Дарья Донцова
Прежде чем начать это повествование о «деле Фершо», будет, вероятно, небесполезно напомнить его основные приметы. Впрочем, читатель обнаружит далее лишь ссылки на интересующие нас в той или иной степени кризисные события, но ссылки эти дают материал для написания многотомной истории.
– Еще раз поздравляю, – сказала я, – позвони, когда чай заваришь, давно торт не ела.
Нас могут упрекнуть за то, что само дело не раскрыто во всей его полноте и сложности. Но мы к этому и не стремились, отдав предпочтение описанию определенного периода в жизни Дьедонне Фершо, периода, который иные могут посчитать и не самым интересным в его насыщенной драматическими событиями жизни.
В самом же «деле Фершо», опираясь на документы судебного следствия, мы резюмируем лишь наиболее важные события.
Но сразу встретиться нам не удалось. Бедняжку Свету тошнило все девять месяцев, рожать ее отправили за границу. Мы с Федором и Ольгой Гавриловной часто общались по телефону, но встретились, когда Катя уже бегала по дому, который ее отец только-только построил. Мухин устроил новоселье, на которое позвал только очень близких друзей. Хорошо помню, как вошла в особняк, увидела крохотную девочку, еле-еле стоявшую на ножках, и восхитилась:
– Ой, какая хорошенькая! Катюша просто Дюймовочка.
3 марта 1895 года пароход «Аквитания» компании Объединенных перевозок в числе других пассажиров высадил в порту Матади в Бельгийском Конго братьев Фершо — Дьедонне и Эмиля.
Произнеся последние слова, я испугалась, что совершила бестактность. По моим подсчетам, Кате исполнилось два года и несколько месяцев. А малышка, которая вызвала у меня восторг, выглядела на год. И она агукала, никаких членораздельных слов не произносила. Вероятно, у Кати проблемы развития, и мои глупые слова про Дюймовочку ранили членов семьи.
Эмиль Фершо погрузился в Бордо на борт судна с билетом третьего класса. Иначе обстояло дело с его братом Дьедонне, чьи дальнейшие приключения станут поводом для многочисленных пересудов на всем протяжении пути, принудив добрейшего капитана Бере принять непростое решение.
Спустя три дня после отплытия из Бордо Эмиль Фершо настойчиво попросил разговора с капитаном.
– Это Ниночка, она младше Катюши, – рассмеялась Ольга Гавриловна, – дочь Лены, сестры Светланы, она теперь с нами живет.
Бледный как полотно, он признался ему, что из-за отсутствия денег они с братом решили совершить поездку с одним билетом. В то время как младший, Эмиль, занял положенную ему каюту, Дьедонне собирался прятаться на борту и должен был каждый день получать от брата часть его пищи.
Потом она понизила голос:
Еще до отплытия, слоняясь по набережным Бордо, они выбрали на верхней палубе в качестве тайника спасательную лодку, неизменно зачехленную плотным брезентом. Но Дьедонне Фершо не удалось незамеченным пробраться на палубу — ему помешали сновавшие туда-сюда матросы. Тогда он проник — полагая, что ненадолго, — в носовой трюм. Его брат видел, как матросы задраили это помещение.
В течение трех дней Эмиль Фершо тщетно пытался попасть в трюм. Он даже обратился за помощью к стюарду, но тот не смог ему ничем помочь.
– Не спрашивай, Бога ради, где ее муж. Подонок бросил жену из-за любовницы. Носит же земля таких мерзавцев.
В конце концов Дьедонне был обнаружен в трюме.
Обессиленный тремя днями вынужденного поста, он тем не менее резво бросился наутек, пытаясь спрятаться за тюками с грузом, так что, по рассказам третьего помощника капитана, за ним, словно за диким котом, пришлось организовать форменную охоту.
