили, что безопаснее остаться в Америке. Мы вернулись сюда шесть лет назад, когда заболела бабушка.

Эллен не отрывала взгляда от его голубых, как лед, глаз. Она никак не ожидала, что он начнет рассказывать ей всю свою жизнь, и только сейчас заметила, что они все еще держатся за руки.

– Мне очень приятно познакомиться с тобой, Дуги! Еще раз спасибо!

Присев, она начала собирать вещи. Дуги сел рядом, и их головы почти соприкоснулись. От него пахло лосьоном – аромат свежий и влажный, как сосновый лес после дождя.

– Я помогу. – Он собрал все ее вещи и протянул ей сумку. – Пойду, пока нас не засекла ночная сестра.

Взяв ее руку, он осторожно прикоснулся к ней губами. Невероятно дерзко, но таковы американцы, решила Эллен, до сегодняшнего дня ни разу их не видевшая. Чуть поклонившись, он развернулся и пошел вниз по лестнице, оставляя в спертом воздухе коридора шлейф своего аромата. Она понюхала свою руку – она пахла карболовым мылом. Не худший вариант, учитывая события дня.



Она даже не надеялась выспаться, ожидая беспокойную ночь с кошмарами, в которых злобные сумасшедшие будут гоняться за ней с ножом. Но, к удивлению, сон нарушил только звонок будильника. Хлопковое покрывало горчичного цвета валялось на полу скомканным. На двери аккуратно висела форма, а под плетеным стулом стояли ее добротные черные туфли. Эллен встала и наполнила раковину горячей водой. Что бы ни готовил предстоящий день, хуже, чем вчера, быть не могло.

Увидев в палате Герти, она вздохнула с облегчением. Та лежала на кровати, уставившись в потолок. Судя по всему, сейчас ей было ничуть не лучше, чем в том ужасном изоляторе, но сказать наверняка было сложно. Когда Эллен вошла в кабинет и повесила верхнюю одежду, сестра Уинстенли принимала отчет ночных сестер.

– Герти снова в палате.

– Да, сестра, я видела.

– Смотрите за Ритой. Она не примет Герти с распростертыми объятиями, а драки нам здесь совершенно не нужны. – Увидев обеспокоенное лицо Эллен, сестра рассмеялась. – Добро пожаловать в еще один день в раю. Готовы заняться зубами?

Из тридцати двух пациенток крыла F10 восемнадцать носили съемные протезы. Ночные сестры чистили их и оставляли на ночь в стаканах с водой. Эллен взяла поднос, на котором они стояли, и начала обход. Это было ужасное зрелище: восемнадцать стаканов с плещущимися в стерилизационной жидкости зубами и бледно-розовыми деснами. Она почувствовала себя актером массовки в низкобюджетном фильме ужасов. Решив начать с Герти, она подошла и легонько тронула ее за плечо.

– Вставайте, Герти. Вот ваши зубы. – Та заворочалась, и Эллен помогла ей сесть. – Как вы сегодня?

Конечно же, ответа не последовало. С более близкого расстояния Эллен увидела, что глаза у Герти покраснели и опухли, а под ними залегли лиловые круги. Было похоже на то, что ее били. Но Эллен отбросила эту мысль – она была ужасна. В конце концов, это же больница, где за пациентами ухаживают, а не тюрьма строгого режима.

Она поставила поднос в ногах Герти и стала изучать этикетки. Обнаружив стакан с ее зубами, Эллен поставила его на прикроватную тумбочку. Неизвестно, было ли дальнейшее намеренным действием или случайным, но Герти дернула ногой так, что поднос со всем содержимым оказался на полу. Для Эллен все происходило словно в замедленной съемке. Поймать поднос она не успела, и семнадцать протезов теперь валялись на полированной деревянной поверхности и насмешливо ей улыбались.

Эллен в ужасе смотрела на это ужасное болото, не зная, как ей убрать все до того, как здесь окажется сестра. Но было слишком поздно. Когда что-то шло не так, сестра Уинстенли в ту же секунду оказывалась на месте происшествия.

– Что здесь стряслось? – спросила она из-за спины Эллен.

Та бросила взгляд на Герти, которая бесстрастно смотрела перед собой.

– Это моя вина, сестра. Не знаю, как так вышло, он просто… выскользнул, – промямлила она, заливаясь краской от смущения.

