Одного-единственного выстрела хватило, чтобы лишить надзирателей желания сопротивляться. Рольник и его освободительницы беспрепятственно выбрались из тюрьмы, сели в ожидавшую их машину и исчезли.
Надзиратели попытались связаться с полицейским патрулем, который находился, как выяснилось впоследствии, всего-навсего на соседней улице, но из-за плохой радиосвязи у них ничего не вышло. В результате начальнику городской полиции и начальнику тюрьмы из-за громкого побега пришлось подать в отставку.
Исчезнувших преступников принялись искать с утроенной энергией. Полицейским удалось найти машину, на которой бежали Рольник и его освободительницы, и квартиру, где они провели первую ночь. На большее следствия не хватило. Рольник и его женщины словно в воду канули. Правительство выразило недовольство всеми, кто занимался розыском. Руководители Федерального ведомства по охране конституции обещали накрыть террористическое подполье, однако обещания не выполнили.
Полиция сумела арестовать только девушку, которая наняла для террористов машину и квартиру. Она отказалась давать показания. Иных преступлений за ней не числилось. Тем не менее Петра Вагнер, скромная девушка с большими серыми глазами, получила пять лет тюрьмы за соучастие в организации побега террориста Дитера Рольника.
В тюрьме Петра изобрела свою стратегию выживания, сохраняя подвижность тела и ума. Часами читала Коран. Писала длинные письма друзьям и нравоучительные сказки для маленького брата, который учился в третьем классе.
В ее камере была электрическая розетка. Ей разрешили купить маленький телевизор и кипятильник, она могла в любое время выпить чай или кофе. Еще ей полагались настольная лампа и вмонтированный в стену радиоприемник с четырьмя программами. Зато ее камера прослушивалась. Правда, по правилам в этот момент в самой камере должна была загораться лампочка. Этот же прибор позволял связываться с надзирателями.
Однажды лампочка загорелась ночью, и неприятный голос проквакал из динамика:
— Что вам нужно?
Петра послала его к черту. Оказалось, аппарат сработал из-за сырости.
Она часто думала о том, что позволила поймать себя исключительно по собственной глупости. И поклялась, что во второй раз ее не возьмут.
МОСКВА. КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА
Неказистый парень даже не забыл преподнести ей букетик ландышей. Он стоял в передней и, едва она вошла, вручил цветы, мгновенно прильнув к ее губам. Она прижалась к нему всем телом и поняла, что он уже готов. Его руки стянули с нее легкий плащ и сцепили в объятиях. Он опустился на колени.
Такого она еще не испытывала. Голова у нее начала кружиться. Только одна мысль преследовала ее: сколько же времени в жизни потеряно впустую.
Он поднялся и стащил с нее платье. Расстегнул брюки, и она увидела, что же скрывает его одежда. Она не могла отвести глаз от этой штуки, которая казалась ей самой замечательной игрушкой, которую только можно придумать. Она вскрикнула от боли, будто ее пронзило огненное копье. Незаметно боль сменилась чудесным чувством удовлетворения.
— Еще, еще! — кричала она, не слыша своих слов. Только бы это не закончилось.
Он был неутомим. У нее не было даже сил поднять руку.
МОСКВА. ПУНКТ ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЯ
Полковник Федоровский, не отрываясь, смотрел на небольшой экран. Сидевший рядом с ним техник, молоденький лейтенант с редкими рыжими усиками, открыв рот, наблюдал за происходящим.
Лейтенант второй год служил в управлении оперативно-технического обеспечения. Он получал большую зарплату с доплатой за секретность и квартальные премии за то, что всю смену сидел в комнате с наглухо занавешенными окнами, возился с видеотехникой и жизни не видел.
— Ни фига себе! — не переставал восхищаться он. — Видел, как он ей засадил? Ну, мужик дает! Повезло же парню. Была бы у меня такая штука, разве бы я здесь сидел!
Хладнокровный Федоровский одернул его:
— Не забывай снимать!
Техник отмахнулся:
— Не сомневайтесь, аппаратура работает исправно.
Новое оборудование, созданное Центральным научно-исследовательским институтом специальной техники, функционировало прекрасно. Тайно размещенные в конспиративной квартире этажом ниже магнитофоны записывали даже то, что произносилось шепотом. А специальная аппаратура позволяла еще и наблюдать за происходящим в квартире даже в темноте.
Три аналогичных комплекта новенькой аппаратуры презентовали сирийским товарищам.
Когда конспиративная квартира внизу опустела, техник завистливо сказал Федоровскому:
— Ну, товарищ полковник, такого удальца я еще не видел.
Белокурый Федоровский насмешливо глянул на него:
— А что ты вообще видел, мальчик?
Перевозбудившийся техник вознамерился возразить. Но полковник его остановил:
— Ты больше делай и меньше говори. Привыкай держать язык за зубами, а то на нашей службе наживешь неприятностей.
Федоровский подписал все бумаги, зашел в туалет, потом умылся, надел новенькое шерстяное пальто, купленное за границей на распродаже, и ушел.
МОСКВА. ЯСЕНЕВО
Кабинет генерала Ивана Антоновича Калганова был большой и скучный. Другие генералы в Службе внешней разведки старались как-то украсить свой служебный быт. Калганов же ничего лишнего на рабочем месте не держал.
Полковник Федоровский разделся в приемной и зашел к генералу. Калганов указал ему на жесткий канцелярский стул.
— Аппаратура работает безукоризненно. Претензий к конструкторам нет, — доложил Федоровский.
— Хорошо видно?
— И видно, и слышно, — рассмеялся Федоровский.
Генерал недоуменно поднял брови.
— Квартира-то не пустой оказалась, — объяснил полковник.
— А кто там был? — недовольно спросил Калганов. — Это же конспиративная квартира нашего управления. Она, правда, давно не использовалась. Но чужих там быть не должно. Я приказал следить за порядком.
— Вот наш охламон и следит, — Федоровский с удовольствием повторил услышанное от сирийца Абд аль-Хакима звучное словцо.
— Охламон — это лейтенант Карманов? — хмуро переспросил генерал.
— Так точно! Парень водит туда девок как к себе домой.
Федоровский вытащил из папки полученные в фотолаборатории снимки. Раскладывая их на столе перед Калгановым, полковник продолжал бормотать: мол, ничего подобного он никогда не видел.
— Наш охламон оказался просто-таки сексуальным террористом, — подсмеиваясь, доложил Федоровский. — Что он с этой бабой выделывал, просто уму непостижимо. И продолжалось это часа два без перерыва. Я не знаю, как она домой дойдет. По-моему, на ногах не держалась. — Полковник захлопнул папку и деловито спросил: — Будем составлять документы на увольнение Карманова или без скандала вернем его в техническое управление? Все равно он в нашем деле ни на что не годится.
Калганов ответил не сразу.
К удивлению Федоровского, который ожидал, что генерал с отвращением отбросит снимки и прикажет немедленно гнать лейтенанта из чекистских рядов поганой метлой, Калганов стал внимательно их рассматривать. Генерал даже достал из стола лупу. Он видел, что полковник следит за ним с удивлением, но никак не реагировал. Закончив изучение фотоснимков, которые можно было смело печатать в порнографическом журнале, генерал Калганов задумчиво посмотрел на полковника.
