Симон заметил в этой свалке несколько сильных препаратов, но понял, что с таким запозданием давать их Минне нельзя. Мельчайшая доза этих веществ оставит след в крови и сведет к нулю все ее старания выглядеть clean[154]. Им придется, наоборот, позволить ее мозгу плыть всю ночь по течению — и ждать, пока безумие не исчерпает само себя до полного исчезновения. Все, что он мог сделать, — это удовлетворить ее физиологические потребности.

Прежде всего, восполнить нехватку жидкости в организме. В другом шкафу он отыскал калий, магнезию и какие-то витамины. Нашел также шприцы, катетеры и флаконы, из которых можно было соорудить импровизированную капельницу.

С полными руками он вернулся в спальню и нашел Минну в еще более тяжелом состоянии. Скорость развития приступа была поразительной.

— Помоги мне! — прорычал Бивен, пытаясь совладать с бьющейся на кровати Минной.

Симон сгрузил свою поклажу, снял пиджак и схватил запястья молодой женщины; ее дыхание, пот, слезы — все воняло алкоголем. Яд просачивался через мельчайшие поры кожи. Отрава пропитала простыни, одежду, ее волосы.

Он с трудом удерживал ее, пока она между двумя воплями вставляла ругательства, мольбы и стоны. Эта близость — не с самой Минной, а с тем монстром, которого она скрывала в себе, — казалась ему непристойной.

Бивен вернулся с поясами от пеньюаров и платьев, с ремнями от чемоданов… Он принялся привязывать запястья и щиколотки Минны к прутьям кровати. Наконец-то Симон смог ослабить хватку — Минну по-прежнему сотрясали спазмы.

Приступ, конечно, скоро закончится. Завтра утром она придет в себя. Начнется битва с абстиненцией… если Минна сумеет выдержать. Симон не испытывал особого оптимизма. Он был уверен: стоит ей завершить обследование в «Лебенсборн», и малышка фон Хассель примется закладывать с новой силой.

Ее обследование в «Лебенсборн»… Даже сами слова казались ему абсурдными. Он не мог себе представить, как эта маленькая тощая брюнетка явится в стопроцентно арийскую клинику и потребует себе производителя, как просят выписать рецепт. А потом? Придется ли ей спать с офицером СС? И все это ради того, чтобы порыться в двух-трех ящиках в регистратуре медицинского заведения?

Симон снова отправился в ванную. Вымыл руки и лицо, постарался стереть следы рвоты с галстука — тщетно. Все это напомнило ему: отныне у него один-единственный костюм, тот, что на нем, и у него больше нет дома.

Он вернулся в спальню и увидел, как Бивен водит махровым полотенцем под спиной Минны. По всей видимости, она снова помочилась в постель. Краус молился, чтобы у нее не осталось воспоминаний об этом приступе.

Она заснула. Симон взял стоящий у туалетного столика стул, развернул его и уселся. Только теперь он обратил внимание на обстановку.

Это была спальня немецкой девушки, но не в классическом варианте. Минна фон Хассель несколько лет назад мечтала не о балах и не о прекрасных принцах. Она развесила на своих стенах афиши мрачных спектаклей, экспрессионистских фильмов, конференций по психиатрии, французской литературе или истории анархии — всему тому, что было в ходу до 1933-го. Он также заметил на полках книги по медицине и философии, а рядом — поэтические сборники. И еще старые плакаты, призывающие на демонстрации Wandervögel («Перелетных птиц») — этаких богемных скаутов, ратовавших за возврат к природе и пацифизм. Симон так и видел Минну мечтательным подростком в долгих походах, читающей по вечерам при свете костра Райнера Марию Рильке или Артюра Рембо.

Его взгляд вернулся к неподвижно лежащей молодой женщине. У нее было тело гимнастки, маленькие выпуклые лягушачьи ягодицы и широкие худые плечи. Внезапно перед его глазами вместо недокормленной женщины с землистой кожей в грязной ночной рубашке возникла избалованная малышка, всячески опекаемая дочка богачей, бегущая по парку в платье с оборками и пышных панталончиках.