– Найдите дежурную сестру, пусть она все уберет, а потом промойте зубы под краном.

– Но разве не нужно будет их стерилизовать?

– Думаете, у нас есть на это время? Просто промойте их и раздайте.

– Но… я не знаю, кому какие зубы раздавать.

– Идите путем проб и ошибок. Но делать все нужно быстро. Даже если кому-то попадутся чужие зубы, это не конец света. Половина этого даже не заметит.

Эллен скривилась от омерзения. Ее чуть не вырвало от мысли, что можно надеть чужие зубы. Герти сидела на постели с пустым стаканом в руках и, когда Эллен посмотрела на нее, вдруг улыбнулась ей, облизав губы и обнажив идеально ровный ряд чистых зубов.

5

Почти два месяца пролетело с тех пор, как она покинула родной дом. Эллен шла по улице, на которой выросла, и с удовлетворением отметила, что ничего не изменилось. Газовые фонари по-прежнему освещали скользкие камни, а дети с ободранными коленками сидели кучками на тротуаре и обсуждали свои детские происшествия. Да, нужно было предупредить мать о приезде, но решение она приняла спонтанно, доступа к телефону у нее не было, а другой возможности сообщить просто не существовало. Выдержав столь бурный старт жизни в психиатрическом отделении, она заработала пару выходных и была не в силах противиться сильнейшему желанию вернуться в родительский дом, в свое убежище. Пусть даже мама упадет в обморок от неожиданности.

Как только она открыла входную дверь, из кухни повеяло маминым пирогом с мясом и почками. И пусть почек в нем обычно было больше, чем мяса, у нее тут же потекли слюнки.

– Мам! – крикнула она. – Это я. Сюрприз!

Миссис Кросби сидела у камина на перевернутом вверх дном ящике из-под фруктов и что-то штопала. От близости огня у нее горели щеки. Она тут же поднялась и обняла единственную дочь.

– Эллен, дорогая, что же ты не предупредила? Я бы что вкусненькое приготовила. Что же это такое, хватит ли еды? Ну, ничего, Бобби обойдется бутербродами. Да и рыбные консервы в шкафу лежат. А он отдаст старшей сестренке свой кусок пирога и капустный отвар выпьет, да?

Эллен улыбнулась. Как же хорошо она знала свою мать – та и вправду тут же пришла в крайнюю степень возбуждения.

Они обнялись, и Эллен с блаженством вдохнула родной, уютный запах маминой кожи. Миссис Кросби использовала одно и то же ярко-зеленое мыло и для стирки грязных воротников мужа, и для умывания. Должно быть, его сухость компенсировал щедрый слой холодных сливок, который она ежевечерне накладывала на лицо, потому что выглядела она цветуще – ее коже завидовали женщины на десять лет младше.

– Я в самый последний момент решила, – сказала Эллен, опустившись в единственное кресло в комнате, отцовское. Миссис Кросби бросила нервный взгляд в сторону двери.

– Не волнуйся, я встану, когда он придет.

– Да, ты же знаешь, он такой уставший приходит с работы, и я люблю, чтобы он посидел немного перед ужином, прикрыл глаза.

Эллен покачала головой.

– Есть ли еще мужчина на этом свете, кого так же холят и лелеют, как моего отца?

Миссис Кросби вытерла руки о халат и начала оправдываться:

– Он ведь так много работает, и все в дом. Уголь добывать – это же спину можно сломать. И перерывов нет совсем – даже бутерброды и те на бегу ест.

– Мам, я просто пошутила. – Эллен вытянула шею, чтобы посмотреть, что происходит на кухне. – А где наш Бобби? Уже темнеет.

– Да играет где-то на улице. Странно, что ты его не видела. Может, в футбол пошел поиграть. Проголодается – придет.

Эллен просто обожала младшего братишку, и это чувство было взаимно. Ему было всего восемь, и разница в возрасте могла бы стать преградой их общению, но между ними образовалась особенная связь. Когда он узнал, что Эллен уезжает, расстроился так, что его пришлось буквально отдирать от нее перед отъездом.

– Я скучала по нему. Как у него дела?

Миссис Кросби снова уселась на ящик.