— Во-первых, заберите из фотолаборатории все материалы и принесите мне. Во-вторых, предупредите техника. Если сболтнет о том, что видел в квартире, пойдет под трибунал. В-третьих, увольнять Карманова не будем. Все ясно, Игорь Мокеевич?
Полковник Федоровский научился тонко чувствовать интонации своих начальников. Он поднялся со стула и вытянулся.
— Так точно, Иван Антонович.
— Можете идти.
Окончательно растерявшийся полковник вышел из кабинета и подумал, что генерал, наверное, тронулся. Его подозрения, вероятно, усилились бы, если бы он знал, что, оставшись один, генерал вновь стал разглядывать снимки. Причем генерала Калганова интересовали отнюдь не прелести незнакомки, как это можно было бы предположить, а мужские достоинства лейтенанта Карманова.
Потом генерал снял трубку внутреннего телефона и соединился с дежурным:
— Найдите лейтенанта Карманова и привезите его ко мне домой на оперативной машине в десять вечера. Знаете мой адрес?
Ответственный дежурный, взяв остро отточенный карандаш, аккуратным почерком прирожденного канцеляриста записал адрес генерала Калганова, заместителя начальника управления нелегальной разведки.
ГЕРМАНИЯ. ГОРОД ДАХАУ
Вместо пяти лет Петра Вагнер, соучастница нападения на тюрьму, провела за решеткой всего один год. Суд высшей инстанции счел приговор излишне суровым. Девушка из хорошей семьи, никогда не нарушала закон, запуталась, попала под дурное влияние, раскаивается, ей преподнесен хороший урок, она твердо настроилась на исправление…
Родители неустанно хлопотали, газеты искренне сочувствовали, умелые адвокаты старались. Словом, ее выпустили за хорошее поведение. К ужасу одних и молчаливому восхищению других, Петра Вагнер, выйдя из тюрьмы, решила, как ни в чем не бывало, вернуться домой. В большом городе ее появление прошло бы незамеченным, но только не в родных местах.
В детстве она стеснялась говорить, где родилась. Потом, напротив, научилась произносить название города с вызовом. Петра Вагнер появилась на свет в Дахау.
Один из первых устроенных нацистами концентрационных лагерей, который принес печальную знаменитость городу, стоял в стороне. На месте лагеря после войны был устроен музей, но горожане туда не ходили. Жители Дахау, баварского городка с более чем тысячелетней историей, утверждали, что в 1933 году они голосовали против нацистов и в создании концлагеря не виноваты.
Когда Петру освобождали, она попросила свою лучшую школьную подругу Кристину фон Хассель встретить ее. Все, кроме собственных родителей, называли Кристину просто Кристи. Она приехала за Петрой на машине.
Подруги обнялись. Петра забросила в багажник битком набитую сумку и плюхнулась на сиденье рядом с водительским. Петра в тюрьме располнела, появился второй подбородок, но черты лица стали жестче. Она стриглась коротко и в своем балахоне была похожа на мужчину.
Выход на свободу подействовал на Петру очень сильно. Она без умолку болтала.
— Едем сразу домой? — перебила ее Кристи.
— Нет, нет, — взмолилась Петра. — Давай остановимся в гостинице, поужинаем, немного выпьем, выспимся, а утром поедем.
Они сняли один номер с двумя кроватями. Петра, забыв о том, что правоверным нельзя употреблять алкоголь, на радостях заказала в номер ужин с шампанским. Она рассказывала о тюремной жизни. При этом не упоминала никаких имен, боясь, что их подслушивают — предположение, которое Кристи восприняла как нелепое.
Ела Петра мало, зато много пила. Лицо у нее покраснело, глаза горели. Шампанское закончилось, и она, не принимая во внимание вялое сопротивление Кристи, заказала в номер еще два мартини. Петра отвыкла от спиртного и быстро опьянела. Кристи, домашний ребенок, воспитанный в строгости, выпила куда меньше, но и ее развезло.
До того дня, когда Петру арестовали, Кристи и не подозревала, что подруга детства занимается чем-то нелегальным. Соседи считали Петру Вагнер послушной дочерью, бесцветной, лишенной интересов и увлечений. Ее отец был успешным юристом и членом городского совета от правящего Христианско-демократического союза.
— Когда же все это началось? — расспрашивала ее Кристи.
Петре хотелось доказать, что она способна какие-то вещи делать лучше, чем мужчины. Деятельная по натуре, она вознамерилась помогать членам боевой организации «Исламское сопротивление», отбывавшим тюремный срок.
Петра и ее соратники переписывались с заключенными. Из этих писем, которые из-за тюремной цензуры были выдержаны в отвлеченном ключе, она многое узнала. Письма критиковали ее за размытость позиции и требовали определенности: или полностью поддерживай «Исламское сопротивление», или отойди в сторону.
Петра постепенно втянулась в работу: подготовка адвокатов для процессов над террористами, сбор пожертвований. Утро начиналось совместной молитвой единомышленников. Потом они просматривали свежие газеты и журналы, делали ксерокопии для заключенных, подготавливали письма. К ним прикладывались наиболее интересные газетные статьи, рецензии и списки новых книг. Около полудня приходили курьеры с вещами, которые следовало передать в тюрьму. В течение часа они спешно паковали все посылки, и адвокаты отправлялись к заключенным.
Обратно получали указания заключенных. Письма были исчерканы красным карандашом, словно бы их правили школьные учителя. Половина комитета тут же начинала выполнять указания, добывая все необходимое. Заключенные требовали от молодежи дисциплины, настаивали, чтобы Петра и другие глубоко изучали Коран и религиозные книги и присылали им отчеты о прочитанном. Вечером проводились дискуссии на политические и религиозные темы.
Постижение священных текстов рождало ощущение принадлежности к авангарду борьбы за справедливое дело. Петре нравилась такая дисциплина, необходимость подчиняться приказам — все то, что еще недавно она напрочь отвергала.
По вечерам часто говорилось о том, что жить в этой стране возможно, лишь уйдя в подполье и ведя вооруженную борьбу. Обозначенная великая цель избавляла Петру от разочарований повседневной жизни.
Она попала в компанию молодых женщин, которым завидовала, потому что они обрели уверенность в себе, они знали, как вести себя на людях, и их уважали потому, что они занимались этим делом. Они стали ее идеалом, Петра пошла за ними.
Потом ей придет в голову мысль: встреть она в юности кого-то другого, кто произвел бы на нее столь же сильное впечатление, как и члены боевой организации, она пошла бы за ним. А если бы ей встретился мужчина, который полюбил бы ее и захотел семьи, детей, она отказалась бы от политической борьбы. Но она встретила людей, вовлекших ее в эту борьбу. Она не сопротивлялась, ведь чего ей точно не хватало, так это уверенности в себе…
Лучшей проверкой на преданность группе перед вступлением в нее считалось участие в вооруженном ограблении банка. Будь новичок тайным агентом полиции, он никогда не пошел бы на преступление. Однако Петру приняли без испытания. Ее привел Гюнтер Валле. Это случилось, когда было принято решение, что арестованных и осужденных боевиков «Исламского сопротивления» надо освобождать из тюрьмы любыми средствами. Для проведения боевых операций принялись создавать подпольную группу.