Девочка смеялась на берегу реки, а ее отец или мать, не важно, хватали ее за руки и начинали кружить, кружить над солнцем и яркой травой. Вдруг ее отпускали, она больше не смеялась, она погружалась в реку. Ничего не понимая, она, барахтаясь в бурных водах нацизма, смотрела, как удаляются ее родители, как истаивает обещание вечного счастья…

Та девочка теперь превратилась в молодую женщину у последней черты, лежащую в загаженной постели. Она стала этим ничтожным созданием, пропитанным алкоголем и наркотиками, которое тщилось спасти других, хотя не могла спасти даже саму себя…

112

Плитки шоколада. Брецели. Цельнозерновой хлеб на дрожжах. Сушеные сморчки. Маринованные корнишоны. Балтийская икра. Тыквенное масло. Консервированная красная капуста. Баночки с черничным вареньем. Мед из Черного леса…

Бивен не верил своим глазам. Он только что проснулся и, сунувшись в первый попавшийся кухонный шкафчик, обнаружил пещеру Али-Бабы. Сейчас, когда Германия вступила в войну и еда уже отпускалась по карточкам, здесь нашлось бы чем прокормить полк тонких гурманов на протяжении многих недель…

Бивен утратил привычку есть. Дома у него не было плитки, а бурда, которой кормили в гестапо, больше напоминала месть евреев. Заранее облизываясь, он аккуратно открыл баночку меда и вдохнул запах. Ему показалось, что все его вкусовые органы стали такими же тягучими и маслянистыми, как эта янтарная субстанция.

— Я тебе не помешала?

Франц чуть не выронил банку. У него за спиной стояла Минна, только что из-под душа, воскресшая, одетая, с еще влажными волосами. К ней вернулись краски — щечки цвета алой розы навевали на мысль, что она всю ночь занималась любовью.

Он недоверчиво указал на содержимое шкафа:

— На какой планете ты живешь?

— На планете моих родителей. Угощайся. Не стесняйся. Мне привозят ежедневно.

— А продуктовые карточки?

— Фон Хассели такого слова не знают.

Он еще раз глянул на забитые полки.

— И ты все это съедаешь?

— Даже не прикасаюсь. Ты же прекрасно знаешь, я питаюсь тем, что льется. А мой дворецкий через два-три дня тихонько прибирает к рукам все поставки.

Она подошла к плите и поставила кипятиться воду. Точными экономными движениями — сразу видно, что она у себя дома, — она принялась перемалывать зерна кофе в старинной кофемолке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Опустошенной.

— Это было тяжело.

— Особенно для меня.

Бивен открывал ящики в поисках ложечки.

— Вон там, — сказала она, указывая на самый дальний.

Он нашел, что искал, и без промедления попробовал мед. Это было так потрясающе сладко, что у него подкосились ноги и он упал на стул. Минна теперь колдовала с компрессионной кофемашиной, больше похожей на агрегат алхимика.

Не торопясь, она налила им по чашечке кофе, аромат которого мгновенно вернул его в забытые времена, проведенные на ферме, к кофе его матери.

— Во всяком случае, — заметил он смягченным от меда голосом, — у тебя больше нет алкоголя в крови.

— В крови нет. А вот в голове…

— Этого при обследовании не будет видно.

Она вытянула перед собой руку, проверяя, не дрожит ли она.

— Надеюсь.

— Какой сейчас план действий?

— Я привожу себя в порядок, и вы отвозите меня в «Лебенсборн».

— Ты записалась?

— Я делаю ставку на спонтанно явившуюся кандидатуру.

— «Эффект фон Хассель», да?

— Именно.

Бивен уже умял полбанки. С потерявшим чувствительность ртом он смотрел, как Минна прикуривает сигарету. На ней было что-то вроде китайской черной пижамы, наверняка шелковой, с золотисто-красными узорами.

