— Как это? — не выдержав, Александра повернулась к собеседнику, пристально глядя на его четкий профиль. — Почему вы так думаете?

— Откровенность за откровенность, — полковник слегка пожал широкими плечами, и художница прикусила губу. Внезапно решившись, она порывисто заявила:

— Аукцион провалился. Ничего мы не заработали. Да и потом еще… Неприятности всякие.

Полковника, судя по всему, вполне устроила полученная информация. Он кивнул:

— Так я и думал. Вообще представить невозможно, что люди выложат деньги за такую ерунду! Какие-то побрякушки… Бусы пластиковые… В советское время в любом магазине «Галантерея» такие продавались, рубль — ведро.

Александра не сдержала улыбки:

— Вы совершенно правы, это выглядит неправдоподобно. И странно. Но я уверяю вас, что даже за бижутерию того уровня, который поддерживался в советских магазинах «Галантерея», сейчас платят неплохие деньги. А есть вещи уникальные, из редких материалов, давно снятых с производства, мастерски исполненные, с необычной историей. Цены могут быть самые неожиданные. Для меня это новая тема, и я сама в последние дни совершила много открытий.

И, вздохнув, художница добавила:

— Но, к сожалению, Ольге я ничем помочь не смогла.

Полковник выслушал Александру внимательно, чуть склонив голову в ее сторону, и, когда она замолчала, произнес после краткой паузы:

— Жаль девушку. Она ведь совсем одна.

— А ее дядя… — вырвалось у Александры. Художница тут же осеклась — такой гневный взгляд метнул в нее полковник.

— Дя-дя? — раздельно, издевательским тоном выговорил он. — Это какой дядя? Который в Германии живет?

— Его зовут Эдгар Штромм, — с опаской уточнила Александра.

— Да я понял, о ком речь, — полковник говорил уже с явной ненавистью, которую и не пытался скрыть. — Мерзавец отъявленный.

— Как? — оторопела Александра. Ее сердце часто забилось, к горлу подступил горячий ком. Художница сама не понимала, почему ее так взволновало это утверждение, ведь и она составила о Штромме не самое лестное мнение. — Почему мерзавец?

— Вертит ею как хочет, а она делает все, что он прикажет, — гневно пояснил Николай Сергеевич. — Не соображает, что себе во вред. И одна она остается из-за него. И долги у нее по его вине. Если бы не этот дядя, как вы его ласково называете, она была бы и при деньгах, и замужем. Детей бы уже нянчила!

— Признаться, этот человек и у меня не вызвал доверия… — медленно проговорила Александра, когда поток обличений в адрес Штромма иссяк. — Но у меня нет никаких оснований думать о нем плохо. Это просто какое-то предубеждение, ни на чем не основанное…

— У вас, женщин, так часто бывает! — отрывисто бросил полковник. — Составите себе мнение о человеке, и вас уже не переубедишь. Так вы разве не на Штромма работаете? Я видел, вы вместе приезжали.

Александра вопросительно взглянула на него, и Николай Сергеевич, не смущаясь, пояснил:

— Я послеживаю за нашей аллеей, соседка ведь одна, а поселок вечно стоит настежь, заезжай кто хочешь. Видел, как вы на днях приходили с ним.

— Да, он нанял меня, — призналась Александра и тут же добавила: — Но я не считаю, что работаю на него. Да и миссия моя уже почти выполнена. Остались неприятные формальности.

— И вы его, стало быть, не знаете близко? — уточнил Николай Сергеевич.

— Знаю так же, как Ольгу, не больше и не дольше. А вы с ним общались теснее, судя по всему?

Полковник отчетливо фыркнул:

— Испытал такое наслаждение. Мы ведь с Ольгой Игоревной живем по соседству, она одна, я в отставке, делать особенно нечего… Ну, на рыбалку с друзьями выберусь, в лес по грибы схожу. Вечером читаю, я мемуары люблю. Новости посмотрю и выключу… Жена умерла пять лет назад, оба сына выросли давно, разъехались по разным гарнизонам. Они тоже военные. Внуков мне раз в году привозят, а в остальное время я их только у невесток в фейсбуке вижу. Конечно, я понял, что Ольге Игоревне нужна помощь. Женщине жить за городом, в частном доме, одной — это непросто. Я заходил по-соседски, предлагал помощь. Ольга Игоревна не отказывалась, благодарила, звала на чай. И тут однажды заявился этот дядя.

Последнее слово полковник выговорил с ненавистью.

— Он такую сцену устроил, что я дара речи лишился. Вот честное слово, из разряда «муж возвращается из командировки». А я всего-навсего стиральную машину помогал наладить, белье зажевала и не отдавала. Когда меня этот дядя увидел, его прямо затрясло. Я сразу понял, что дело неладно. Ольга Игоревна говорила, что он друг ее отца, она этого человека с детства знает. Но друзья так себя не ведут. Мне тоже не шестнадцать лет, я кое в чем разбираюсь!

— Вы думаете, Штромм ревновал? — выдохнула Александра.

— А черт его знает! — раздраженно бросил полковник. — Но вел он себя безобразно. Потребовал объяснений — кто я такой, что делаю в доме, откуда она меня знает. Честное слово, если бы не Ольга Игоревна, я бы ему… А так пришлось сдержаться. Никогда не стоит спорить с дураком, иначе вас могут перепутать. Это кто-то из великих так сказал, — после паузы добавил полковник, явно не желая присваивать чужие лавры. — Француз какой-то. Я потом уточню.

— Штромм не похож на дурака, — осторожно возразила Александра.

— А вел себя по-дурацки! Ольга Игоревна, бедная, потом извинялась передо мной, когда он уехал. Говорила, что у него проблемы, и потому нервы не в порядке. И что он за нее боится, не разрешает пускать в дом чужих людей. Это я-то чужой!

— Может быть, и так… — задумчиво проговорила Александра. — Проблемы, нервы, боится за Ольгу. А может, есть более важная причина, почему он так ее охраняет. Я, извините, не верю в ревность. Никакой любви там нет и в помине. Я это вижу. Тут должно быть более меркантильное основание для беспокойства. Я в этом убеждена, как и в том, что Штромм сейчас где-то неподалеку.

Она раскрыла сумку, нащупала во внутреннем кармане бакелитовую игральную кость. Этот маленький кубик из мутно-желтого матового пластика, сформованный в ГДР в начале восьмидесятых годов прошлого века, был единственным косвенным свидетельством в пользу того, что Штромм никуда из страны не уезжал. Улика была ничтожной, но Александра подозревала, что ее догадка верна.

— Он все контролирует, понимаете? — добавила она. — Штромм сам мне сказал, что Ольга без постороннего руководства — ничто.

Александра вовсе не собиралась откровенничать и сама поражалась тому, как легко у нее вырываются признания. Ей было на удивление комфортно рядом с этим человеком, простым и спокойным, она не чувствовала стеснения.

— Лучше бы ему держаться от нее подальше… — проворчал полковник. — Когда его нет, Ольга Игоревна совсем другой человек.

— А почему вы сказали, что у нее материальные проблемы из-за Штромма? — осторожно поинтересовалась Александра. — Вы что-то знаете? Мне известно лишь, что у Ольги огромные долги, но откуда они взялись, для меня тайна.

— Долги ей остались вместе с наследством. А деньги Ольга Игоревна передавала Штромму. Дяде, как вы его ласково называете.