Гюнтер сообщил о Петре людям, которые находились в подполье. Им предстояло решить, брать ее к себе или нет. Они настороженно относились ко всем тем, кто по собственной инициативе пытался войти с ними в контакт. Но Гюнтер был проверенным, своим человеком.
Старшее поколение террористов разработало строгую схему беседы с новичком. Люди в масках, которые разговаривали с Петрой Вагнер в полутемной комнате, исходили из того, что первая встреча — решающая. Важно в первом же разговоре оценить степень решимости новичка идти до конца, волю к сопротивлению, способности и возможности. Может ли она сделать то, что от нее захотят? Готова ли и в состоянии ли физически перенести арест, суд и заключение, если ее поймает полиция?
Ей сразу всё объяснили: чего от нее хотят, какому риску она отныне будет подвергаться, какие меры предосторожности ей придется соблюдать.
Петре говорили, что от соблюдения правил безопасности зависят ее собственная жизнь и жизнь других членов группы, что необходима самодисциплина. И одновременно внушали, что ее потребности, надежды, ожидания могут быть реализованы только при участии в подпольной работе.
Через месяц Гюнтер Валле сообщил Петре, что она принята. Встреча с двумя террористами произошла во Франкфурте-на-Майне, возле Центрального вокзала. Все вместе пошли в «опорный пункт» — меблированную мансарду. Здесь Дитер Рольник, возглавивший после ареста старших товарищей «Исламское сопротивление», собрал группу.
— Двое из них и вытащили Дитера Рольника из тюрьмы, — закончила Петра свой рассказ. — А всю подготовительную работу сделала я. Но напрасно не послушалась совета немедленно исчезнуть.
— А куда же ты могла деться? — заплетающимся языком спросила Кристи.
Петра ухмыльнулась, но ничего не сказала.
Уже было поздно, и девушки стали ложиться спать. Утомленная дорогой, вином и рассказами, Кристи буквально провалилась в сон. Он казался чудесным.
Она видела себя в постели с мужчиной. Лица незнакомца ей разглядеть не удавалось, а вот тело было необыкновенно красивое и мускулистое. Совершенно голый, он ласкал Кристи. В ее жизни это происходило впервые.
При этом мягким голосом неизвестный шептал: «Тихо, деточка, тихо. Тебе будет хорошо, очень хорошо. Ты не пожалеешь. Я обещаю».
Руки мужчины нежно гладили ее ноги. Затем принялись за грудь, и Кристи только жалела, что ее девичья грудь такая маленькая. Каждое его прикосновение заставляло трепетать. В темноте она не видела ничего, ощущая лишь влажное прикосновение языка. Кристи почувствовала доселе неведомое ей блаженство. Она начала постанывать и проснулась.
На ней не было никакой одежды, и в постели она действительно лежала не одна. Только… Кристи оцепенела от неожиданности.
Она увидела голову с короткой стрижкой. И вовсе не очаровательного незнакомца. Это была Петра Вагнер, совершенно голая и пьяная. Она посмотрела на Кристи и заплетающимся языком пробормотала:
— Я хочу тебя. У тебя такое тело, такая кожа…
Услышав ее голос, Кристи окончательно пришла в себя. Взвизгнула и вскочила с кровати. Подхватила со спинки стула свои вещи и побежала к двери. Щелкнула выключателем — загорелся свет, заставив ее сощуриться.
— Куда ты? — всполошилась Петра, которая чуть не свалилась с кровати.
— Не подходи ко мне! — завопила Кристи.
Она пыталась одеться, но руки у нее дрожали. Кристи никак не могла надеть блузку и застегнуть юбку.
Голая Петра выползла в коридор. Она прислонилась к косяку и захныкала:
— Не обижайся на меня, Кристи. Я напилась и ничего не соображала. Мне почудилось, что… Понимаешь, у меня же никого не было целый год.
Кристи лихорадочно одевалась. Ее трясло от негодования.
Петра вдруг без слов опустилась на колени. Она заплакала. Этого Кристи не ожидала.
Она без сил присела на деревянный стул возле двери. Некоторое время обе молчали, стараясь не смотреть друг на друга. Петра по-прежнему стояла на коленях. Кристи, прижав к груди пиджак, пыталась привести в порядок свои мысли. Петра — лесбиянка?
— Прости меня, — монотонно повторяла Петра, — прости, если можешь. Если бы ты знала, что мне пришлось пережить.
Она заплакала.
— Ладно, — устало сказала Кристи. — Забудем, и давай спать. Только по-настоящему.
Петра с трудом поднялась, колени у нее стали ярко красные. Она кивнула и пошла к своей постели.
Засыпая, Кристи стыдливо подумала о том, что, пока она не проснулась, ей было очень хорошо. Как жаль, что она до сих пор девственница и не испытала все это с настоящим мужчиной.
Утром у Петры началась настоящая паранойя. По дороге домой, прямо в машине она стала строчить письма соратникам. При этом постоянно оглядывалась. В какой-то момент ей показалось, что за ними следят. Кристи не успела ахнуть, как Петра щелкнула зажигалкой, подожгла свои письма и бросила горящие бумаги прямо на пол машины.
Кристи нажала на тормоза так, что они обе чуть не вылетели из машины через ветровое стекло.
— Ты с ума сошла! — Кристи топтала ногами горящие бумаги.
Петра пыталась ее остановить.
— Ты что, не видишь? Нас преследуют! Надо немедленно уничтожить эти бумаги, а то меня опять упекут за решетку.
Машина Кристи чуть не загорелась, и тут мнимые преследователи остановились, чтобы любезно спросить, не нужна ли девушкам помощь и не прислать ли пожарных.
Кристи довезла Петру до дома и поспешила распрощаться с подругой детства. Она устала и хотела отдохнуть. К тому же у нее дома вставали очень рано, и ей нельзя опаздывать к завтраку. Родители не видели ее несколько месяцев, пока она сдавала экзамены.
Прежде чем Кристи успела отстраниться, Петра смачно поцеловала ее в губы и радостно сказала:
— Увидимся завтра.
ГЕРМАНИЯ. ДОМ КРИСТИНЫ ФОН ХАССЕЛЬ
Рюмочка вишневой водки — вот и все излишества, которые позволял себе старший фон Хассель по воскресеньям.
Завтрак отца состоял из неизменной булочки, слегка намазанной маргарином, двух тоненьких кусочков ветчины, большой чашки кофе с молоком. В доме не принято было тратить деньги на еду. Мать пила кофе и съедала кусочек хлеба с клубничным джемом собственного изготовления. Кристине полагалась детская диета — тарелка с кашей и йогурт без сахара.