Франц перестал понимать, что он испытывает к этой женщине — и даже что испытывал раньше. Одно было точно: несмотря на все, через что они вместе прошли, он по-прежнему почитал ее, как священную статуэтку.

— Где Симон?

— Спит где-то в гостиной.

— Я его не видела.

— Наверное, забился между диванными подушками, как щенок.

— Пошловатый юмор.

— Боюсь, это все, что нам остается.

В нескольких словах он рассказал, что Симона выкинули из квартиры. Все его добро конфисковано. Единственное, что ему удалось спасти, — какой-то странный аппарат и рваный костюм. Чтобы подчеркнуть собственную значимость (и потому что это было правдой), Бивен добавил, что инициатор данной операции, Филип Грюнвальд, был его конкурентом и мстил ему через Симона.

— У меня больше нет клиники, — улыбнулась Минна. — У него больше нет кабинета, а у тебя твоего поста…

— У нас есть расследование.

— Вопрос в другом: а будет ли жизнь после этого?

Молодая женщина не стала дожидаться ответа.

— Пойду переоденусь. Выезжаем в одиннадцать.

Она на секунду задержала на нем взгляд — липкие от меда пальцы, все еще в грязном исподнем (он рухнул от усталости на заре и еще даже не мылся).

— Вверх по лестнице, третья дверь справа. Отцовская спальня. Дорогу ты знаешь. Найдешь там новый костюм по размеру. И смежную ванную. Не грех тебе отмыться. Ты воняешь за пять метров.

Бивен открыл было рот, но баронесса не дала ему вставить ни слова:

— И не надо мне говорить, что это моя моча и моя блевотина. Извинения не принимаются.

Гестаповец тщательно закрыл баночку с медом.

— У тебя найдется что-нибудь для Симона? Он тоже не готов к выходу в свет.

— Есть гардероб брата.

— Ты сохранила его детские одежки?

— Еще один образчик низкопробного юмора.

Бивен улыбнулся — он был счастлив, что они ни словом не упомянули о кошмаре этой ночи.

— Ты права. Больше не буду.

Минна уже переступала порог кухни, когда он ее окликнул:

— По поводу «Лебенсборн» — ты уверена, что у тебя получится?

Из-под коротких и черных, как чернильница школьницы, волос она одарила его самым розовым светлым смехом, и на него пахнуло то ли земляникой, то ли лукавым теплом давней подруги.

— Нет, конечно.

113

Клиника «Цеертхофер» стояла в глубине ухоженного парка — там трудились садовники в серых халатах. Истощенные, бледные, они словно только что вышли из концлагеря. Что может быть надежнее и молчаливее, чем эти слуги, которых прикончат как собак через несколько недель?

Минны фон Хассель не было в списке назначенных визитов, но первый барьер она прошла беспрепятственно — ежедневно после полудня предлагались общедоступные консультации для кандидаток, которые хотели пройти отборочные обследования.

В этом месте следовали правилу контраста. Парк был полон цветущих чудес, а по аллеям ходили солдаты с овчарками. Роддом представал мирной гаванью, а в солнечном свете реял черный флаг с двойным руническим зигзагом…

Она уверенным шагом прошла через сад, давя гравий, как насекомых в хрустящих панцирях. Мысли немного путались, предыдущей ночи она не помнила. Может, оно и к лучшему. Мысль, что она, наполовину голая, блевала, пи́сала, орала на глазах у Бивена и Крауса, не очень вдохновляла.

Белое оштукатуренное здание слегка напоминало шале и наверняка было построено в XIX веке. На посту никого. Ни указателей, ни объявлений. Только черный флаг с лаконичной двойной S развевался на солнечном ветру…

Минна остановилась, разглядывая парк с разбросанными величественными деревьями и мастерски подстриженными, как бы чуть встрепанными кустами. Солнце высвечивало их с беспечной щедростью. Его лучи не играли ажурными переливами между тенями, как пишут в книгах, а ниспадали резкими гранями, образуя световые рамы и словно запечатлевая сад на веки вечные.