– Шалит, как и всегда, – вздохнула она, отодвинула каминную решетку и принялась переворачивать дрова, подняв облако оранжевых искр. – На прошлой неделе заскочила к Хильде за парой картофелин и – ты же знаешь, как она любит поболтать. И вот, возвращаюсь домой, а этот маленький негодяй на кухне облокотился на стол и таращится на миску, где я тесто замешиваю.

Эллен нахмурилась.

– А ты в тот день пекла пирог? Он ел тесто?

Миссис Кросби фыркнула.

– Если бы! В миске плавал карась, мать его!

– Карась? Где он его взял?

– Приехал старьевщик, и наш Бобби, как всегда, побежал погладить его лошадь. И что ты думаешь, он увидел у него целое ведро с карасями. Старик говорит – можешь одного взять, если есть что за него отдать. Бобби бежит домой и выносит мое лучшее пальто, которое я в тот день повесила на перила. – Миссис Кросби сложила руки на груди и сокрушенно покачала головой. – И самое страшное, что я еще не выплатила за него.

При других обстоятельствах эта история могла оказаться забавной, но Эллен прекрасно знала, как тяжело живет семья. Новая одежда покупалась крайне редко. Если мама купила пальто, значит, оно должно прослужить много лет.

– А нельзя вернуть его, объяснить ситуацию?

– Слишком поздно. Когда я пошла к старьевщику, он уже его продал.

Эллен взяла свою сумку.

– Давай я тебе немного…

Миссис Кросби встала.

– Ты очень добра, Эллен, но нам твои деньги не нужны. Пусть они останутся у тебя, ты их заработала. Мы справимся. – И она сменила тему: – Расскажи про себя. Как тебе там, в больнице?

– Там… трудно, но я привыкаю. Все это время работала в крыле, где люди лежат годами, но в понедельник меня переводят в отделение острых состояний, и там должно быть лучше. – Она потянулась и зевнула. От тепла камина ее потянуло в сон. – Там есть очень тяжелые случаи, мам. Одна старушка лежит там уже больше сорока лет и за все это время никому слова не сказала – никому, никогда.

– Боже мой. Значит, она и впрямь сумасшедшая?

– Ну, такого диагноза не существует, мам, но да, у нее явные проблемы. Надо будет посмотреть ее документы при возможности и узнать, почему она там. Сейчас уже никто не помнит.

Распахнулась дверь, и порыв ветра задул внутрь вихрь высохших листьев. Брат Эллен так торопился попасть в дом, что споткнулся о порог и упал. Встав, осмотрел свои колени и, довольный их целостью, спросил мать:

– Что на ужин, мам? Умираю с голоду.

– Ты всегда умираешь с голоду, – засмеялась миссис Кросби. – Хоть бы что новое сказал!

Она потрепала его за волосы, а потом отошла, сложила руки и посмотрела на него.

– Что? – спросил Бобби.

Вместо ответа она улыбнулась и кивнула на отцовское кресло. Он проследил за ее взглядом.

– Эллен! Ты вернулась! – завизжал он, побежал к ней и запрыгнул на колени.

– Приехала в гости ненадолго, потому что соскучилась по тебе. – Она обняла его и поцеловала в лоб. Он прижался к ее груди.

– У меня был карась, но он умер.

Эллен посмотрела на мать.

– А, да, я не сказала? Несчастная рыбешка продержалась всего день.

6

Первый день в остром отделении можно было сравнить с первым днем в школе – кругом невероятное количество новых лиц и имен, и все нужно запомнить. Но после двух выходных дней, зарядившись энергией, Эллен была готова к новым вызовам.

Если в отделении для хронически больных на выздоровление пациентов не надеялся уже никто, включая самих пациентов, то здесь активности со стороны персонала было заметно больше. Там речь шла скорее о компенсации болезненных проявлений, чем о лечении. В палатах пациенты мотали свой жизненный срок. А там, где Эллен оказалась сейчас, больные получали самое современное лечение, и была надежда, что некоторые из них поправятся. Иногда их даже посещал врач. Но было у двух отделений и нечто общее: почти вплотную стоящие кровати, отсутствующие дверцы туалетных кабинок, ванны в ряд без занавесок. Здесь не так сильно пахло разложением, но запах аммиака не могли перебить даже сильные моющие средства.

– Доброе утро, сестра-стажер Кросби.

Казалось бы, зачем произносить эту громоздкую словесную конструкцию, но Эллен уже усвоила, что сестрой Кросби она станет только после получения квалификации.