— Что за мотовство? Нам это не по карману, — ворчал отец, когда мать приносила из супермаркета несколько помидоров, яблоки и овечий сыр.
Сладкое покупали только в праздники. Но Кристина из-за этого не страдала. Высокая, спортивная девушка, она каждый день плавала в бассейне, играла в школе в волейбол и не скучала без конфет и печенья.
Отец не был скупым, просто считал, что деньги можно использовать с большей пользой. Летом Кристина, помогая на ферме, что-то зарабатывала и сама покупала большой кекс с цукатами, апельсины и бананы. Когда она гордо приносила домой кульки, он посматривал на дочь неодобрительно.
Кристи обнаружила, что в родительском доме ничего не изменилось. В столовой, как Всегда по воскресеньям, царила полная тишина, только сквозь открытое окно доносился звон колоколов. Лето было на излете, но еще стояла чудесная погода. Допив кофе, отец развернул газету.
Он сидел в белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Воротнички — это была забота матери. Отцовские рубашки в прачечную не отдавали. Собственно, он знал, что выглядит старомодно, что давно наступили иные времена и даже его сверстники сильно изменились. Но ему не хотелось меняться. После того как удалось получить работу на почте, все пошло на редкость хорошо. А от добра добра не ищут.
— Пойдешь купаться? — спросила мать, собирая посуду со стола. На ней был старенький, безупречно чистый передник.
Двое старших сыновей давно покинули родительский дом. Один преподавал топографию в военной академии, другой служил в банке. Теперь мать с грустью следила за тем, как дочь становится взрослой. Умная и талантливая, в родном городке не останется, переедет в большой город, значит, родителям суждено стареть вдали от детей.
Кристина поступила в университет во Франкфурте-на-Майне. Сначала жила у брата, потом перебралась в общежитие. Приезжала только на каникулы. Но учеба закончена. Может быть, дочка вообще последний раз в отчем доме? Найдет себе работу и приезжать не сможет.
— Нет, мамочка, — сказала Кристина, — пойду собираться. Скоро на поезд.
Она попросила у отца разрешения встать из-за стола. Погруженный в газету, он неопределенно буркнул, что было сочтено согласием.
Кристина оглядела себя в зеркале и в целом осталась довольна. Стройная, высокая, с длинными волосами, правильными чертами лицами. Только, пожалуй, слишком худая, и очки ее как-то сушат.
Кристи совсем не походила на своих одноклассниц и подруг, которые мечтали поскорее уехать подальше от дома. Когда Кристи поняла, что у нее есть собственные планы на жизнь, она задумалась: а как же мама?
У мамы все было просто. Если Кристи не успевала вовремя накрыть на стол, то рисковала остаться без обеда или ужина. Девочкой она училась играть на двух музыкальных инструментах — на пианино и на еще одном по собственному выбору.
В половине шестого вечера Кристи следовало возвращаться домой — никаких игр с подружками в позднее время. До ужина и после ужина — приготовление уроков. Свет в ее комнате гасился ровно в десять часов. Однажды Кристи попыталась объяснить матери, что солнечный свет идет до Земли восемь минут, поэтому она имеет право читать в постели не до десяти, а до восьми минут одиннадцатого.
Познания дочери порадовали родителей, но свет был выключен ровно в десять. «Я строга с тобой, потому что люблю тебя», — объясняла ей мать.
Накануне выпускного вечера они с мамой несколько раз ездили в магазин, где придирчиво изучали современные фасоны. А по возвращении домой мама садилась кроить платье из старого отреза. У хорошей хозяйки ведь ничего не пропадает. И нет смысла тратить деньги на то, что можно сделать самой.
Мама шила хорошо, однако в выпускной вечер Кристи с огорчением увидела, что другие девушки пришли в модных платьях, купленных в дорогих магазинах.
Когда Кристи уезжала в университет, мама спустилась в кухню раньше обычного и приготовила большой завтрак. Она настояла на том, чтобы Кристи поела как следует, — это было последнее, что она могла сделать для своей дочери, которая уходила из родительского дома в самостоятельную жизнь.
А Кристи накануне отъезда позволила себе первую вольность в родительском доме. Поздно вечером, когда шел дождь, она вдруг выскользнула из комнаты на улицу. Лило как из ведра, а Кристи все стояла не двигаясь. Дождь стучал по ставням. Наступила ночь — черная и теплая. Кристи подняла руки, и дождевые капли потекли ей под рукава. Ей нравилось стоять возле дома. Перед сном она любила выйти на улицу и посмотреть в окна. В гостиной, склонившись над газетой, сидел отец.
Кристи поняла, что прежняя жизнь закончилась. Ей доставляло удовольствие стоять босиком на мокром песке. Она надеялась, что это достаточно прочная почва для ее новой жизни.
Мать вышла на крыльцо и увидела, что Кристи стоит под дождем.
— Промокнешь. Немедленно иди домой! — встревожилась она. — Лучше ничего не могла придумать?
Кристи с нежностью смотрела на маму, стоявшую под навесом.
— Марш в ванную!
В ванной Кристи сбросила мокрое платье, намылилась и погрузилась в горячую воду — чертовски горячую. Кристи почему-то представила себя на студенческой вечеринке, где ребята наперебой приглашают ее танцевать. Придется им отказывать, ведь она не любит танцевать. Это то, о чем однажды с ней говорила мама: «Как же ты собираешься делать то, что тебе не нравится, но что делать все равно придется?»
На первом курсе профессор сказал ей: «Кристи, не пытайтесь кому-то подражать. Вы не похожи на других девушек на курсе, сохраните в себе эту самостоятельность».
Окончив университет, Кристи разослала заявления с просьбой о приеме на работу в несколько мест и теперь ждала ответа. Она не сомневалась, что легко найдет себе подходящее дело. Профессора восторгались ее способностями, она знала несколько языков, в том числе русский и арабский, и у нее были организаторские способности. А пока она вместе с группой выпускников университета отправлялась в Москву на международный семинар. Там собирались обсуждать положение женщины в современном мире. Кристина очень хотела посмотреть Россию.
Перед отъездом она зашла попрощаться с Петрой. Но заплаканные родители сказали ей, что дочка, не успев толком с ними поговорить, исчезла.
Неужели ее школьная подруга опять ушла в подполье? Тогда они больше никогда не встретятся, подумала Кристи.
ГЕРМАНИЯ. ВИЛЛА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГОРОДСКОГО СУДА
Кристи не ошиблась в своей подруге.
Петра Вагнер стояла в последнее воскресенье июля с пышным букетом красных роз перед виллой председателя городского суда Юргена Конто, студенческого друга ее отца. Ее сопровождали два молодых человека в новеньких костюмах, державшие в руках сумки. Они широко улыбались и старались выглядеть непринужденно. Одним из них был Гюнтер, старый знакомый Петры. Это он привел ее в подполье. Второго звали Фрицем.