В этот момент наверху травянистого склона появилось несколько колясок, их толкали медсестры, одетые в белое. Зрелище было впечатляющее: безукоризненные няни выступали единым строем, как батальон вермахта.

Минна невольно улыбнулась: она оказалась в Kinderland, стране детей.

Сквозь птичий щебет пробивались обрывки разговоров между девушками вперемешку со смешками и восклицаниями.

— Что вы ищете?

Позади нее стояла медсестра. Белый передник, светлый платок, блузка с пышными рукавами: она была одета как остальные, но от нее исходила начальственная властность.

— Я пришла на консультацию.

— Сюда.

Медсестра развернулась, и Минна пошла следом. Она бросила через плечо последний взгляд. Коляски исчезли. Остались только бледные лагерники, которые с умирающим видом стригли зеленые изгороди… Все те же контрасты.

Вестибюль. Ее сразу же поразила царившая здесь радушная атмосфера. Белые стены, натертый паркет, маленькая конторка с цветами. Здесь был настоящий роддом, который даже не пах ни дезинфицирующими средствами, ни лекарствами. Скорее смесью молока, печенья, распустившихся бутонов.

Единственная тревожная нота — висящий на стене повелительный лозунг в строгой раме, написанный готическими буквами: ИСТИННЫЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ В ТОМ, ЧТОБЫ ИМЕТЬ МНОГО ДЕТЕЙ. КАЖДАЯ НЕМЕЦКАЯ ЖЕНЩИНА ДОЛЖНА ПОДАРИТЬ РЕБЕНКА ФЮРЕРУ. ПЛОДОВИТОСТЬ — ОСНОВА ОСНОВ…

— Приемная в конце коридора.

Минна невозмутимо проследовала туда, рассеянно поглядывая на другие картины на стенах — мать, бегущая с детьми на фоне гор, Mütter, кормящие грудью или с видом тевтонской мадонны укачивающие младенцев… В глубине коридора на самом видном месте красовался куда менее привлекательный портрет: Гитлер с черточкой усиков на лице и скрещенными руками словно опирался на три слова, написанных внизу:

KINDER

KÜCHE

KIRCHE

Дети, кухня, церковь… Формула родилась не вчера: говорили, что она принадлежит кайзеру Вильгельму II. Нацисты взяли ее на вооружение, не слишком настаивая на третьей составляющей, церкви. Коричневый дом с прохладцей относился к религии, если только богом не считался фюрер, разумеется.

В приемной Минна нашла себе кресло и оглядела присутствующих. Истинный букет весенних, улыбающихся цветочков, полных росы и пыльцы. Все они были крепкими блондинками с приятной внешностью. Женщинами, рожденными под знаком энергии и простодушия.

Со своей физиономией цвета серой древесины и тревожным взглядом Минна выглядела здесь отбросом, гадким утенком. Она еще больше сгорбилась в кресле и опустила глаза, избегая контакта с этим слишком самодостаточным — или маточным, она уже не знала — сообществом.

— Вы на каком месяце?

Соседка обратилась к ней с искренней улыбкой. Величественная блондинка с мощным бюстом и широкими плечами под легкой накидкой. Ее огромный живот напоминал тыкву, возложенную на оборки юбки.

— Я не беременна.

Брови женщины поползли вверх. Она была похожа на Бригитту Хельм из «Метрополиса». Ее щеки были испещрены мелкими блестящими прожилками, и Минна, пребывавшая в нелучшем расположении духа, решила, что они похожи на нацистские руны.

— Нет? — Та в конце концов хихикнула. — Вы просто пришли немного оглядеться?

Женщина казалась веселой и легкой, несмотря на выпирающий живот. Смеясь, она ворковала; глядя на вас — вращала зрачками.

Минна решила, что чем провокационнее, тем лучше — в сущности, таков и был ее единственный способ общения:

— Я решила не дожидаться вызова. И пришла, чтобы меня оплодотворили.

Совершенно не смущенная, та продолжала улыбаться.