– Доброе утро, сестра?..

– Аткинс. – Она проверила этикетку на контейнере с лекарством и поставила его назад в шкаф.

Если сестра Уинстенли отличалась низким ростом и явной полнотой, то сестра Аткинс – высоким ростом и худобой. У нее было узкое вытянутое лицо с острыми скулами и седые волосы, забранные в тугой пучок. Из косметики – только красная помада, диссонирующая с ее блеклым внешним видом.

– Добро пожаловать в отделение. Хотите чаю? – кивнула она на видавший виды чайник в углу.

– Да, спасибо.

Эллен вспомнила наставление матери: «Никогда не отказывайся от чашки чая и возможности сходить в туалет».

– Сегодня поступит новый пациент, и я хочу поручить вам его принять.

– Мне? Но…

– Не волнуйтесь, это совсем несложно. – Сестра Аткинс отпила чай, оставив жирный красный след на ободке чашки. – Вы работали в хроническом отделении, так?

– Да, – кивнула Эллен. – Там было… не до скуки.

– Я наслышана, – улыбнулась сестра.

Эллен покраснела. Информация об инцидентах в туалете и с зубами распространилась по больнице и общежитию со скоростью вируса, и теперь все, с кем она сталкивалась в коридоре, обязательно встречали ее заговорщической улыбкой или даже легонько толкали локтем.

Сестра Аткинс похлопала ее по руке.

– Не переживайте. Нам настолько редко предоставляется возможность хоть немного развлечься, что все мало-мальски забавное сразу же пересказывают и, конечно же, преувеличивают. – Она перевела глаза на горку бумаг у себя на столе. – Новую пациентку привезут около десяти, поэтому я прошу вас приготовить кровать – ту, что между Перл и Куини, а затем пойти на склад и собрать комплект одежды: ночную рубашку, дневной халат, чулки и панталоны. Постарайтесь подобрать то, что еще не застирано до дыр.

Вся одежда здесь стиралась чуть ли не в кипятке – чтобы смыть без остатка рвоту, мокроту и следы других продуктов жизнедеятельности. Это приводило к тому, что одежда садилась, приобретала желто-коричневый цвет и теряла форму. Вдобавок от нее чесалась кожа – это можно было заключить по тому, как больные начинали расцарапывать себя до крови.

Эллен вернулась со стопкой накрахмаленных простыней и начала заправлять постель. Первым делом она накрыла матрас клеенкой – это было стандартное требование, вне зависимости от того, страдает новая пациентка недержанием или нет. На соседней кровати лежала Куини в вязаной накидке, которая покрывала ей плечи и завязывалась на шее атласным бантом. Она внимательно наблюдала за действиями Эллен из-под прикрытых глаз. У нее была целая шапка рыжих мелких кудряшек, а зеленые тени на веках, казалось, нарисовал неуклюжий ребенок.

– Доброе утро. Я сестра Кросби. Сестра-стажер.

Куини перекинула ноги на соседнюю постель.

– Значит, у меня будет новая соседка?

– Да, ее скоро привезут. Надеюсь, вы окажете ей радушный прием.

– Зависит от того, насколько она психованная.

Эллен надела наволочку на подушку и взбила.

– Не знаю, что с ней произошло, но, уверена, вы сможете поладить, если постараетесь.

– А когда мне можно будет домой? – сменила тему Куини.

– Это как доктор решит, – ответила Эллен и присела рядом с ней на край кровати. – Как давно вы здесь?

– Не знаю, – пожала плечами Куини. – А какой сейчас год?

– Сейчас ноябрь 1956 года.

Куини начала считать по пальцам:

– Я здесь с тех пор, как умер мой отец. Это было в феврале 1952-го. Вы, может, слышали об этом по радио или в газетах читали. Он плохо себя чувствовал, но мы не думали, что все так серьезно, – вздохнула она. – Вот бы она просто осталась там и никогда бы не возвращалась.

Эллен с трудом понимала, о чем речь.

– Кто бы не возвращался?

– Моя сестра Елизавета. – Куини не моргая смотрела перед собой и, казалось, была готова заплакать. – Если бы она осталась в Кении, я бы сейчас здесь не была[2].