Его отец-автомеханик эмигрировал в ФРГ из Ирака, нашел здесь работу и был счастлив. А вот сын переживал, что семья утратила связь с исторической родиной, о которой, впрочем, он имел весьма слабое представление. И презирал отца, полагая, что тот поддался слабости и переехал на Запад. Родители не были религиозны, Фриц же углубился в ислам — из чувства протеста и чтобы обрести себя в обществе, которое считал чужим. Ему хотелось слышать о преимуществах исламской культуры перед западной, о ее большей духовности:
— Даже если американцы высадятся на Марсе или облетят Млечный Путь, счастье, мораль, возвышение души не будут им даны.
Он находил ответы на многие волнующие его вопросы в мечети, куда стал часто наведываться. Здесь ему шепнули, что есть люди, которые намерены восстановить разрушенный крестоносцами халифат. Он объединит множество стран и будет расширяться, пока не охватит все и вся. Ему объяснили, что греховный христианский мир заслужил гибель. И долг правоверного — выступить на борьбу с неверными:
— Настало время джихада, настало время обнажить меч, который послал нам пророк. Пусть неверные научатся уважать мусульман! Аллах разрешает нам отвечать ударом на удар, использовать то оружие, которое используют наши враги. Они убивают наших женщин — мы убьем их. Ислам не делает различия между военными и гражданскими. Ислам различает правоверных и неверных. Неверных надо убивать всех, — почти задыхался Фриц.
Когда на Фрица обратили внимание сотрудники Федерального ведомства по охране конституции и его поставили на негласный учет, в мечети ему посоветовали: «Не ходи к нам пока. Запишись в спортивную секцию. Через полгода твое дело закроют, и вернешься к нам».
Фриц ждать не захотел. Он нашел себя в кругу боевиков «Исламского сопротивления». Его уже задействовали в двух операциях: он звонил по телефону семье похищенного и необыкновенно вежливо требовал выкуп. А еще заказывал в похоронном бюро гробы и просил доставить их домой представителям крупного бизнеса, которых считал врагами. Он повторял, что стать настоящим мужчиной — значит быть готовым умереть за ислам: «Мы хотим быть достойными своих предков и уничтожим всех, кто противостоит закону Аллаха».
Петру Вагнер в доме судьи знали, и дверь перед ней и ее спутниками гостеприимно распахнулась, тем более что она заранее по телефону предупредила о своем приходе.
Даже после громкого процесса и тюрьмы она оставалась для семейства судьи прежней маленькой Петрой, которая когда-то играла с детьми самого Конто. Со времени ее ареста судья не только не отвернулся от своего старого друга, но и неофициально принял в судьбе Петры большое участие. Ее досрочное освобождение не состоялось бы без его советов.
Похитить судью предложила сама Петра. Он заслужил такое, потому что отправил в тюрьму трех исламистов, пойманных с оружием в руках. Дитер Рольник, ставший лидером группы, с восторгом принял ее предложение.
Подпольщики сидели на полу, застеленном потрепанными матрасами, в квартире, которую им снял один из сочувствующих. За недели вынужденного безделья они обленились и опустились; мужчины перестали бриться, женщины — причесываться. В группе было семеро мужчин и три женщины, в основном недоучившиеся студенты из приличных семей.
Во всех подпольных группах число женщин было меньше, чем мужчин. Дефицит женского внимания дурно влиял на подпольщиков. Они становились злыми и агрессивными. Дико завидовали тем, кому достались немногие единомышленницы.
Дитер Рольник разрешил в своей группе свободную любовь, запретив о ней рассказывать, поскольку это противоречит принципам ислама. В простых выражениях он объяснил трем участницам, что в особых условиях подполья им придется отвечать взаимностью всем, кто из группы этого пожелает. Соратницы согласились — ради общего дела. Им, правда, приходилось спать меньше остальных, зато ночью в квартире, где обитала группа, царили покой и согласие.
Авторитет Рольника был непререкаем. Высокий, мускулистый и нервный, он казался воплощением настоящего борца. Когда утром он шумно умывался в ванной, не прикрыв двери, все видели, что у него спина и руки покрыты татуировками.
Рольника оценили после того, как в Целле он спустился на надувной лодке по реке и заложил взрывчатку в стену тюремного управления. Он взорвал заряд с помощью 400-метрового зажигательного шнура. Взрывчатка проделала в железобетонной стене дыру в полметра. Найти Рольника полиции не удалось. Он исчез из города, изменил внешность и разжился новыми документами.
Дитер Рольник при всех расцеловал Петру. В постели она ему не нравилась — пресная, к тому же он предпочитал более стройных. Но спал со всеми тремя по очереди, чтобы поддерживать хорошие отношения в группе. Предложение похитить судью пришлось ему по вкусу. Он раздобыл два армейских автомата со сбитыми заводскими номерами. Отобрал двоих в сопровождение, дал им денег, велел постричься и купить приличные костюмы.
— У Юргена Конто в воскресенье день рождения, — вспомнила Петра. — Я могу зайти его поздравить. Раньше я так всегда делала.
Утром в воскресенье Дитер отвез ее на мотоцикле в кафе на другой конец города. Заказал ей кофе, кусок торта и взбитые сливки, которые она очень любила. Когда официантка в кружевном передничке приняла заказ, Дитер небрежно спросил, где телефон. Петру провели в закуток с телефоном-автоматом. В городском справочнике значился номер судьи Конто. С годами она забыла его, и теперь пришлось свериться.
— Дядя Юрген? — преувеличенно радостным голосом произнесла она в трубку, когда ее соединили с судьей. — Это Петра Вагнер. Примите поздравления с вашим днем рождения. Я хотела бы заглянуть к вам на минутку.
Повесив трубку, Петра несколько секунд продолжала стоять у автомата. Она тупо смотрела на табличку с номером, по которому можно было бесплатно соединиться с полицией. И тут Дитер Рольник твердо взял ее за руку, уведя за собой.
К кофе он заказал рюмку шнапса, заставив ее выпить залпом. Алкоголь в группе был запрещен. Но когда идут на акцию, обычные правила перестают действовать.
В четыре часа дня, сжимая в правой руке букет роз, купленный предусмотрительным Рольником, Петра Вагнер стояла у ворот дома судьи Конто. Она нажала кнопку переговорного устройства и назвала имя. Судья нажал кнопку, чтобы открыть калитку, и вышел встретить дочку своего старинного друга.
Высокий и статный судья прихрамывал и шел медленно, опираясь на палку с фигурной ручкой. От дома к калитке вела выложенная красным кирпичом лужайка, с обеих сторон обсаженная цветами. Когда-то у судьи была пышная шевелюра, к старости он изрядно облысел, хотя по-прежнему выглядел в высшей степени импозантно.
Очков судья не носил и еще издалека, увидев Петру, приветственно помахал ей рукой. Он думал о том, что дети часто огорчают родителей, и искренне сочувствовал своему студенческому другу Вагнеру. Петра была таким очаровательным ребенком. Почему она позволила дурной компании увлечь себя?
Петра в ответ тоже неуверенно помахала судье букетом роз.
ГЕРМАНИЯ. КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА ПОДПОЛЬЯ
Петра Вагнер не была уж столь кровожадна; просто она считала, что пережитки буржуазной морали должны быть забыты.