— Да, я слышала, что они предлагают такого рода содействие, — бросила она заговорщицким, почти игривым тоном.

И снова заворковала. Девица была действительно симпатичная, при условии, конечно, что вы любите эдельвейсы на богатырских плечах.

— Чего только не сделаешь, чтобы послужить Гитлеру! — добавила Минна.

Та снова засмеялась, но тут дверь открылась. Schwester[155] обратила на блондинку недвусмысленный взгляд: ее очередь.

Та с трудом поднялась на ноги, бросив Минне:

— Тогда удачи.

— Вам тоже.

Минна осталась с остальными беременными; все они как одна были надушены и одеты в воздушные платья. Они не пропустили ни слова из их разговора, но, будучи сдержаннее, не осмелились вступить в диалог.

Тем лучше. Минна была не в настроении. Она еще не думала об алкоголе — но сама мысль о том, что она о нем не думает, уже означала, что яд по-прежнему здесь, затаился в глубине ее мозга. Желание, сосущая пустота, которая все росла, как при хирургическом выскабливании.

Что до элегантности, она приложила усилия. Кремовое льняное платье, плетеная шляпа-клош с широкими полями. Перчатки в тон сумки, все в тех же палевых оттенках бежевого, как и сандалии на ремешках.

Почувствовав то ли внезапно подступившую ломку, то ли страх, она подумала о Симоне и Бивене, которые терпеливо несли вахту снаружи, на приличном расстоянии от клиники. Они обещали непременно ее дождаться, сколько бы ни продлилась консультация. По неведомым причинам Францу дали выходной, а Симон отныне стал бездельником поневоле.

Спазм в желудке скрутил ее с внезапностью броска гадюки, извивы острых змеиных чешуек прорезали внутренности. Она заерзала в кресле. Пот стекал с нее крупными каплями.

Она могла бы воспользоваться случаем, чтобы наконец-то бросить пить. Но она еще не созрела. Напротив, она долгое время боролась с присущим алкоголикам чувством вины, которое являлось лишь очередным давлением со стороны общества, мещанским неодобрением. Она пила, это плохо, однако она никому не позволит портить ей удовольствие. Уж коли грешишь, делай это в полную силу и не оглядываясь через плечо.

Ее пальцы вцепились в ручку сумочки. Она должна продержаться. Должна сосредоточиться на скрывающемся где-то убийце. Отследить его до этого «Лебенсборн»…

— Фройляйн, прошу вас.

Она осознала, что осталась в приемной одна.

Была ее очередь.

114

Она последовала за новой медсестрой. Вместе они снова прошли через вестибюль и поднялись по лестнице. Клиника, едва ли более просторная, чем вилла фон Хасселей, внушала доверие. От нее исходило ощущение интимности, комфорта, простоты — вы пребывали в лоне семьи.

Запоминай топографию здания. Административные помещения найти будет просто. Минна была уверена, что «Лебенсборн» заводит карточку на каждую будущую мать с указанием ее физических и психологических особенностей, а также, разумеется, данных о производителе. Оставалось выяснить, где эта картотека…

На втором этаже — новый коридор. В приоткрытые двери она заметила металлические кровати, скрытые за ширмами из плиссированной ткани. Стоящая перед каждой из них колыбель, казалось, ждала, когда ее наполнят. В глубине — раковины, фаянсовая плитка, пеленальные столики.

Все было белым и чистым. Каждая палата напоминала скорее выставочный экспонат, иллюстрирующий какой-то крупный проект. Минна сказала себе, что перед ней наверняка одна из тех «витрин», которые так любили нацисты. Безупречные образчики планов, реализация которых в дальнейшем оставляла желать лучшего.

Другие палаты были более шумными. Из колыбелей доносился писк и плач, няни суетились с бутылочками в руках и улыбками на устах, словно все были вылеплены из единого куска чистого терпения. Тени их белых силуэтов скрещивали шпаги в очень четкой, очень резкой черно-белой дуэли. Ничего общего с историями дядюшки Герхарда о санитарках-воровках и осколках стекла в каше. Более, чем когда-либо, Минна уверилась, что клиника «Цеертхофер» является образцово-показательным роддомом.