7

Она не знала, что взять с собой и сколько времени она будет отсутствовать. Сколько комплектов белья сложить, сколько книг? На кровати лежал раскрытый чемодан с выцветшей клетчатой подкладкой. Она подошла к туалетному столику и, взяв мамину щетку, провела рукой по мягким щетинкам. Сколько часов она провела, расчесывая мамины каштановые локоны, пока они не начинали блестеть так, что Эми могла рассмотреть в них свое отражение! Она провела расческой по волосам, которые намагнитились и торчали теперь во все стороны. Она знала, что никогда не будет такой же красивой, как мать, но это не значит, что не надо прилагать усилий, особенно сегодня. Набор был свадебным подарком маме от отца, и она знала, как мама дорожила им.

Ее взгляд остановился на золотых дорожных часах на камине. Она подошла и взяла акварель, стоящую за ними, снова и снова восхищаясь тонкими мазками, уложенными в такой экспрессивный рисунок. Золотые, бурые, бледно-желтые и серо-зеленые тона слились в пейзаж настолько живой, что каждый раз у Эми перехватывало дыхание от одного взгляда на него. Каждый раз, и даже сейчас, она всегда находила в нем что-то новое. Услышав рявканье отца на лестнице, она торопливо положила рисунок поверх одежды и остальной мелочи, закрыла крышку чемодана и застегнула его.

– Эми. Ты готова?

Она встала наверху, у лестницы, с чемоданом в руках.

– Уже пора? Я думала, мы что-то перекусим на обед…

Питер Салливан смотрел на дочь. Он не смог скрыть охватившего его раздражения.

– Эми, пожалуйста, не усложняй все больше, чем нужно, – устало и с некоторым сожалением попросил он.

Застонав, она поставила чемодан набок и спихнула его вниз по лестнице. Отец отошел в сторону, пока чемодан, молотом ударяясь о каждую ступеньку, продолжал падать. Эми спустилась и подняла его. Она сделает еще одну попытку. Пусть отцу тоже будет нелегко.

– А это точно обязательно?

Заметив его взгляд в сторону кухни, она проследила за ним и увидела Керри, державшуюся за дверной проем. Отец и дочь теперь смотрели на нее оба, и она скрестила руки на груди, явно не собираясь вступать в дискуссию.

– Только так и никак иначе, Эми. Или я подаю в суд. – Она говорила мягким тоном, который никак не соответствовал ее вызывающей позе.

– Такой необходимости не возникнет, дорогая, – твердо сказал Питер.

Он подошел попрощаться с ней, нежно заправил ее кудрявые белокурые локоны за уши и потрепал по щеке. Затем взял ее за плечи и поцеловал в лоб, задержав там губы на несколько секунд. Смотреть на их ласки и близость было невыносимо, так что Эми открыла входную дверь и пошла к машине.

Ей всегда становилось плохо в дороге, и теперь, когда они подъехали к воротам Эмбергейта, на нее накатила тошнота. Она сглотнула слюну, скопившуюся во рту, и попыталась представить, что кусает лимон. Считалось, что это помогает успокоить дурноту, но только не в этот раз. Отец слишком быстро вел машину по выбоинам, а подвеска у «Моррис Майнор»[3] совершенно не компенсировала ухабы. Не успели они остановиться, как отец уже открывал ей дверь, как будто хотел отделаться от нее как можно скорее. Он протянул руку, от которой она отмахнулась, и постаралась выбраться из машины сама, со всем возможным в этой ситуации чувством собственного достоинства. Из выхлопной трубы вылетали зловонные пары, и она закрыла рот рукавом.

– Ты как-то устало выглядишь, – заметил он, забирая у нее чемодан. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Она бросила на него ненавидящий взгляд, проигнорировав неуместный вопрос. Естественно, она нехорошо себя чувствует. Как можно быть таким безразличным?

В здании больницы тошнота лишь усилилась. Запах медикаментов не мог перекрыть другой, который она затруднялась определить с точностью, но решила, что это прогорклый кулинарный жир. За бряцанием посуды она расслышала чьи-то стоны – сначала тихие, а потом все усиливающиеся. Она вспомнила, как, когда она жила на ферме, огромный старый бык страдал непроходимостью кишечника. Но и он выл не так настойчиво, как человек, который издавал сейчас эти ужасные звуки. Неужели ей настолько необходимо здесь оставаться? Она повернулась к отцу.