— Вы точно знаете?

Николай Сергеевич глубоко вздохнул:

— Всей информацией я не обладаю. Но было время, когда Ольга Игоревна мне доверяла и кое-что рассказывала. Она все время искала, где взять денег, дом заложила банку. После отца, как она призналась, осталось не только движимое и недвижимое, но и большие долги, которые приходилось платить. Казалось бы, все просто. Распродай коллекцию, рассчитайся. Но Ольга Игоревна коллекцию не трогала, берегла. Выкручивалась иначе. И каждый раз, когда она доставала деньги, появлялся Штромм. Все забирал, и она опять оставалась одна, ни с чем.

— Не понимаю… — тихо проговорила Александра. — Так Ольга была должна ему?

— Я ее как-то прямо спросил об этом, вот этими же самыми словами. Она ответила, что Штромм только помогает ей рассчитываться с кредиторами отца. Занимал ее покойный папаша и в банках, и черт знает у кого, все открылось уже после его смерти. А так как мать самоустранилась, устроила свою судьбу за границей, все упало на дочь. Был там какой-то формальный опекун, седьмая вода на киселе, но он тут не появлялся, всем заправлял Штромм. Пока Ольга была несовершеннолетней, с нее спрашивать было нечего, зато уж потом все стервятники слетелись! Сама Ольга не умеет с этими типами общаться и боится их. По ее словам, Штромм еще якобы от себя крупные суммы добавляет. Не верю я в это! — с нажимом закончил полковник.

— И мне не верится, — пробормотала Александра. — Скорее всего, это красивые слова. Штромму нравится рассуждать на тему, как благородно он поступал все эти годы, опекая дочь покойного друга. Мне это сразу показалось подозрительным. Какой-то чрезмерный пафос. Да, но куда мы едем?!

Впервые с того момента, как машина выехала из поселка, Александра обратила внимание на мелькавшие вдоль обочины указатели. Судя по названиям, они удалялись от Москвы. Полковник издал короткое восклицание:

— Ну вот, пожалуйста, заболтались, и знаете, куда я вас везу? В Суздаль. У меня там друг живет в монастыре. Отличный мужик. Вышел в отставку и в монахи постригся. Мы все к нему в гости наезжаем, он рад… Ничего, не забывает нас!

— Чудесно бы в Суздаль, но мне нужно в Москву, — улыбнулась Александра. — Опять же, по делам Ольги…

— Доставлю, куда скажете, — Николай Сергеевич свернул на ближайший съезд с шоссе, и машина полетела по кольцу разворота. Мимо неслись солнечные, ярко зазеленевшие лиственные рощи, за ними поднимались темные хвойные леса. — Сейчас пробок нет, домчим в момент. А признайтесь, случилось еще что-то? Кроме того, что аукцион провалился? Вы все время думаете о чем-то тяжелом. Я вижу.

Александра искоса взглянула на него, прикусила губу и решилась:

— Да, вышла крупная неприятность. Пропала одна вещь, очень ценная. Теперь придется выяснять, при каких обстоятельствах.

— Час от часу не легче, — после паузы проговорил полковник. — Что пропало?

— В коллекции Исхакова были редкие четки… — начала Александра, но Николай Сергеевич прервал ее резким возгласом:

— Со сверчками? Турецкие четки?

— Да! Вы знаете о них?

— Конечно. Гвоздь коллекции. Ольга Игоревна мне показывала… Из-за них ее отца и убили когда-то. Значит, они пропали?

— Пока приходится думать, что да. С аукциона вернулась пустая коробка. Вот я и еду разбираться… Все указывает на одного человека, он физически мог их взять, да и интерес у него был. Но… Я этого человека давно знаю, понимаете? И я не верю, что он украл, вот так нагло, цинично. Такие люди не воруют. С ворами мне приходилось иметь дело, и не раз. К сожалению.

— Понимаю… — медленно проговорил полковник. — Значит, нужно разбираться. Ольга Игоревна в полицию будет заявлять?

— Кажется, она не торопится. А у меня нет таких полномочий. Я просила ее связаться со Штроммом, посоветоваться…

— Опять он! — в сердцах бросил Николай Сергеевич.

— Конечно, лучше бы обойтись без полиции и шума не поднимать, — продолжала Александра, — но без этого страховая компания не будет платить компенсацию. Я надеюсь, что мы как-то договоримся с аукционным домом. Надежда слабая… В любом случае это большой скандал. А если четки не найдут и ничего за них не заплатят, еще и огромная потеря.

— Огромная потеря — это то, что молодая красивая женщина сидит одна взаперти и боится выйти из дома вечером, — проговорил полковник словно про себя. — Вот это потеря, а не какие-то кусочки пластика, прости, Господи.

Машина летела по полупустому шоссе, обгоняя редкие фуры. Александра машинально отмечала взглядом указатели. Они приближались к Москве. Время близилось к полудню. Художница достала телефон и тут же бросила его обратно в сумку. Игорь не написал ей, не делал попыток позвонить, а она очень ждала известий от него. «Правление аукционного дома уже, конечно, все знает, и там тоже молчат… Я должна сделать первый шаг… Сама. На Ольгу надежды нет, Штромм пропал». Она вновь, как наяву, увидела усмешку Полтавского, скрытую в зарослях черной бороды, понимающий взгляд Елизаветы Бойко. Ее передернуло.

— Ольга мечтала все распродать, рассчитаться с долгами и уехать куда-нибудь подальше, — произнесла художница, нарушая установившееся тяжелое молчание. — Видите, чем это закончилось.

Полковник протянул руку, покрутил колесико на панели магнитолы, прибавляя громкость. Чуть слышный прежде женский голос, низкий и шероховатый, потек в салон машины.

— Дженис Джоплин, — полковник обращался, казалось, к зеркалу заднего вида. — Так и сказала, что хочет уехать подальше?

— Да.

— Ну, что же… Правильно. И я ей это говорил. Только я предлагал уехать вместе.

Александра быстро взглянула на него и поймала ответный испытующий взгляд.

— Скажете, я для нее слишком стар? — равнодушным тоном осведомился полковник.

— А я вообще ничего не говорю, — заметила Александра.

— Может, и стар, — Николай Сергеевич поджал губы. — Но в любом случае предложение я ей сделал честь по чести, и ничего оскорбительного в этом нет. Была бы за мной как за каменной стеной. А она так разобиделась, что с тех пор даже не здоровается. Два года уже не разговаривает. Это ее Штромм настроил.

— Думаете, она ему сказала?

— Конечно. Она все ему говорит, а он ей внушает, что она должна думать. Поэтому у нее своей жизни нет. И не будет!

Последние слова полковник произнес с нажимом, словно мстя за старую обиду. Александра промолчала. Она смотрела вперед, туда, где над близкой уже Москвой громоздились в жарком лазурном мареве кучевые облака. Рыхлые, испещренные тенями зефирные громады не двигались, медленно разбухая в полном безветрии. День наступил по-настоящему летний, жаркий. Солнце светило прямо в лицо Александре, и она прикрыла глаза. Мир окрасился в горячий пурпур. Усталость, нервное напряжение, которых не могли изгладить несколько часов утреннего сна, снова одолевали ее. Она почти задремала, мысленно благодаря полковника за то, что он больше не обращался к ней с разговорами, когда в сумке зазвонил телефон. Встрепенувшись, художница взглянула на экран. Вызов шел от Елизаветы Бойко. «Ровно полдень, — отметила Александра. — Она торопится!» Положив телефон обратно в сумку, художница предоставила ему звонить до тех пор, пока вызов не прекратился.