А с течением времени Лена почему-то стала говорить, что забеременела и родила Нину до того, как Света встретила Федора. Весьма странное заявление, если учесть, что Катя старше двоюродной сестры. Сначала у меня сложилось впечатление, что Елена никогда не была замужем, дочь ее появилась на свет вследствие недолгой любовной связи уже после свадьбы Светы. Я думала, что отец малышки кто-то из многочисленных приятелей Феди, женатый мужчина. Елена не хотела прослыть дамой легкого поведения, вот и выдумала историю про раннее замужество и все остальное. Так кто отец Нины? В ее метрику вписан Николай Семенович Кожухов, бывший муж Лены. Да, да, тот самый, что изменил ей и ушел к другой бабе. Как это получилось? Пара снова сошлась? Елена простила Колю? Или у них неожиданно на время возобновились интимные отношения? Ответ опять же мне неизвестен. Когда Ниночка пошла в школу, стала задавать вопросы про папу. И ей объяснили, что он бросил маму через некоторое время после появления на свет дочери. Ушел к другой. Точка. Остальные подробности не сообщили. Что да как случилось у Лены с Николаем, известно лишь им двоим. Вероятно, полными сведениями по этому вопросу владеет Ольга Гавриловна. Но она ни с кем сию тему не обсуждает.
Из документов следовало, что Дьедонне Фершо родился в Бордо 13 феврале 1872 года от некоей Эжени Дамине супруги Фершо, прислуги. Дьедонне Фершо, которому, стало быть, исполнилось 23 года, служил кровельщиком на верфях Сен-Назера, а его брат Эмиль был приказчиком бакалейщика в Бордо. Старший брат уже отслужил в армии в саперных частях, а младший был уволен вчистую по причине слабых легких.
У Кати сейчас на глазах черные очки, она видит отца только в мрачном свете. Но на самом деле Федя добрый, сострадательный человек, он заботится о матери, жене, ее сестре и Нине. Поселил Лену с дочерью рядом и полностью их обеспечивает. Да, вы можете воскликнуть:
На совещании, которое провели в Матади капитан Бере, представитель компании и капитан порта, эти господа решили в конце концов передать обоих правонарушителей тогдашнему мерному комиссару полиции, уроженцу Антверпена, по имени Рульс, поставив того в весьма затруднительное положение. Дело в том, что город Матади только начал отстраиваться и не располагал ни тюрьмой, ни арестным домом. Посему оба брата без сопровождения были отправлены в Леопольдвиль с письмом комиссара королевскому прокурору.
– Для простого человека оплата полного пансиона, гимназии, покупка дорогого автомобиля и всего прочего для сестры жены и ее ребенка – тяжкое финансовое бремя.
Вопреки всем ожиданиям, они действительно позвонили в дверь этого господина, который возмутился, что они досаждают ему, бельгийскому чиновнику, в то время как Французское Коню находится по другую сторону реки.
В Браззавиле мало кто встречал обоих Фершо в течение тех нескольких дней, что они стояли на пансионе у грека по имени Леонидис.
Но для Федора, чье состояние исчисляется цифрой с многими нулями, это ерунда. Может, это и так, но Мухин вовсе не обязан содержать Елену и Нину. И уж тем более пристраивать к своему особняку просторный коттедж для них, обувать, одевать сестру жены и ее дочь. У девочки есть родной отец, но тот никак не присутствует в жизни ребенка.
А год спустя их можно было обнаружить уже далеко в верховьях реки в районе Болобо и Гамбома, где они вместе с другими стремились проникнуть в глубь девственного леса в поисках каучуконосов.
Следуя дальше вверх по течению реки, братья Фершо добрались до обширного района болот и лесов, окружающих притоки Убанги и Конго. Это была огромная перегретая впадина, где, как говорили жители колоний, сухим сезоном называют то время года, когда выпадает дождей меньше, чем когда они идут круглый год, и люди живут в условиях постоянной влажности. Лишь в редкие часы дня солнцу удается пробиться здесь сквозь плотные слои облаков. Но зато ему никогда не удавалось это сделать сквозь куда более плотные кроны деревьев.