Она записалась в местный педагогический институт. В свободное время ухаживала за тяжелыми больными в хирургическом отделении городской больницы, трогательно заботилась о парализованных. Все вокруг считали ее необыкновенно чувствительной. Она мечтала посвятить себя больным малышам и даже устроилась работать в приют для неполноценных детей. Она вовсе не собиралась никого убивать. Но ей показали потрясшие ее видеокадры — дети, погибшие в результате применения химического оружия правительственными войсками президента Башара аль-Асада. Милосердная студентка не спала всю ночь. Утром она пришла к Дитеру Рольнику со словами: «Я хочу их спасти. Весь мир молчит, видя эти преступления. Мы должны наказать всех пособников зла».
Когда Петра ушла в подполье, ее мир сжался до размеров группы подпольщиков. Если те одобрили какую-то акцию, значит, она справедлива и моральна. Вычеркнув из своей жизни родных и друзей, они полагались лишь на самих себя. Не только Петра, все полностью зависели от группы и должны были приспособиться к нелегальному образу жизни, отказаться от собственных нужд, интересов и желаний.
Каждый вечер перед ужином Дитер Рольник устраивал религиозные и политические занятия в группе. Участие вменялось в обязанность всем. Он учил распознавать врага, которого предстояло сокрушить. Во враги попали полицейские, судьи, предприниматели, государственная власть как таковая.
— Знаешь, совсем недавно до меня дошло, что иудаизм и христианство — неудачные версии ислама, который является совершенной религией, — убежденно говорил Фриц. — Правоверные должны занять ведущее место в мире. А оно за другими. Значит, мир устроен несправедливо. Все дело в том, что европейцы обманом и хитростью завоевали наш мир. Ведь еще в семьсот пятнадцатом году мусульмане создали огромную империю от Испании до Индии. Но потом христиане невиданно вооружились и пошли в поход на нас. Тяжелейшим ударом стала высадка войск Наполеона в Египте и та легкость, с которой он завоевал исламское государство.
Как преодолеть отсталость? Говорят: надо использовать западные достижения, следовать примеру Запада. Правильный ответ иной: мусульмане отстают от Запада, потому что они плохие мусульмане. Недостатки и неудачи современных исламских стран вызваны тем, что мы переняли чуждые понятия и обычаи. Отдалились от истинного ислама и утратили былое величие.
Знаете, что произошло? Мы владеем священной истиной, а нас представляют угрозой для всего мира. Мы должны держаться твердо. Надо строго соблюдать шариат. Религия — единственное, что у нас есть. Если на вас напали, а у вас в руках вилка, вы станете драться вилкой. Ислам — орудие достижения исторической справедливости.
— Всемирный халифат создаст общество, основанное на равенстве и справедливости, — внушал им Дитер Рольник. — Мы должны помочь приблизить этот счастливый момент. Разрушая государство, которое сеет смерть и несет миру несправедливость… Человек в форме — свинья. Он не человеческое существо. Бессмысленно разговаривать с этими людьми, применение оружия позволительно.
Пересмотр привычных норм происходил легко — буржуазные ценности отвергались, зато принималась новая мораль группы. Слов «террор» и «террористы» они тщательно избегали. К тому же члены группы боялись показаться трусами или недостаточно надежными в борьбе за халифат, пытаясь доказать друг другу свои боевые качества.
Когда судья Конто, улыбаясь, подошел к Петре Вагнер и дружески протянул ей руку, оба молодых террориста неожиданно выхватили из сумок автоматы. Они гордились первым боевым заданием. Раньше они совершили только нападение на полицейского, чтобы завладеть его пистолетом, и ограбление небольшой сберегательной кассы. Они признавали Петру Вагнер за старшую, потому что та уже поучаствовала в настоящем налете на тюрьму.
Дитер Рольник поручил им взять судью в заложники, чтобы обменять его на товарищей по борьбе, сидевших в тюрьме. Это было справедливым делом. И до смешного легким. Они не сомневались, что, увидев оружие, старый крючкотвор струсит: эти свиньи способны быть храбрыми только у себя за судейским столом, под охраной полиции.
Но судья Конто не испугался. Он не закричал и не побежал, а попытался вырвать автомат у Фрица, стоявшего рядом с ним. От неожиданности Фриц забыл, как ему следовало действовать, и только изо всех сил ухватился за приклад.
Петра в изумлении смотрела на них. Второй из террористов — Гюнтер — решил, что судья уже завладел оружием, и нажал на спусковой крючок своего автомата, содрогнувшегося у него в руках. Гюнтеру даже не надо было целиться. Очередь в упор распорола судью Конто, и он рухнул на дорожку. На Петру словно столбняк нашел. Она смотрела на окровавленного судью и молчала. На звук выстрелов из дома выскочили какие-то люди.
Первым очнулся Фриц. Он схватил Петру за руку и потащил за собой. Подхватив оба автомата, за ними бежал Гюнтер. Машина ждала их в условленном месте. За рулем сидел Рольник. Увидев, что судьи с ними нет, а Петра в невменяемом состоянии, он просто рванул машину с места.
Богатое уголовное прошлое научило его правильной реакции. Он ничего не спрашивал до тех пор, пока они не оказались в безопасном месте — это была квартира, которой они еще ни разу не пользовались. Рольник снял ее через верного человека, чтобы держать здесь судью Конто. Заранее доставил сюда несколько кроватей, забил холодильник едой.
Первым делом он вытащил бутылку шнапса и протянул Фрицу и Гюнтеру. Петру же заставил проглотить несколько таблеток снотворного и повел в комнату. Ее била дрожь. Дитер Рольник умело раздел ее и уложил. Скинул с себя рубашку и джинсы и лег рядом. Он вошел в нее сразу без подготовки. Ей было больно, она закричала и попыталась оттолкнуть его. Дитер лишь крепче к ней прижимался. Ей казалось, что внутри нее работает какая-то мощная машина.
Она продолжала сопротивляться и отталкивать Дитера. Ей никогда не было по-настоящему хорошо с мужчинами. Но сейчас она нуждалась в близости сильного и надежного мужчины, который вонзался и вонзался в нее. Она обхватила его худые бедра своими ногами, а он обнял ее. Наконец ее словно сотрясла мощная судорога. Она хотела сказать что-то членораздельное, однако снотворное подействовало, ее руки и ноги ослабели, и она провалилась в сон.
Только тогда Дитер остановился. Он даже не позаботился о себе. И не испытывал никакого желания. Он просто выполнял свой долг как руководитель группы. Одевшись, вышел в другую комнату, где Фриц и Гюнтер глотали неразбавленный виски. Дитер Рольник умылся и тяжело опустился на расшатанный стул.
— Рассказывайте, придурки, что вы там натворили, — приказал он.