Полковник откашлялся:

— Вы уж меня извините, я сейчас подумал, что наговорил лишнего. И про Ольгу Игоревну, и про этого ее опекуна. В сущности, мне до них не должно быть дела. Подумаете еще, что я деревенский сплетник и старый ловелас.

— Я, напротив, очень вам благодарна за откровенность! — сердечно заверила его Александра. — И мне стало как-то спокойнее за Ольгу теперь, когда я знаю, что вы живете рядом и посматриваете за аллеей. Ведь она чего-то боится, вы тоже заметили? Это не старый детский страх. Она боится кого-то здесь и сейчас. Я оставлю вам свой номер, и если вы заметите что-то неладное, позвоните мне, хорошо?

— Только уж вы тогда возьмите трубку, — с усмешкой кивнул полковник. — Куда же вас отвезти, вы не сказали?

— Я выйду здесь! — Александра махнула рукой в сторону станции метро, замаячившей впереди на проспекте. — Дальше определюсь. Всего доброго и… Звоните, хорошо?

Они обменялись телефонами, внедорожник полковника исчез в потоке других машин. Художница какое-то время стояла на обочине, сперва расстегнув, затем вовсе сняв куртку. Ее растрепавшиеся волосы ласково шевелил солнечный сквозняк, пролетавший по бесконечному проспекту, вдоль циклопических зданий — смуглых, серых, желтых, украшенных лепниной и балкончиками. В перспективе проспекта, тающей во влажном золотом мерцании, угадывался далекий мост. Дыхание большого города обжигало легкие после деревенского воздуха, казалось пряным, терпким. Александра вдыхала запахи бензина, мокрого асфальта, свежесваренного кофе из киосков «на вынос», облепивших метро. Цветочница выставила у дверей магазинчика ведра, из которых тюльпаны высовывали разноцветные клювы скрученных резинками бутонов. За стеклами витрины виднелись цветы подороже — огромные крепкие розы, словно выкованные из стали, ветви лилий, застывшие в летаргическом сне, еще с закрытыми бутонами, мертвенно восковые орхидеи, обрызганные ржаво-розовой росой. Какое-то время художница стояла перед киоском, забыв обо всех делах, запоминая сочетание форм и оттенков, мысленно похищая и темное скуластое лицо продавщицы, и причудливую дрожащую рябь, которую солнце рисовало на стенах магазинчика, отразившись в ведре с водой. Горький и холодный аромат цветов, в котором сильнее всего звучала нота белых лилий, отдавал аптекой.

В сумке зазвонил телефон, и на этот раз Александра ответила.

— Да, Лиза, — говорила она, направляясь к метро, прижав трубку к уху, свободной рукой отыскивая кошелек в сумке. — Да, видела вызов, но не могла говорить. Пока ничего. Сейчас начну всем звонить.

С трудом свернув разговор — Елизавета Бойко явно рассчитывала на большую откровенность, — Александра спустилась в метро. Теперь у нее была небольшая отсрочка, чтобы собраться с мыслями.

Глава 7

Спокойная пожилая женщина в черном пиджаке мужского покроя с бриллиантовой ласточкой на лацкане листала бумаги не торопясь, с тем равнодушным видом, который присущ юристам и врачам. Потом подняла глаза, положила папку на стол.

— Тут все ясно изложено, — произнесла она, обращаясь не к сидевшим перед ней Александре и Игорю, а к мужчине неопределимого возраста, в блестящем костюме пепельного цвета. Он уютно устроился в углу кабинета, в кресле за журнальным столиком, и казалось, вовсе не интересовался разговором. Это был представитель аукционного дома. Они находились в юридической конторе, которая обслуживала сделки.

— Заказчик, то есть Ольга Игоревна Исхакова, подписал акт сдачи-приемки и тем самым снял с Исполнителя, то есть с вас, ответственность за сохранность вещей.

— Я понимаю, — дернулась на стуле Александра. — Но как раз в то время, когда моя клиентка ставила подпись, пропала ценная вещь. Или эта вещь вообще не вернулась с аукциона.

— Я упаковывал лоты при свидетелях, — бросил Игорь. Он не смотрел на Александру. Его обычно подвижное обезьянье лицо застыло.

— Хорошо, значит, при погрузке, в дороге или в доме… — настаивала Александра. — В этом надо разобраться.

— Разобраться надо, — юрисконсульт пристально взглянула на нее и сняла дорогие очки в тонкой золотой оправе, отчего ее скуластое лицо сразу сделалось простым и плоским. «Она похожа на каменную степную бабу», — отметила про себя художница.

— Но уже не здесь, — продолжала юрисконсульт, вновь надев очки и разом перенесясь из бронзового века в двадцать первый. — Мы только оказываем юридическое сопровождение сделок и консультируем. Я полагаю, заказчица, ваша клиентка, сама понимает, как ей надо действовать, если вещь действительно пропала.

— Она не хочет обращаться в полицию, — призналась Александра. — Она хотела бы решить дело мирно.

— Это прекрасно, — подал голос представитель аукционного дома, листавший журналы с самым скучающим видом. — Но мы не можем вместо полиции искать пропавшие вещи. Свою функцию мы выполнили, заказчик расписался, что претензий нет. Да, кстати, о заказчике. Я должен выслать счет госпоже Исхаковой, по итогам аукциона она осталась нам должна небольшую сумму.

Александра встала.

— То есть как должна? — воскликнула она. — Вы ведь получили комиссионные от проданных лотов?

— Совершенно верно, — кивнул тот, не отрывая взгляда от страницы автомобильного журнала. — Но наш дом от себя со скидкой арендовал конференц-зал на двое суток, оплатил охранное сопровождение. В договоре указано, что заказчик рассчитывается с нами после аукциона. Мы пошли навстречу, мы всегда идем навстречу клиентам.

— Но…

Перед Александрой возник Штромм, торопившийся в аэропорт, вспомнился их прощальный разговор у калитки. «Я арендовал конференц-зал в загородном отеле… Вся организационная часть в порядке, все мною оплачено».

— Разве все не было оплачено заранее? — растерянно спросила она.

— Кем же? — представитель аукционного дома впервые отложил журнал и с интересом взглянул на Александру. До этого момента он едва замечал художницу.

— Господин Эдгар Штромм говорил мне, что он все оплатил.

— А, нет, нет… — мужчина брезгливо взмахнул холеной рукой и одернул рукав пиджака, из-под которого слишком сильно высунулась манжета, украшенная массивной золотой запонкой. — Вы его неверно поняли, я думаю. Он договаривался от имени заказчицы, но он не платил. Штромм — только ее доверенное лицо. Он за нее расписывается, вот вся его функция. Конечно, было бы хорошо, если бы он заплатил.

И мужчина в пепельном костюме тонко улыбнулся.

— Вот как… — только и смогла ответить Александра.

— Ну, раз мы все вопросы урегулировали… — юрисконсульт закрыла папку. — Павел Сергеевич, задержитесь на минутку, пожалуйста, у меня есть вопрос по другому делу.