Да, Федор строг с Катей, порой перегибает палку. Работать каждое воскресенье в хосписе, на мой взгляд, – это чересчур. Понятно, что отец, весьма щедрый благотворитель, хочет воспитать у дочери сострадание, но если насильно заставлять кого-то творить добро, можно получить обратный результат. Увы, судя по беседе, которую я случайно услышала, Катя ненавидит отца. Однако она отличная актриса, до появления гувернантки Екатерина говорила, как ей тошно праздновать день рождения папы. Но едва на горизонте возникла Лариса, ее старшая воспитанница стала прыгать от радости и весьма убедительно изобразила, как ей хочется поскорей примерить платье. Агрессия Кати по отношению к отцу меня не испугала. Случается, что подростки злятся на старших, считают, что родители идиоты, ничего в жизни не понимают, заставляют их учиться, не дают им денег вволю, не покупают модную одежду. И вообще никто ее, бедную, не любит, не уважает, не понимает ее глубоких страданий. Подобные эмоции с той или иной остротой переживало большинство из нас. Но основная масса подростков открыто скандалят с родителями, высказывают им в лицо все, что о них думают, хамят, потом убегают к друзьям. Часа через два грубияны вползают домой в слезах и кидаются маме-папе-бабушке на шею со словами:
В здешних лесах грибы росли, как кустарники, а кустарники напоминали многолетние дубы.
О том времени, когда оба брата, двигаясь вверх по течению, упорно стремились опередить своих конкурентов, Дьедонне Фершо однажды скажет: «Главное заключалось в том, чтобы достичь какого-то места первыми».
– Я тебя люблю! Прости меня!
Достичь, обосноваться, стать хозяевами.
В 1900-м, в год всемирной выставки, Эмиль Фершо высадился во Франции, на сей раз проделав путь в каюте второго класса. В течение нескольких месяцев его можно было встретить в конторах всех тогдашних заимодавцев.
Старшему поколению надо набраться терпения, вспомнить себя, любимого, лет эдак в тринадцать и не принимать близко к сердцу несправедливые слова, которые слетают с языка обожаемого чада. Все уладится, просто возраст такой. Не надо обижаться на подростка, он подчас сам себе не рад. Но Катя-то ведет себя иначе! Она не фонтанирует негодованием в присутствии старших, наоборот, умело изображает послушную любящую дочь, отлично учится. Екатерина отъявленная лицемерка, и это пугает. Девочка ее возраста обычно закатывает скандалы с припевом:
Когда он выехал обратно, по-прежнему через Матади и Браззавиль, «Коколу» (Колониальное отделение Убанги), акционерная компания с уставным капиталом двести тысяч франков, была зарегистрирована по всем правилам в соответствующих коммерческих реестрах.
В 1910 году «Коколу» насчитывала на побережье Убанги, на реках Нгоко, Алима и вообще всех рек в дельте Убанги четыре десятка факторий, собиравших каучук и добывавших кокосовый орех и касторовое масло, поставляя туземцам взамен европейские товары.
– Никто меня не любит. Я страшная, жирная, никому не нужная!
В тот год братья Фершо купили у обанкротившейся бельгийской компании винтовой корабль «Коколу I», который стал выполнять рейсы между Браззавилем и верховьем реки.
А через полчаса меняет поведение, обнимает маму, клянется ей в вечной любви. Но Катюша ведет себя, как взрослая женщина, ради достижения своей цели она готова терпеть все унижения от близких. Вот это мне больше всего не нравится.
Тогда, также по случаю, Дьедонне Фершо обзавелся моторной плоскодонкой, превратившейся в его личную резиденцию. Если его брат Эмиль, обосновавшись в Бразза и заняв там видное положение, осуществлял торговые операции с Европой, Фершо-старший продолжал вести жизнь, мало чем отличную от той, которую он вел в начале своей карьеры, то есть переезжая от одной фактории к другой, забираясь в своей жужжащей, как слепень, моторке в любую заводь.
Никто не встречал его более в Браззавиле, где он в самом начале так незаметно прожил несколько дней.
Глава четвертая
О нем уже стали складываться легенды. Было известно, что он потерял ногу, когда на второй год оказался один с братом в гуще лесов. Известно было также, что, презирая огнестрельное оружие, Дьедонне Фершо неизменно носил с собой несколько динамитных шашек.
Именно в Бельгийском Конго, которое лишь рекой отделено от Французского и вотчины братьев Фершо, стала известна история с тремя неграми. Было ли это на самом деле? По рассказам одного негра-паини, укрывшегося в Кокийавиле, одноногий белый умел напускать порчу на негров, и те разлетались на части.