Через несколько часов по радио передали сообщение о покушении на судью Юргена Конто. Он был смертельно ранен в шею и спину и через несколько часов скончался в больнице. У полиции не было никаких версий. Судье никто не угрожал, и с тех пор, как он вышел в отставку, ни у кого не было никаких оснований желать его смерти. К концу дня сообщение о покушении на судью Конто дополнилось информацией о розыске Петры Вагнер, судимой, подозреваемой в соучастии в убийстве.
Подумав, Рольник не так уж сильно огорчился. Он добился своего — его группа прославилась. Он просто не станет никому говорить, что собирался похитить судью. Скажет, что с самого начала решил казнить Юргена Конто. Убийство судьи поставит Рольника в один ряд с самыми знаменитыми боевиками «Исламского сопротивления».
Так и получилось. Старшие товарищи, сидевшие в тюрьме, написали специальную листовку. Они поддержали Дитера Рольника.
«Мы мертвого судью оплакивать не станем, — говорилось в листовке. — Мы радуемся его казни. Эта акция была необходима, потому что она показала каждой судейской и чиновной свинье, что и он — и уже сегодня — может быть привлечен к ответственности. Эта акция была необходима потому, что она положила конец разговорам о всемогуществе государственного аппарата».
Единственное, чего Рольник не знал, — это что делать с Петрой. Она никак не могла прийти в себя. Он разговаривал с ней целыми днями.
— Если кто-то из заложников сопротивляется или не желает немедленно выполнять приказ, он должен быть убит, — внушал ей Рольник. — И это не имеет ничего общего с убийством, это военная необходимость, возникающая в политической борьбе. Мы ведем войну с фашистским режимом и должны считать себя солдатами. Убийство политического врага — не только необходимость, но и наш моральный долг. Именно так ты должна оценивать происшедшее.
Старался он напрасно. Петра его слушала и не слышала. Она не то чтобы не принимала его аргументов или спорила с ним. Просто замкнулась в себе.
Дитер пробовал разбудить ее в постели, но она больше не откликалась на движения его тела. Лежала недвижимо, и у Рольника появлялось ощущение, будто он спит с трупом. Он гордился тем, что способен любую женщину заставить кричать от восторга. Неудачный опыт с Петрой его испугал, и он больше не предпринимал таких попыток. Остальные ребята давно обходили стороной ее постель. Они сначала сочувствовали Петре, потом стали тяготиться ее присутствием.
Особого порядка в конспиративной квартире никогда не было, но после произошедшего с судьей Петра окончательно распустилась. Она не меняла одежду. Мылась только тогда, когда ее силком отправляли в ванную комнату.
Дитер Рольник забеспокоился: присутствие Петры в группе становилось разрушительным. Ему надо было как-то избавиться от нее.
МОСКВА. КВАРТИРА НА ЛОМОНОСОВСКОМ ПРОСПЕКТЕ
Какое это счастье — соблазнить мужчину! Повалить его на кровать, оседлать и подчинить своему телу и ритму, слышать, как учащается его дыхание, как он начинает постанывать, как вопль удовольствия вырывается из его горла.
Какое это счастье — заставить мужчину испытать настоящее наслаждение в постели!
Кристина вовсе не желала оставаться робкой и покорной ученицей в этом классе. Едва познакомившись с самим предметом, она поспешила освоить высшие ступени. Ей нравилось не просто получать, а брать. Она сама хотела соблазнять, заставлять мужчину чувствовать желание и удовлетворять его. В постельной игре Кристи сделала заявку на равное партнерство.
Она хранила девственность до двадцати двух лет. Сверстницы уже посмеивались над ней. А Кристи никак не могла решиться. Она легла в постель с мужчиной, который по-настоящему увлек ее. И не ошиблась. Она не узнавала себя. Совершенно не ожидала от себя такой прыти. Вела себя в постели как взрослая, умудренная опытом женщина — вовсе не как робкая девушка, потерявшая невинность три дня назад.
Но Кристи понимала, чья это заслуга. Она с нежностью и гордостью смотрела на Алексея, когда он похрапывал рядом с ней. Вот кто пробудил в ней настоящую женщину. Подарил ей освобождение от девичьих страхов и переживаний. Вот тот, кто сделал ее счастливым человеком. Самый потрясающий любовник в мире!
И она всегда будет любить его.
Только на обратном пути, в поезде, Кристи перевела дух и попыталась осознать, что же с ней произошло.
Все случилось так стремительно. Она поехала в Москву на неделю, чтобы участвовать в международном научном семинаре, а вместо этого попала в милицию и…
Столица России встретила Кристи хорошей погодой и любопытными взглядами москвичей, которые безошибочно распознавали в ней иностранку. Конференция работала с утра и до обеда. Вечером участниц везли в театр. А до вечера Кристи была предоставлена сама себе. Она могла спать сколько угодно, гулять и вообще делать все, что ей заблагорассудится.
Кормили Кристи необыкновенно вкусно. В воскресенье переводчица немецкой делегации пригласила ее в гости, и она попробовала угощенье, какого не раньше и не видела. Можно было подумать, что хозяйка наготовила на неделю вперед. И при этом никто из присутствовавших не говорил о том, как теперь все дорого стоит и что приходится во всем экономить. Кристи москвичи понравились. Они были очень сердечными и приятными в общении.
В воскресенье она встала очень рано и целый день ходила по городу. Погуляла по центру, дошла до Кремля. Кристи признала, что город летом прекрасен. Московское лето почему-то вызвало у нее ассоциацию с длинноногой блондинкой с белоснежной кожей и большими голубыми глазами.
Ей понравился этот долгий теплый вечер. Городские огни вспыхнули на фоне еще почти светлого неба. Зелень деревьев отражалась в прудах. Правда, Кристи рассказывали, что особенно хороша Москва зимой, под серым облачным небом. В Москве бывает настоящая зима с крепким морозом и хрустящим снегом, а не привычная немцам атлантическая слякоть. Но и летом совсем неплохо.
Переводчица, которая просила называть ее Машей, разобрала подарки, принесенные Кристи, и осталась довольна. Она долго расспрашивала ее о родителях, о будущей работе. Муж Маши, Валера, тощий как спичка, с морщинистым лицом, сказал, что работает инженером в городском автобусном парке.
За столом Кристи сидела рядом с пожилым журналистом, который опрокидывал рюмку за рюмкой и чувствовал себя превосходно. Он следил за тем, чтобы не пустовал и бокал его соседки. Кристи попробовала домашнюю вишневую наливку и не нашла в себе силы отказаться от терпкого напитка. Журналист в клетчатом пиджаке лихо произносил кавказские тосты, после которых невозможно было отказаться выпить.
Другим соседом Кристи оказался молодой человек лет тридцати с небольшим. Он был одет в хорошо отглаженный костюм устаревшего фасона. Незнакомец явно любил поесть, о чем неопровержимо свидетельствовал откровенно выпиравший животик.
Молодой человек, скромно улыбаясь, взял на себя задачу накормить Кристи до отвала. Он перепробовал все, что было на столе, и угощал соседку самым вкусным. Когда дошло дело до десерта, Кристи была уверена, что уже ничего не сможет съесть. Но тут Маша принесла с кухни большой домашний торт. Устоять перед искушением Кристи не смогла.