Игорь тоже поднялся со стула, по-прежнему не глядя на Александру. Он вышел из кабинета первым. Александра задержалась на миг, пытаясь вспомнить слова, которые подготовила заранее. Но теперь они не казались ей убедительными. Все доводы разбивались о каменное спокойное лицо юрисконсульта. «Ольга все подписала, это верно». Александра пошла к двери, остановилась, обернулась. Юрисконсульт и представитель аукционного дома, пересевший к столу, о чем-то тихо совещались, сблизив головы. На нее они не обращали внимания. Александра вышла.

…Игорь стоял на крыльце, зажав в зубах сигарету, и чиркал зажигалкой. Зажигалка высекала искры, но огня не давала. Наконец он с досадой смял сигарету, швырнул ее в мусорную урну, следом полетела зажигалка. Александра молча стояла рядом, глядя на него.

— Что, что ты смотришь на меня?! — внезапно обратился он к ней не своим, визгливым голосом. — Довольна? Устроила скандал?

— Никакого скандала не было, — тихо ответила она.

— Ну конечно, ты же не работаешь там! Ты просто защищаешь интересы клиента, а на мне теперь пятно! Понятно, никто меня не обвиняет, но слух-то уже разошелся!

— Игорь, какой слух, я только просила разобраться… — попыталась возразить Александра, но он перебил:

— Никто ни в чем разбираться не будет, понятно?! Она подписала, что все получила в целости, при тебе подписала! А я упаковывал вещи при свидетелях! Обращайтесь в полицию, если хотите получить страховку! В этом ведь все дело, так?! Ради этого вы меня подставили?! Ни черта продать не сумели и решили выехать на страховке? Мы такие случаи уже проходили, не беспокойся! Таких умных, как вы, много!

Он снова достал сигареты, похлопал себя по карманам пиджака в поисках зажигалки, выругался и заглянул в урну. Александра перевела дыхание. Она никогда не видела старого знакомого в таком состоянии. «И его ярость выглядит искренней… Это чувство трудно подделать…»

— Пойми, — она заговорила нарочно тихо и медленно, пытаясь успокоить собеседника. — Никто не думает, что четки взял ты. Но надо понять, кто их взял. А может быть, они пропали в результате случайного стечения обстоятельств.

— Какое тут может быть случайное стечение обстоятельств? — зло ответил он. — Почему случайно не пропала брошка за двадцать пять тысяч рублей? Почему именно четки за два миллиона?

— Игорь, выслушай меня… — Александра видела, что накал страстей спадает и ее уже слушают. — Я нахожусь перед своей клиенткой точно в таком же положении, как и ты.

— То есть?! — он взглянул на нее другим взглядом, недоуменным и недоверчивым.

— Мы ведь обсудили уже… Ты только снова не злись. Что ты отнес в кабинет коробки, оставался там несколько минут один, и теоретически… Да не злись ты, чисто теоретически мог взять четки.

Игорь ждал продолжения. Александра перевела дух.

— Но и я в тот вечер оставалась в доме на несколько минут одна. Хозяйка пошла встречать гостей. Так что и я могла взять четки.

— Так какого ж ты… — начал аукционист и остановился, внезапно задумавшись. В его живых, глубоко посаженных глазах в один миг сменилось столько выражений, что Александра не успевала их анализировать. Наконец, словно додумывая вслух осенившую его догадку, он проговорил: — Тут какая-то подстава.

— Что ты имеешь в виду?

— Это не я, — продолжал он, нахмурившись. — Думай что хочешь, но я-то знаю, что это не я. И я знаю, что это не ты. Видишь, я о тебе лучшего мнения, чем ты обо мне.

— Игорь, я никогда…

— Погоди, — оборвал он ее прежним, дружески-бесцеремонным тоном. — Это не я и не ты. Мы просто столкнулись тут лбами. Четки взял кто-то еще. В дом они попали в целости и сохранности, в запечатанной коробке. В лично мною запечатанной. И я поставил эту коробку на стол в кабинете, закрыл дверь и ушел. Вот так все было. Кто их мог взять потом?

Александра медлила с ответом.

— Саша, ты же там была, — настаивал аукционист. — Пойми, или ты ответишь за это, или я, даже если до возбуждения уголовного дела не дойдет. С тобой никто дела иметь не будет, а я могу работу потерять, и никто меня уже на такое место не возьмет. И что мне, учителем химии в школу идти? Как раньше, в девяностых, когда я с голоду подыхал? Кто мог взять эти проклятые четки? Ну, чисто теоретически?

Его последние слова были полны сарказма. Судя по всему, аукционист приободрился, узнав, что он не единственный подозреваемый. Александра вздохнула.

— Ну, если чисто теоретически, то их могла взять сама хозяйка. Больше никто в кабинет не ходил.

— Вот и ответ на все вопросы, — неожиданно спокойно заявил Игорь. — И зачем было шум поднимать, к моему начальству обращаться? Все же ясно. Девушка ничего не заработала на аукционе, осталась должна нам за аренду и охрану. Денег у нее нет, а долги есть, это вся Москва знает. Что ей остается? Вещи застрахованы на месяц. Она этим и воспользовалась.

И так как Александра молчала, аукционист торжествующе добавил:

— И за страховку, кстати, тоже заплатили мы! Ну и девица!

Александра покачала головой:

— Звучит вроде убедительно. Но… К Ольге как раз вчера вечером приехал клиент, который был готов купить четки за любую сумму. Уж, наверное, она бы получила больше, чем по страховке. Тем более нужно обращаться в полицию, заводить дело, ждать… Неизвестно сколько. А тут были живые деньги, из рук в руки.

— Ну да… — сбавил тон Игорь. — За эти четки некоторые готовы головы друг другу проломить. И мой клиент тоже был готов на все.

— Ну вот видишь… Уж продала бы она их в любом случае. Зачем эта комедия со страховкой…

С минуту оба молчали. Игорь снова достал сигареты, недоуменно на них посмотрел, словно удивляясь, как они оказались в кармане пиджака. Сунул пачку обратно.

— Что-то Павел Сергеевич там застрял, — пробормотал он и взглянул на небо. — Весь день псу под хвост. Хотел выспаться и с детьми в парке погулять, а завтра утром у меня аукцион в Питере. Сейчас прямо на вокзал, у меня «Сапсан» через два часа. Послушай, дорогая…

Тяжелая дубовая дверь с золотой табличкой распахнулась, на крыльце появился Павел Сергеевич. Он махнул Игорю, и тот поспешил подойти.

— Я в контору, а ты можешь до среды не появляться. Завтра у тебя торги в Питере, на Большой Морской, правильно?

— Да, в «Англетере», — кивнул Игорь.

— Удачи! — Павел Сергеевич пожал ему руку и повернулся к Александре: — Вас подвезти куда-нибудь?

— Спасибо, — ответила она. — Мне тут… Рядом.

Игорь проводил взглядом машину, в которой отбыло начальство, и процедил:

— Смотри, какой он себе свежий «крузак» взял. Каждый год меняет. А я четвертый год не соберусь. Ну, я-то тебя могу куда-нибудь подкинуть? Или тебе правда не надо?

— Что ты, мне в центр, по пробкам, — она покачала головой. — Быстрее на метро.

— Как знаешь…

Они вместе медленно пошли к подворотне, за которой кипел послеполуденный Сущевский Вал. Игорь уже открыл дверцу своей машины, как вдруг остановился и окликнул Александру.