День рождения Федора справляли, как всегда, с размахом. В доме, который специально построили для приема гостей, в огромном зале накрыли стол. Спиртное лилось рекой, еды было немерено. Все шло по заведенному порядку. Охрана быстро утаскивала куда-то букеты и подарки. Цветы, уже в вазах, потом приносили в зал и ставили у стен. За работой помощников зорким глазом следила управляющая Майя Сергеевна Петрова, моя близкая подруга.
По правде говоря, это мало кого удивило и взволновало. Когда же в одном из браззавильских кружков Эмиля Фершо спросили об этом, он не стал ничего отрицать, поведав, что его брат, оказавшись в лесу с носильщиками, вознамерившимися бросить его одного без продовольствия, разгадал их намерения, кинул в зачинщиков шашку с динамитом, и трое туземцев погибли.
В суд это дело передано не было.
Майя – яркий пример того, как на грядке горя может вырасти сладкий плод успеха. Когда-то мы с Петровой работали в одном вузе. Я попала в третьесортное учебное заведение по причине отсутствия влиятельных родственников. Никто не мог замолвить за меня словечка, когда я получила диплом. Поэтому мне пришлось идти туда, куда распределили. Повезло мне лишь в одном, меня не отправили в обязательном порядке в районы Сибири или Дальнего Востока. Впрочем, мне не хотелось обучать детей французскому языку и в глухом углу Подмосковья, эдак километров за сто пятьдесят от улицы Кирова, где мы тогда жили с бабушкой. Теперь улице вернули ее прежнее название – Мясницкая. Но тут подсуетилась бабуля Афанасия Константиновна. Предприняв героические усилия, она раздобыла справку, по прочтении которой хотелось рыдать в голос от жалости. В ней сообщалось, что Дарья Васильева, круглая сирота, имеет всего одну родственницу-пенсионерку, очень больную женщину. Далее шел перечень недугов бодрой и здоровой Афанасии Константиновны. Каким образом моя бабуля, которая всегда выглядела лет на пятнадцать младше своего возраста и вела себя как молодая женщина, ухитрилась получить сей документ со всеми печатями? Она вошла в кабинет доктора, поставила на стол матерчатую сумку и произнесла:
По мере того как росли цены на пальмовое масло, возрастало и значение «Коколу». К первому судну прибавились многие другие разного тоннажа. Так появился и «Коколу XX», построенный специально на верфях Сен-Назера и перевезенный по частям в Матади. На Фершо работали несколько сот белых — как в отделениях компании, так и в Бразза.
К тому времени относится и другая традиция — утверждать, что братья Фершо хуже других хозяев оплачивают труд своих служащих. На что занимавшийся внешней торговлей Эмиль отвечал:
– А это вам!
— Мы действительно выплачиваем им скромную ставку. Но они могут заработать куда больше, если станут вкладчиками, получая проценты с доходов.
— К сожалению, — возражали за его спиной, — никто и никогда не получал этих процентов. На то и существует Дьедонне Фершо!
В те годы про видеонаблюдение и не слышали, камер нигде не было, поэтому терапевт смело открыла торбу и увидела щедрое подношение: банку растворимого индийского кофе, палку салями, банки маринованных огурчиков, зеленого горошка, помидоров в собственном соку – все производства Венгрии. Кроме того: шпроты из Прибалтики, плавленый сыр «Виола» аж из капиталистической Финляндии, и в качестве апофеоза – мохеровый шарф из ГДР. Вот увидев все это, доктор немедленно вписала в справку о состоянии здоровья бабули все хронические болезни, о которых узнала во время учебы. К справке прилагалось мое заявление, в котором я просила распределить меня куда угодно в столице, потому что, если я уеду куда Макар телят не гонял, то Афанасия Константиновна умрет от голода, поскольку я ее единственная кормилица. Если учесть, что тогда бабуля нелегально работала в трех местах, а Дашенька-балбеска получала только стипендию, которую с энтузиазмом тратила на себя, любимую, то становится понятно – заявление, представленное студенткой пятого курса Васильевой в деканат, являлось наглой ложью. Но оно вкупе со справкой сработало. Я осталась в Москве и получила направление в самый убогий вуз столицы.
Все эго позднее, совсем в иной атмосфере — в Париже, — послужило поводом для страстной полемики. Многие газеты писали о Дьедонне как об «акуле», и называли его также «Убангийским сатрапом».