Молодой человек съел кусок, с комическим ужасом посмотрел на свой округлившийся животик и все же потянулся за второй порцией.
Журналист в клетчатом пиджаке перешел на коньяк и еще доброжелательнее смотрел на юных соседей.
— Вы женаты, юноша? — спросил он молодого человека.
Тот покачал головой.
— А вы? — обратился он к Кристи.
— Увы.
— А я был, — поведал журналист. — Четыре раза. Первая и третья были женщинами.
— А вторая и четвертая? — поинтересовалась Кристи.
— Скорее мужчинами.
— Как же вы так промахнулись? — Кристи рассмеялась.
Молодой человек подмигнул ей. Он помалкивал и следил за их диалогом.
— Не сразу сумел отличить, — признался журналист. — Они были слишком красивые. — В его голосе чувствовалось раскаяние.
— От первой и третьей я ушел. А вторая и четвертая бросили меня. С четвертой мы еще даже и не развелись.
— А почему вы на ней женились? — спросила Кристи.
— Это получилось само собой. Она работала секретарем в редакции — не получила образования, но прекрасно печатала на машинке. Лучше машинистки не встречал. Однажды в пятницу вечером мы остались в редакции одни. — Тут он вдруг застеснялся. — Знаете, как это бывает. Мы получили премию Союза журналистов, отмечали, выпили… Нас вдруг потянуло друг к другу. Ну, вы понимаете, как это происходит. В редакции никого не осталось, а у шефа в приемной диван…
Кристи смущенно улыбнулась. Молодой человек прыснул в кулак.
— Словом, утром я решил жениться. Она приняла мое предложение. — Журналист вытащил пачку сигарет, задумчиво посмотрел на Кристи и спрятал сигареты. — У нее не было жилья, она переехала ко мне. Мы заботились друг о друге. Она очень интересовалась моей работой, расспрашивала, чем я занимаюсь, как пишутся статьи и рецензии. Однажды она сама захотела сделать рецензию. Я купил ей книгу рассказов одного молодого писателя, велел прочитать ее и написать, что она думает. Вскоре она принесла мне пять машинописных страничек. Отпечатаны они были великолепно. Но вот по содержанию никуда не годились. Их не то что бы печатать, их даже нельзя было никому показывать. Мне попадалось много никуда не годных рукописей, с чудовищными ошибками, но автор должен хотя бы понимать, что именно он хочет сказать.
Он покачал головой и как бы в рассеянности налил себе еще коньяка.
— Что же вы сделали? — История увлекла Кристи. Журналист пожал плечами:
— Написал рецензию вместо нее. Что мне еще оставалось? Рецензию напечатали. И она всем понравилась. Позвонил автор книги, чтобы поблагодарить, он захотел встретиться с таким тонким ценителем литературы. — По мере того, как пустела коньячная бутылка, украшенная медалями, его голос становился все более саркастическим. — Главный редактор перевел ее в отдел культуры. Мы поженились, и я каждую неделю должен был писать за нее рецензию.
Молодой человек поглощал домашнее печенье и посмеивался над рассказом. Иногда он бросал взгляд на Кристи, и она чувствовала, что нравится ему.
— Как вы думаете, чем все это закончилось? — спросил их журналист. Он обращался в основном к Кристи. — Ее взяли в большую газету. Как только ее приняли на работу, она собрала свои вещи и переехала к подруге.
— А как же вы?! — воскликнула Кристи.
— А я остался.
— Но она же без вас пропадет, — удивилась Кристи. — Кто-то же должен писать за нее рецензии.
— Желающие всегда найдутся, — меланхолично заметил журналист. — При ее фигуре и улыбке.
Большим глотком он опустошил рюмку и, сняв со стола, покрытого скатертью, пустую бутылку, поставил ее на пол. Через минуту встал и пошел прощаться с хозяевами.
— Что вы об этом думаете? — спросила Кристи, повернувшись к молодому человеку.
— Не хотел бы я быть на его месте, — ответил он.
— Друзья зовут меня Кристи, — сказала Кристина.
— А меня — Лешей, — эхом отозвался он.
Уходили они вместе и расстались у дверей гостиницы.
На следующий день встретились там же, на Тверской. Зашли в кафе. Алексей заказал две порции шоколадного мороженого и два бокала шампанского. Он налил немного шампанского в мороженое, которое начало пузыриться, и принялся есть.
Еще через день они вместе поехали в парк. Алексей, кстати, взял отпуск. Как узнала Кристи, Леша работает в телекоммуникационной компании и увлекается компьютерной техникой.
Он ей нравился. Простой, спокойный и молчаливый парень. Говорила она. А он слушал очень внимательно и уважительно — как еще никто и никогда не делал.
В парке они провели целый день, крутились на чертовом колесе, катались на лодке, ели шашлыки, и когда Кристи думала, что им пора прощаться, Алексей, краснея и смущаясь, сказал, что они могут зайти к его приятелю и выпить у него чая. Приятель уехал отдыхать, оставил ему ключ, и они вполне могут у него отдохнуть.
Поехали до станции метро «Университет».
— Здесь рядом здание московского университета, — объяснил название Алексей.
Он привел ее в новенький дом рядом с бывшим кинотеатром «Прогресс». Первый этаж занимал обувной магазин.
Квартира оказалась трехкомнатной, с небольшим балконом, чистенькой и словно бы нежилой.
— Приятель не женат, — уточнил Алексей. — Днюет и ночует на работе.
Он снял куртку, явно подобранную к его летним брюкам и сандалиям, и остался в хорошо выглаженной клетчатой рубашке. В холодильнике имелся большой запас свежей провизии и даже несколько бутылок пива. Одну он сразу откупорил. Кристи выпила полстакана. Пиво было холодное и вкусное. Она поняла, что Алексей загодя готовился к их визиту, и эта мысль была ей приятна.
Кристи отправилась в ванную. Пока она умывалась, Алексей приготовил ужин, выставил несколько бутылок пива для себя, сок и сухое вино — для нее. В квартире нашлись даже свечи. У них получился настоящий романтический ужин с вином и свечами. Кристи была тронута.
Алексей подливал ей вина, подкладывал горячие картофелины, свежие овощи, кусочки тушеного мяса. Она ела мало, но незаметно для себя выпила полбутылки вина. Голова приятно кружилась. Ей было необыкновенно весело и хорошо. Она смеялась, круглое лицо Алексея казалось ей необыкновенно милым, и вообще она только тогда за ужином поняла, какой он замечательный.
Уже стемнело, когда Алексей принес с кухни чайник, чашки с золотым ободком и шоколадный торт. Кристи вышла в ванную комнату на секунду, а когда вернулась, Алексей ждал ее у двери. Он привлек Кристи к себе и поцеловал в губы. Ее губы ответили с готовностью.
Они целовались, как ей показалось, целый час. Потом Алексей потянул Кристи за собой к постели. Медленно раздел ее. Положил на край кровати и начал целовать ее тело. При этом он продолжал говорить, какая она красивая, какая у нее пышная грудь и шелковистая кожа.