— Да, что я хотел тебе сказать… Четки взял не я, и ты их не брала. Давай исходить из этого. Хозяйке это было невыгодно. У нее сидел покупатель с наличными, ты говоришь, на дьявола ей воевать со страховой компанией? И больше никто из тех, кто был в доме, четки взять не мог, так? Ни теоретически, как ты выражаешься, ни, главное, практически?

Александра кивнула.

— Это значит только одно, Саша, — внушительно закончил аукционист: — В доме был кто-то еще, о ком ты ничего не знаешь. С ведома хозяйки или без ее ведома.

— Но… Как… — проговорила ошеломленная художница. — После того как мы с Ольгой приехали с аукциона, в дом никто…

— Он мог там спрятаться, пока вас не было, — перебил ее Игорь. — Мало ли кому она давала ключи, мало ли кто сам мог их взять и сделать дубликаты. Гость или сосед… В доме без охраны содержится такая коллекция! Чему удивляться? Кто-то подсуетился. Ты не заметила вчера вечером ничего необычного?

— Была страшная гроза… — как во сне, проговорила Александра. — Да ты же сам в нее попал. И в доме ненадолго погас свет. Больше ничего…

— Так проверьте, девушки, сам ли погас свет, — бросил Игорь с чувством превосходства. Он полностью обрел свой былой тон, самоуверенный, не обидно нагловатый и легкий. — Извини, мне пора. Звони, рассказывай, что происходит.

И хлопнул дверцей. Александра проводила взглядом машину, въезжавшую под желтые своды монументальной подворотни, испещренные ячейками, напоминавшими пчелиные соты. Ее слегка знобило от волнения, и она заложила озябшие руки в карманы куртки. В правую ладонь словно сам собой скользнул бакелитовый кубик от настольной игры. Он показался Александре теплым, словно живым.

* * *

Третий звонок Елизаветы Бойко застал Александру в антикварном магазине, куда она по поручению постоянной клиентки сдала несколько картин. Картины эти, малоинтересные марины, выполненные в сухой академической манере, как и следовало ожидать, не продались.

— Жаль, — только и сказала Александра, обнаружив все морские пейзажи на прежних местах.

— Да и мне жаль, — пожал плечами ее старый знакомый, хозяин магазина, эксперт и главный продавец по совместительству. — Если бы не старое серебро и золотишко, мы бы совсем закрылись. Только это еще и идет. Ну и казусы всякие, корсеты, альбомы, сумочки, но это все копейки. Рынок забит, а покупателя нет. Сама знаешь… У кого есть деньги, покупают в Америке и Европе. А у кого сейчас есть деньги? У тебя-то как дела?

Александра помедлила с ответом. После вчерашнего провального аукциона она не могла избавиться от ощущения, что всей Москве уже известно об этой скандальной неудаче под ее руководством.

— Да понемногу, Юра, как у всех… — ответила она, обводя взглядом тесно развешанные на стенах салона картины. — Могло быть хуже. Переезжаю в новую мастерскую, наш дом отдали под реконструкцию.

— А я думал, он заколдованный! — усмехнулся хозяин. — Зови на новоселье, приду с подарком. На что ты так недобро смотришь, позволь поинтересоваться?

— Сама не знаю, — призналась Александра. — На все! Наверное, это какая-то профессиональная травма, но в последнее время мне кажется, что все картины и вещи — поддельные. Вижу, что подлинник, но какой-то червячок ворочается и кусает. Так ведь и рехнуться недолго.

— А у меня та же история! — кивнул Юрий. — Химия достигла небывалых высот. О! Покажу кое-что!

Он зашел за дубовый прилавок и скрылся за ним, присев на корточки и копаясь в ящиках. Александра тем временем рассматривала выставку под толстым стеклом витрины. Ювелирные изделия лежали отдельно. Потускневшее золото, зеленоватым оттенком выдававшее медную примесь, лишь слегка отчищенное почерневшее серебро. Серые слепые бриллианты в старомодных оправах изношенных колец. Портсигар с гербом и вмятиной на боку. Сердоликовая гемма на жидкой цепочке. Неизбежная бальная серебряная сумочка, сплетенная из ячеек. Соседняя витрина хвалилась другим набором, более скромным и причудливым. Здесь были порыжевшие лайковые перчатки на пуговицах, пенсне в кожаном потрепанном футляре, несколько полуразвернутых вееров из слоновой кости и шелка. В углу витрины, на бархатной черной доске, разместилась бижутерия советской эпохи. Барочная громоздкая роскошь и пестрота украшений, чешское стекло, русский янтарь. При взгляде на янтарную брошку в виде паука Александра невольно вздрогнула. «Я становлюсь неврастеничкой, — подумала она, переводя взгляд на витрину с хрусталем и фарфором. — Станешь тут, если тебя чуть не в глаза обвиняют в краже двух миллионов…»

— Вот, полюбуйся! — Юрий выполз из-под прилавка и положил на стекло витрины большую коробку. — Приятель на днях из Китая привез. Дорого, зараза, но оно того стоит. Для реставратора просто клад. Ну, для фальшака тоже. Аутентичные по химическому составу масляные краски девятнадцатого века. Ни один черт не отличит. Свинцовые белила, понимаешь?! Они производят свинцовые белила, запрещенные во всем мире! Любым рентгеном просвечивай, делай соскобы, проверяй! Китайцам наплевать, что люди дохнут на производстве от этого свинца, китайцев же много, да?

Телефонный звонок, раздавшийся в сумке, помешал Александре ответить. Она лишь покачала головой, доставая трубку. Звонила Бойко.

— Что у тебя? — с места в карьер спросила она.

— Лиза, ты каждый час будешь спрашивать? — не выдержав, резко ответила Александра. — Ничего. Я занимаюсь другими делами.

— Нам надо поговорить, — не смутившись, заявила собеседница.

— Что ж, говори… — Художница приподняла крышку коробки с красками, затем вовсе ее сняла, разглядывая тюбики. Юрий деликатно отошел в глубь магазина, чтобы не мешать разговору.

— Разговор не телефонный, — продолжала Бойко. — Надо встретиться.

— Не понимаю, по какому поводу, — ответила Александра, вертя в пальцах тюбик с белилами. — Со вчерашнего вечера ничего не изменилось. Мне нечего тебе предложить.

— Зато у моего клиента есть очень интересное предложение. По цене! — значительно добавила Бойко.

Александра стиснула телефон:

— Лиза… Четки пропали и не нашлись. Каким языком тебе это объяснить?!

— Ну, понятно… — после короткой паузы произнесла та. — А с этими, с аукциона, ты говорила уже?

— Говорила. Это бесполезно.

— Зачем она подписала акт сдачи-приемки? — простонала в трубке Бойко. — Хоть бы деньги получила с них…

— Лиза, это, в конце концов, не твоя забота! — Александра окончательно потеряла терпение. — Это ее проблема! И моя в том числе! Но тебя в этом списке нет!

— Ладно-ладно, — примирительным тоном отозвалась собеседница. — Просто предложение более чем интересное. И это решило бы многие проблемы, и твои, и твоей клиентки. Он прямо с ума сходит по этим четкам, понимаешь? Я никогда такого не видела. А он ведь даже в руках их не держал. Так что, если… Ну, вдруг найдете… Останетесь довольны!