Дьедонне Фершо попрекали не только тем, что у него в каждой деревне было по несколько жен из числа туземок — что, похоже, соответствовало истине, — но еще в большей степени тем, что он склонял к сожительству жен своих служащих.
Вступительные экзамены у нас начинались тогда, когда они везде уже завершались. Кто поступал туда, где я прослужила не один год? А те, кто «провалился» в МГУ, иняз и другие престижные вузы.
Короче говоря, по мере того как росло его состояние, репутация Дьедонне Фершо становилась все более сомнительной.
Хотели ли братья Фершо устранить первых финансистов, которые позволили им основать «Коколу»?
Во всяком случае, уже в 1913 году они открыли первый филиал для разработки пород черного дерева и окуме и почти тотчас — компанию по разведению каучуконосов.
На кафедре я познакомилась с Майей, которая оказалась старше меня на два года. Разница в возрасте была не заметна, нас отдаляло друг от друга социальное положение. У Майи были богатые родители, которые души не чаяли в дочке. Почему папа-генерал не смог устроить дочь в престижный вуз? В течение года после получения диплома Майя шесть раз меняла место работы, нигде более месяца-полутора она не задерживалась. Почему? Майя не понимала, как это – приехать на работу к десяти. Это ж надо встать в восемь! Ужас! Подняться в несусветную рань? Ради чего? Зарплаты? Ржавые копейки! Папа и мама всегда дадут ей столько денег, сколько она пожелает! Сидеть по шесть-семь часов на кафедре тоскливо. Студенты тупые. А коллеги плохо одеты, они мерзко пахнут! И в буфете фууу! А в туалет лучше не заглядывать.
В 1915 году, во время войны, финансовый вес братьев Фершо возрос еще больше, позволив Эмилю Фершо покинуть Браззавиль и поселиться в Париже.
Когда я устроилась педагогом в вуз, Майя там работала две недели. Она окинула меня оценивающим взглядом, отвернулась и постаралась общаться со мной как можно реже.
За двадцать лет его старший брат лишь однажды совершил поездку в Европу. Будучи уже очень богат, он проделал путь на борту грузового судна и высадился в Дюнкерке. Поговаривали, что поездка была предпринята для ухода за культей, из-за которой он очень страдал. Но в колониальных кругах Парижа, где имя его уже стало известно, Фершо так и не появился.
Разочаровала ли его эта поездка? Так или иначе, но в течение еще двадцати лет он ни разу не покинул своих лесов и болот в Убанги.
Спустя некоторое время она исчезла примерно на месяц, затем вернулась. Конечно же, окружающие мигом узнали правду о том, что генерал не оформлял брак с матерью Майи. У него была законная супруга, которая ему заявила:
– Живи с кем и где хочешь. Развода тебе я не дам.
Даже роясь в архивах Дворца правосудия в многотомном «деле Фершо», точнее — в «деле братьев Фершо», трудно установить, в результате чего против них было начато судебное разбирательство.
Еще в 1934 году оба Фершо — и тот, что жил в Париже и которого все знали, и другой, легендарный Фершо с мо горки — оставались весьма могущественными лицами. Их состояние исчислялось в несколько сот миллионов франков, иные даже называли миллиард.
Отец Майи более тридцати лет состоял в гражданском союзе с ее матерью. Почему он не оформил отношения как положено? Вопрос не ко мне. Наверное, генерал и подумать не мог, что после его неожиданной смерти в кооперативной квартире, которую он купил, появится законная жена и начнет выгонять Анну Ивановну с дочерью. Гражданская супруга решила, что у нее нет никаких прав на имущество, и ударилась в панику. Ей бы не рыдать, а нанять адвоката. Но вдова, которая много лет просидела за спиной супруга, не умела решать проблемы, она поступила иначе: дождалась отъезда Майи на работу и выбросилась из окна. Со дня похорон отца не прошло и недели, когда Петрова потеряла и мать.
По всей видимости, такое огромное состояние не могло быть нажито только честным путем. Закон есть закон, но в дела человека, достигшего определенного социального положения, правосудие сует нос только в случае крайней необходимости.
Была ли возможность забыть злосчастную историю с тремя неграми, от которой оба брата, впрочем, никак не отпирались? Конечно, нет. Она стала легендой, и в кругах Браззавиля пораженным новичкам рассказывали о ней как о подвиге героической эпохи завоевания Африки.