Александра готовила очередную резкую отповедь, когда звякнул дверной колокольчик. Тяжелая дверь открылась, впуская в магазин двух посетительниц.

Это были Марина Алешина и Эльвира Кононова.

Нажав кнопку отбоя, Александра положила телефон в сумку и вновь склонилась над коробкой с красками, делая вид, что поглощена знакомством с достижениями китайской химической технологии. Она смутно надеялась, что ее не узнают.

Но ее, конечно, узнали. За спиной простучали каблуки Алешиной — она шла в глубь магазина, а ей навстречу устремился взволнованный хозяин.

— Мариночка Дмитриевна, прекрасны и свежи, как роза, как всегда! Счастлив видеть! Что же вы не позвонили, я мог уехать!

— А я к вам ненароком, проезжала мимо… — густой сливочный голос, тянущий слова с ленцой, сразу воссоздал перед внутренним зрением Александры весь царственный облик неприятельницы. — Думаю, надо заглянуть. Вы ведь не были на вчерашнем аукционе, продавалась коллекция Игоря Владимировича Исхакова?

— Не был, Мариночка Дмитриевна, работа, все работа, — ласково, с подхалимскими нотками отвечал Юрий. — У меня ведь семья, гнездо большое, я туда корм таскаю…

Алешина мелодично, коротко рассмеялась — словно невзначай коснулись друг друга хрустальные бокалы. «Она, должно быть, поет хорошо», — невольно подумала Александра, еще ниже склоняясь над коробкой с красками. Тем временем Алешину пригласили в служебное помещение. Она говорила и держалась как свой человек, а Юрий явно перед ней раболепствовал. «Как и все на аукционе», — думала Александра, закрывая коробку и глядя на часы. Она решила уйти не прощаясь, тем более что никаких выплат за картины не предвиделось. Очередное расстройство — хозяйка заурядных марин, одинокая пожилая женщина, живущая только тем, что удавалось продать из коллекции покойного мужа, была симпатична Александре. Ей нравились люди, которые ни на что не жалуются и молча переживают свои поражения. «Может быть, сменить магазин? Здесь эти картины примелькались». С этой мыслью художница застегнула сумку, повернулась и оказалась лицом к лицу с Эльвирой Кононовой. Оказалось, что все это время та стояла прямо у нее за спиной, чуть не дыша в затылок.

— Добрый день! — ласково произнесла Кононова. — Я так рада вас видеть!

— Здравствуйте, — недоуменно ответила Александра. Добавить было нечего, она совсем не понимала, по какой причине перекупщица бижутерии так радуется этой встрече, второй в их жизни.

— Правду говорят, Москва — город маленький, вот я вас снова встретила! — слащаво улыбаясь, продолжала Кононова, слегка подступив к Александре, так что та была вынуждена тоже податься назад, почти прижавшись к прилавку. Художницу обволокло сладкое облако — Кононова чрезмерно надушилась. Духи у нее были такие же, как улыбка, взгляд и голос, — приторные, навязчивые.

— Вы вчера так внезапно исчезли, я не успела к вам подойти, а мне так нужно было с вами поговорить! — продолжала Кононова, даря художнице простодушную детскую улыбку, очень не идущую к ее одутловатому бесцветному лицу. Бледность перекупщицы была нездорового характера, с зеленцой. — Я понимаю, конечно, у вас дела, неприятности с аукционом, мы не знакомы… Но мне хотелось вам кое-что предложить…

— Я слушаю вас, — ответила Александра, стараясь дышать пореже.

Кононова пришла в восторг от этой простой фразы. Она схватила Александру за обе руки и сжала ее пальцы в своих ладонях, прохладных, рыхлых и влажноватых. У Александры было такое ощущение, что она погрузила руки в остывшее картофельное пюре. Она высвободила пальцы, пожалуй, слишком резко и поспешно, но перекупщица словно не заметила этого. Она говорила, тягуче и слащаво, причмокивая в конце фраз, словно захлебывалась сахарным сиропом:

— Вчера был просто неудачный день! Бывают такие дни, когда ничего не следует предпринимать. Вы можете смеяться и не верить мне, дорогая, но я всегда сверяюсь с лунным календарем и ничего не планирую при убывающей луне. Особенно это касается нас, женщин… Да, вот о чем я хотела вам сказать, но вы так быстро уехали вчера… Я могу у вас купить кое-что.

— А я ничего не продаю! — Александра с трудом выбрала момент, чтобы вставить ответ.

Кононова не смутилась и продолжала тем же тоном:

— Там были очаровательные вещички, просто совершенно очаровательные! У меня много знакомых звезд, актрисы, певицы… Танцовщицы бурлеска. Вы понимаете, это совершенно особенная клиентура, им трудно угодить. У них оригинальные вкусы, высокие требования… И они не всегда знают, чего хотят. Зато я знаю!

Кононова лукаво улыбнулась, словно приглашая собеседницу разделить свою тайну.

— Вчера я видела только часть коллекции, но и она произвела на меня огромное впечатление. Каталог я просмотрела, но правду вам скажу, дорогая, он ужасный, просто ужасный.

— Я ничего не продаю, и у меня нет полномочий выступать посредником между хозяйкой коллекции и вами, — не выдержала Александра. Она отошла от прилавка, для чего Кононовой пришлось посторониться. — Извините, у меня назначена встреча. И я уже опаздываю.

— А я могу вас подвезти! — перекупщица устремилась по пятам за ней. — Куда вам будет угодно!

Александра остановилась посреди магазина, нахмурившись. Обернулась.

— А откуда вы знаете, что у меня нет машины? — спросила она, уже не скрывая неприязни.

— Ну, вы ведь наша московская легенда, — ничуть не смутилась Кононова. — Все знают, где вы живете, какие у вас принципы… И какие проблемы.

— Что вы имеете в виду? — опешила Александра.

— Да вы не скрывайте от меня ничего, дорогая, я вам желаю только добра! — Кононова с жаром прижала пухлую пятерню к пышной груди, обтянутой бордовым ангорским свитером. — А знаю только то, что знают все, ничего сверх этого! И давно хочу сказать, как я вами восхищаюсь! Такое самоотречение… Порядочность, осведомленность… Безукоризненная честность… Мне есть с кем сравнивать, поверьте! Вы — одна такая!

Лесть, даже самая грубая, преподнесенная в открытой форме самому искушенному и равнодушному к похвалам человеку, все же не теряет всех своих ядовитых свойств. Даже та похвала, которой не веришь, невольно задевает самолюбие. Александра не выдержала и улыбнулась, хотя тут же выругала себя за слабость.

— Мне очень жаль, но я в самом деле больше не имею отношения к этой коллекции. — Художница повернула голову, прислушиваясь к голосам в служебном помещении. Дверь была плотно закрыта, слов разобрать не удавалось, она лишь различала красивое контральто Алешиной. Говорила по преимуществу гостья.

— Я дам хорошую цену! — сахар в голосе Эльвиры Кононовой загустевал. — Такой цены никто не даст! Вам наобещают с три короба, а денег вы так и не увидите! Вы никого не слушайте, обо мне говорят разное, люди просто завидуют, не могут пережить, что я хорошо зарабатываю в кризис, когда никто торговать не может. Вам Лиза Бойко про меня наверняка наговорила вчера, да? Она все время вокруг вас терлась, я видела. Вы мне поверьте, это самая настоящая змея! Набила амбар барахлом и сидит на нем, как Плюшкин! Сама торговать не умеет и другим мешает! Я вам могла бы кое-что рассказать, но я не сплетница, как она!