Месяца через три после всех этих событий я ушла с работы часов в восемь, добежала до метро, стала рыться в сумке в поисках кошелька и чуть не зарыдала. Он остался в рабочем столе. Делать нечего, я побежала в институт и обнаружила на кафедре на диване… Майю. Мое удивление зашкалило за все пределы, я спросила:
Было ли ведомо в высших сферах, что братья Фершо нарушали законы о компаниях, о коммерческих сделках, даже простые таможенные правила — при всей видимости их соблюдения? Подтвердились ли сведения, что многочисленные их концессии приносили тайные доходы?
– Почему ты не идешь домой?
В это трудно поверить, и в нашумевшем интервью мэтра Франсуа Мореля, бывшего поверенного в делах, ставшего затем советником Дьедонне Фершо, говорилось:
«Если крупные компании станут следовать морали, которую исповедуют простые смертные, у нас не будет ни банков, ни заводов, ни универмагов. Так что не смешите меня, господа, такой внезапной вспышкой порядочности.
Петрова разрыдалась, призналась, что законная супруга отца выкинула ее из родительского дома, разрешила взять только самое необходимое. Денег у Майи нет, жить ей негде.
Скажем прямо: братья Фершо, с которыми до сих пор удавалось договориться, стали слишком могущественны и мешают другим сильным мира сего. Тут, стало быть, вступают в силу законы джунглей. Поэтому, Бога ради, не говорите мне ни о законе, ни об общественной морали».
Я привела ее к себе. Моя подруга Наташа тогда уже вышла замуж за француза и улетела в Париж[2]. Комната, где она жила, пустовала, мы прожили с Майей вместе около года, потом она нанялась домработницей с проживанием в богатый дом к известному режиссеру и его жене-актрисе.
Так или иначе, но в апреле 1934 года против братьев Фершо по настоянию Гастона Аронделя, колониального инспектора второго класса, было начато следствие.
Я отговаривала подругу.
Стал ли сей Арондель, личность весьма малозначительная, но которого описывают как очень самонадеянного человека, лишь инструментом в чьих-то руках?
Вполне возможно. Возможно также, что он действовал в отместку Дьедонне Фершо за свое оскорбленное самолюбие.
– У тебя высшее образование. Лучше поищи место преподавателя в другом вузе.
Но маловероятно, чтобы подобный шумный скандал был вызван лишь протоколом, составленным бригадиром жандармерии небольшого лесного участка. В нем шла речь о кокосовом молоке и обвесе. По распоряжению Аронделя были арестованы весы и товар, а ничего не понимавших в этом деле туземцев заставили поставить кресты под составленным протоколом.
Сам Дьедонне Фершо вел себя заносчиво и, по рассказам, решил не уступать этому Аронделю, которого называл не иначе, как задиристой мошкой. Он, впрочем, не стал отрицать:
– Нет, меня тошнит от студентов, вбивать в чужие головы знания – это не мое, – отрезала та, – хозяева положили мне большой оклад. Жить буду отдельно. Над гаражом у них есть квартира для прислуги. Педагог из меня, как из тебя физик-ядерщик, коллеги меня бесят. Хочу кардинально изменить свою жизнь.
— Все годы, что существуют колонии, все отделения покупали кокосовое молоко так, как это делаю я. Сами негры удивились бы, если бы мои килограммы стали вдруг настоящими килограммами.
С тех пор Арондель и начал всячески придираться к колоссу Фершо. За всеми их торговыми операциями было установлено наблюдение. Жандармы, таможенники, налоговые инспекторы появлялись в тот самый момент, когда можно было обнаружить нарушение правил.
И Майе это удалось. Лет через пять ее переманила к себе семья богатого композитора. На удивление, у Петровой обнаружился талант к ведению домашнего хозяйства. Она научилась великолепно готовить. Со временем Майя открыла одно из первых агентств по найму прислуги и преуспела. Сама она теперь соглашается работать на кого-нибудь исключительно за громадные деньги, но Майя полностью их оправдывает. Петрова приезжает на работу к шести утра, уезжает поздно вечером, набирает штат горничных, наводит везде порядок, подыскивает грамотного управляющего и уходит, но никогда не бросает тех, у кого служила. Когда у ее бывших хозяев случается некое масштабное событие, например, наплыв орды гостей, Майя тут как тут, твердой рукой рулит всеми делами. Федор был одним из ее первых клиентов, и на всех днях рождения Мухина командует прислугой Майя. Она замужем, ее супруг тихий, молчаливый профессор, в семье двое детей.