— Послушайте… — Александра даже подняла руку, защищаясь от этого словесного потока. — Я никак не могу донести до вас информацию, что ничего не продаю и посредником не выступаю. У меня была совсем другая функция на аукционе.

Она тут же осеклась, сообразив, что переступила ту черту, где начинаются частные интересы заказчика. Кому-кому, а такой особе, как Эльвира Кононова, вовсе ни к чему было знать подробности их договора. Но та и глазом не моргнула, продолжая с еще большим напором:

— У меня нет своего магазина, да по нынешним временам это и не нужно. Знаете, конечно, сколько народу разорилось в прошлом году? А в этом? Я торгую на сетевых площадках. И поэтому некоторые замшелые личности, у которых ни одного аккаунта в Сети нет, относятся ко мне с подозрением. А между тем у меня обороты куда выше, чем у них, и я могу продать практически все что угодно. И это не обязательно дешевка, нет-нет. Кроме того…

Кононова вдруг осеклась, взглянув на дверь в служебное помещение. Александра автоматически сделала то же самое. Теперь был слышен мужской голос.

— Скажите вашей клиентке, что она получит у меня лучшие цены в Москве, — громким шепотом произнесла Кононова, заговорщицки распахивая глаза, круглые, как у совы, с короткими белесыми ресницами, изжелта-зеленоватые. — Я не плачу вперед, я беру вещи на реализацию, да мне, собственно, достаточно будет фотографий. Я сама сфотографирую и выложу в Сети. Я уж знаю, где их показать. Процент у меня совсем небольшой, я беру оборотом, а не наценкой. Мне важно продать побольше и расширить клиентскую базу. Да! Если я буду работать с постоянными клиентами, мне все-таки понадобится показывать вещь. Но я всегда даю расписку.

— Вы меня совсем не понимаете… — Александра сама не знала, отчего до сих пор слушает эту оголтелую саморекламу, но просто уйти не решалась. Что-то удерживало ее в этом магазине, до потолка набитом картинами и безделушками более чем среднего уровня. Болтовня Кононовой, ее сладкий голос и крепкий запах духов — все это странным образом ослабляло волю. «Возможно, — мелькнуло у Александры в голове, — она владеет какими-то методиками убеждения, как цыганки на вокзале, например!»

— А знаете что? — с трудом стряхнув с себя сонную одурь, воскликнула Александра. — Поговорите на эту тему с Эдгаром Штроммом!

— С кем? — внезапно изменившимся тоном спросила Кононова. Сладости в ее голосе не осталось, вопрос прозвучал отрывисто и жестко: — Это кто?

— Ну как же, вы знаете его, должно быть. Это друг покойного Исхакова и друг его дочери, которая вчера устраивала аукцион. Раньше он жил в Москве, сейчас в Германии, кажется. Тоже крупный коллекционер — янтарь, органика, старые пластики.

— Впервые слышу! — с неудовольствием отрезала Кононова. — И где мне его искать?

— Сейчас он в отъезде, но, должно быть, скоро вернется в Москву.

— Послушайте! — перекупщица вновь бросила настороженный взгляд на дверь в служебное помещение. Теперь там было тихо, и Александра также насторожилась. «Мы пытаемся услышать, что говорят они, а они, кажется, подслушивают нас!»

— Послушайте, не нужен нам никакой Штромм, или как его там. — Кононова вновь округлила глаза и зашептала еще тише: — Это все пиявки, они только присасываются к делу и задирают цены. Мне интересно договориться напрямую с хозяйкой, через вас! Там была одна штучка… Четки из оттоманского фатурана.

Последние слова она произнесла почти беззвучно, словно выдохнула. Александра сощурилась, как от яркого солнца.

— Вы интересуетесь вещами такого уровня? — спросила она, не заботясь о том, что подобная фраза звучит почти оскорбительно.

— В Сети продается и не такое, — Кононова явно была задета, но продолжала улыбаться. — Бытует мнение, что в интернете крутится одна дешевка и китайские новоделы, но это не так. У меня очень солидная база клиентов. Начальная цена на аукционе была, конечно, сильно завышена… Как, вы уходите?! Возьмите мою визитку! Можете звонить хоть ночью, я всегда отвечу!

Перекупщица мгновенно выхватила из недр своей необъятной сумки визитную карточку и чуть не силой всучила ее Александре, уже нажимавшей дверную ручку.

— Всего доброго! — Александра в сердцах рванула дверь, и воздух, ворвавшийся в душный магазин с улицы, показался ей сладким и чистым, хотя антикварный салон находился в одном из центральных переулков города, вечно забитом машинами.

Она быстро пошла в сторону метро, досадуя на себя за то, что потеряла время. «И совсем ни к чему было упоминать Штромма. И вообще, говорить о делах. Сейчас эти падальщики начнут слетаться стаями, и все ко мне!»

Визитку, которую ей навязала Кононова, художница все еще держала в руке. Остановившись, она прочитала на черной глянцевой карточке: «Эльвира Кононова. Антиквариат, винтаж, раритеты. Оценка, скупка, комиссия. Выгодные условия, надежность, анонимность!» Был указан мобильный круглосуточный телефон. Шрифт Кононова выбрала самый, по ее мнению, изысканный — золотые буквы с наклоном вправо, курсив, пышные росчерки и вензеля в стиле девятнадцатого века.

«Еще бы “яти” и “еры” добавила, и было бы совсем хорошо!» Александра поморщилась, хотела смять визитку и выбросить в урну, которая как раз случилась рядом. Но в последний момент передумала и положила визитку в бумажник. «Она знакома с Алешиной, получается, уж не знаю, зачем они друг другу, но раз ходят по делам вместе… Возможно, Кононова играет при Алешиной ту же роль, что мелкая рыбешка возле большой рыбы. Питается ее объедками и отходами жизнедеятельности. А с Алешиной я бы поговорила… Только без свидетелей». Александра не могла забыть вчерашнего выступления Алешиной на торгах. «Она сказала, что была ученицей Исхакова, но у него не было учеников, он не преподавал, а руководил лабораторией. Она утверждает, что держала в руках эти четки и делала экспертизу. Что бы вчера ни случилось с четками, это должно быть связано с аукционом. Такой ажиотаж! Стоило показать четки публике, как сразу столько желающих купить, просто из рук рвут. И вырвали-таки… Из-под носа увели. Нужно поговорить с Алешиной… Она должна знать больше, чем сказала…»

Александра оглянулась, бросила взгляд на крылечко антикварного магазина. Там было пусто. «Чего я боюсь? Вернусь, дождусь Алешину и прямо к ней обращусь. Пусть расскажет все, что ей известно о четках. Она наверняка не откажется. Мне ведь больше не к кому идти, некого спросить, если подумать. Игорь, аукционный дом — пока бесполезно. Нужно подавать заявление в полицию, возбуждать дело. Штромм? Неизвестно, где он. И ни разу не позвонил…»

Она вновь нашла в кармане куртки бакелитовый кубик, стиснула его в кулаке, словно требуя совета. «А ведь он в самом деле не звонил мне с тех пор, как улетел. Не поинтересовался тем, как прошел аукцион. Просто устранился. Ведь это странно! И оказывается, ни за что не заплатил, а ведь говорил… Штромм нужен здесь немедленно, а он, может быть, даже не знает о вчерашнем провале!»

Александра достала телефон, набрала мобильный номер Ольги. Номер не отвечал. Художница взглянула на часы. «Сколько можно спать?! Или она звонок выключила?»

Тем временем дверь антикварного магазина открылась, и на крыльце появились Марина Алешина и Эльвира Кононова. Их провожал Юрий, непрестанно улыбавшийся и кивавший, как заводная кукла. Алешина что-то бросила ему через плечо и села за руль машины, припаркованной на стоянке для сотрудников магазина. Кононова задержалась на несколько секунд, одарив провожавшего их мужчину сладкой улыбкой. Яркое весеннее солнце, освещавшее бледное лицо перекупщицы, делало эту улыбку еще более фальшивой. Машина медленно поползла вверх по переулку. Хозяин магазина постоял на крыльце, глядя ей вслед, затем, разом ссутулившись и словно сделавшись меньше ростом, исчез за дверью. В сторону Александры никто не взглянул.

Внезапно решившись, она быстрым шагом направилась к магазину. Рванула дверь, вошла и с места в карьер обратилась к удивленному хозяину:

— Это опять я, Юр. Ты не мог бы мне дать телефон Алешиной?

— Марины Дмитриевны? — опешил тот.

— Да, Марины Дмитриевны. Жаль, что я не дождалась ее, вспомнила только что, у меня к ней есть срочное дело. Надеюсь, ее номер — не тайна?

— Нет, конечно, я дам ее телефон. Я же тебя сто лет знаю… — пробормотал тот, явно не зная, на что решиться. — Только не говори ей, пожалуйста, от кого получила номер! Ну, просто так. Мало ли, как она к этому отнесется.

— Разумеется, не скажу, — заверила его Александра.

Получив телефон, который хозяин по памяти нацарапал на листке из блокнота, Александра поблагодарила, бросила последний взгляд на марины, твердо решив на днях их забрать и пристроить в другой магазин…

— Странно, — внезапно произнес Юрий, тихо, будто про себя. И тут же осекся.

— Странно? — подняла брови Александра. — Что странно?

— Да ничего совершенно, так, — он махнул рукой. — Просто ты попросила у меня телефон Алешиной, а она перед уходом попросила твой. Я дал. Ничего?

— Ничего… — медленно проговорила она, чувствуя, как магазин, со всеми его полками и стеллажами, картинами, вазами и статуэтками, слегка повернулся вокруг нее. У Александры закружилась голова, и она оперлась о прилавок.

— Что с тобой? — испуганно спросил мужчина. — Ты бы себя видела… Такая бледная!

— Нет, все хорошо, — ответила она, с благодарностью принимая поднесенный ей стаканчик с водой. — Просто устаю в последнее время. Дела, переезд. Так ты приходи на новоселье!

И Юрий заверил ее, что придет обязательно.

Глава 8

Погода испортилась к вечеру. Ясное, омытое ночным ливнем утро сменил светлый, почти летний день. Но ближе к сумеркам к северо-запада начал подходить грозовой фронт. Небо на горизонте потемнело, стали налетать резкие порывы холодного ветра. Александра, весь день бегавшая по делам, то и дело поглядывала на сизо-багровое предзакатное небо. Вчера она не взяла зонт, отправляясь с Ольгой за город, а сегодня ей еще не довелось побывать дома.

День был неудачным — художница всерьез опасалась, что началась одна из тех черных полос невезения, которые преследовали ее всю жизнь. После магазина Юрия она посетила еще два салона, где были выставлены вещи ее клиентов. В первом ей пришлось забрать с комиссии две пары карманных часов начала двадцатого века и прекрасно сохранившийся большой морской цейсовский бинокль в кожаном футляре.

— Невозможно дольше держать, — заявила ей владелица антикварного салона. — За два месяца никто ни разу не интересовался, а место на витрине они занимают. Вы мне лучше принесите знаете что? Советские часики, годов тридцатых — пятидесятых. Я вам сразу же деньги отдам. Это сейчас в тренде.

Когда-то Александру раздражали хозяева салонов и магазинов, которые соглашались брать на реализацию только определенные вещи. Со временем она поняла, что эмоции и личные предпочтения тут ни при чем. С точки зрения законов рынка они были абсолютно правы. Мода на антиквариат и винтаж менялась так же стремительно, как любая другая мода. Вчера был в моде русский модерн и французский ампир, сегодня — арт-нуво и калифорнийский хай-тек шестидесятых годов. То, что продавалось вчера, никому не нравилось сегодня.

Во втором салоне было и того хуже. Он закрылся, хозяева, муж с женой, исчезли, не оставив координат, их телефоны не отвечали. В помещении шел ремонт. Александра битый час просидела в кафе с чашкой капучино и телефоном, пока не выяснила через общих знакомых, что этот бизнес ликвидирован, хозяева уехали за границу на постоянное место жительства, а непроданные вещи отправили на хранение на какой-то никому не известный склад.

— Я узнаю для тебя, Саша, куда они все отвезли! — пообещал художнице реставратор, с которым они вместе учились в Питере, в Академии живописи, скульптуры и архитектуры. — Не беспокойся, эти ребята не жулики, нормальные люди. Просто нет больше смысла вести этот бизнес, салон им обходился больше, чем они выручали. Торговли нет. Продается только всякая дешевая дрянь. Знаешь старую китайскую поговорку? «Вещь нужную не так легко продать// Дерьмо же раскупают нарасхват!»

— И не говори, — нервничая, ответила Александра. — Узнай, пожалуйста, мне ведь нужно отчитаться перед клиентом. Он и так звонит каждые три дня, спрашивает, продалось, не продалось.

— Что там было?

— Да фарфор… ЛФЗ.

— Этого добра сейчас битком, настоящего и поддельного. Узнаю, не переживай.

…Но она, конечно, переживала, тем сильнее, что за весь день Ольга так и не взяла трубку. Александра строила разные предположения: Ольга уехала и забыла телефон дома, Ольга всерьез восприняла гнусную версию Полтавского, что Александра может быть причастна к краже четок, и не желает с ней говорить. Наконец Александра не выдержала и набрала номер отставного полковника. Тот ответил сразу.

— Николай Сергеевич, это Александра, Саша, вы меня утром отвозили в Москву, — торопливо заговорила художница, прижимая телефон к уху. Она шла к метро, надеясь успеть вернуться в мастерскую до грозы. Резко стемнело, тучи заволокли уже все небо, оно стало низким, словно опустилось на крыши домов. И ярче, теплее горели в сумерках огни светофоров, алые подфарники машин, запрудивших перекрестки, рекламные щиты и вывески магазинов.

— Я вас слушаю, Саша, что-то случилось? — ответил полковник. — Я еще в Москве, если надо, подъеду, куда скажете.

— Так вы в Москве… — протянула Александра. Ее сердце отчего-то сильно заколотилось. Она остановилась у пешеходного перехода, отсутствующим взглядом провожая поток людей, идущих через «зебру». Только когда машины вновь тронулись, она поняла, что забыла перейти улицу.

Собеседник встревожился:

— Да, в Москве, а в чем дело?