От служащих требовали, чтобы они свидетельствовали против своих хозяев.
Наконец, администратор второго класса неизвестно где обнаружил паини, выдававшего себя за сына одной из жертв Фершо; паини подал жалобу, которая и была принята к дознанию спустя двадцать пять лет после происшествия.
Однажды, лет пять назад, Майя сказала мне:
С удивительной синхронностью, дававшей основания видеть в Аронделе инструмент чьей-то злой воли, некоторые акционеры, связанные с Фершо, выбрали именно этот момент, чтобы потребовать отчета о деятельности компании, и подали свои жалобы.
В Габоне Дьедонне держался крепко, выказывая Аронделю лишь свое презрительное безразличие.
– Как это ни ужасно звучит, но то, что я потеряла почти одновременно обоих родителей, пошло мне во благо. Проживи мама и папа подольше, их избалованная дочурка могла бы элементарно спиться. Ничего, кроме вечеринок, меня тогда не интересовало.
— Вам достаточно обратиться к нему с какой-нибудь просьбой, и он окажется у вас в кармане, — говорили ему.
Вероятно. Во всяком случае, эго было возможно.
Майя – пример того, что непрестижной работы не существует, на любом поприще можно добиться успеха, стать незаменимым, прекрасно зарабатывать.
Находившийся в Париже Эмиль Фершо защищался, приглашая к себе видных деятелей финансового и политического мира.
Светский человек, живущий на широкую ногу, открытым домом, он стал особо охотиться за министрами, депутатами, редакторами газет. Он зазывал их к себе в замок или в особняк на авеню Гош.
Я стала наблюдать за окружающими. Народу в зале слегка поубавилось, не все дождались вывоза роскошного многоярусного торта и подачи других десертов. Но все равно людей было много. На сцене надрывался какой-то певец, на танцполе плясали те, у кого хватало на это сил. Нины и Кати я не видела, возможно, девочек отправили спать. Елена и Света сидели за столом и мирно беседовали, старшая сестра ела мороженое, младшая ничем не лакомилась. К ним подошла Ольга Гавриловна, она держала в руке тарелку с огромным куском бисквита. Мать именинника поставила торт перед Леной и заговорила, размахивая руками. Я не слышала слов, но по жестикуляции матери Федора поняла, что она предлагает Лене угоститься. Та вежливо улыбалась, но, похоже, не испытывала ни малейшего желания даже смотреть на торт. Ольга продолжала настаивать. Лена взяла ложку, отковырнула кусочек и начала жевать, в какой-то момент она перехватила мой взгляд и что-то произнесла. Пожилая дама обернулась, я помахала ей рукой, Ольга Гавриловна направилась в мою сторону. Лена, прижав руки к груди, мне кивала. Она определенно хотела, чтобы я задержала свекровь Светланы.
Ограничился ли он этим? Или, может быть, оказал финансовую поддержку при переизбрании некоторым депутатам? А может, помог своими средствами влиятельным персонам — точно так же, как действовал, приобретая некоторые концессии?
Во всяком случае, в течение года ни того, ни другого Фершо не беспокоили. Казалось, битва была выиграна, когда внезапно заговорили о предстоящем аресте Дьедонне.
– Как тебе торт? – спросила Ольга Гавриловна, садясь напротив меня.
В мае 1935 года он высадился во Франции, чтобы себя защитить. Никто не был уведомлен о его приезде. Никто не имел возможности сфотографировать его в течение недельного пребывания в Париже, где этот миллиардер жил в скромном отеле Латинского квартала.
Фотографы еще следили за особняком на авеню Юш, когда он уже оказался в Кане. Там состоялась его встреча с мэтром Франсуа Морелем, бывшим поверенным в делах, продажной и хитрой бес шей, с которым он познакомился в Габоне и чей изворотливый ум весьма ценил.
– Ничего вкуснее не ела, – соврала я, не собираясь даже приближаться к десерту.