Врач (или просто «специалист по расовой принадлежности») ждал ее за своим письменным столом. Один из экспертов, способных выдать вам удостоверение об арийской принадлежности или объяснить, что ваши германские предки свалились прямиком с ледников Гималаев. Короче, настоящий ученый.

Чиновник, что-то записывавший перьевой ручкой в тетради, поднял глаза — он был маленький, сутулый, с усиками. Укрывшийся за батареей печатей, чернильниц и разных папок, он напоминал настороженного зверька: в его взгляде было что-то скрытное, угрожающее.

Минна не успела даже присесть. Мужчина хмыкнул поверх своей тетрадки и ручки, не скрывая презрения:

— Можете возвращаться домой, фройляйн. Не стоит терять наше время.

— Как это?

Он выпрямился и улыбнулся, сдвинув пенсне на лоб:

— Вы совершенно не соответствуете критериям, которые нам требуются.

Без всякого стеснения Минна подошла ближе, роясь в сумочке, и выложила на стол свое удостоверение личности.

Из чистого любопытства маленький грызун на него глянул. Внезапно его глаза чуть не выскочили из-под оправы.

— Вы дочь барона фон Хасселя?

— Племянница.

Мужчина вскочил, протягивая лапку:

— Я штурмбаннфюрер Петер Кох. Прошу извинить за досадное недоразумение.

— Я могу пройти обследование?

— Разумеется.

— Что я должна сделать?

— Ну что ж… — Он указал на полотняную ширму в другом конце комнаты. — Будьте любезны раздеться, и мы немедленно приступим к обследованию…

Минна быстро скинула с себя платье и шляпу.

— Я могу оставить белье? — спросила она из-за тканевой перегородки.

— Конечно.

По голосу мужчины она почувствовала, что того распирает от удовольствия. Настоящая баронесса. Да еще фон Хассель. Какое приятное разнообразие после всех брюхатых крестьянок, проходящих через его руки.

Минна вышла из своего укрытия, по привычке скрестив руки и как бы прикрывая груди. На ней остались только лифчик, панталончики и шелковое дезабилье сверху.

— Подойдите.

Вставший из-за стола Кох был ненамного выше ее.

— Встаньте под ростомер, пожалуйста.

Он держал в руках карандаш и блокнот. В своем сером халате он выглядел классическим продавцом из универмага «Вертхайм», отдел «Все для ремонта». Она подчинилась, и «специалист по расовой принадлежности» не смог удержаться от гримасы, записывая ее рост. В Минне было едва метр шестьдесят — маловато для нордической матери.

Он взвесил ее, измерил давление, проверил рефлексы, прощупал живот. Пока что клиническое обследование ничем не отличалось от посещения терапевта широкого профиля.

— Присядьте, пожалуйста.

Он указал ей на стул рядом со смотровым столом и открыл один из застекленных шкафов. Выбрал металлический штангенциркуль, напоминающий горизонтальный ростомер.

— Сначала я попрошу вас подписать этот документ.

— О чем там речь?

— Вы подтверждаете, что проходите это обследование по доброй воле.

Минна подписала: у нее не было ни времени, ни желания вчитываться в длинный формуляр. Все равно это лишь маскарад.

— А теперь больше не двигайтесь. Пожалуйста, сядьте очень прямо.

Кох терпеливо измерил ей череп, высоту скул, глубину глазных дуг и их изгиб, ширину и длину носа…

Пока он суетился с фотоаппаратом, делая снимки, Минна разглядывала висящие на стенах гравюры. Репродукция «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи, анатомические наброски женского тела… Она подумала об Адлонских Дамах. Идеальные кандидатки для «Лебенсборн». Атлетически сложенные блондинки с пышными формами, наделенные величественной красотой.

Наконец Кох убрал штангенциркуль и, не садясь, погрузился в свои записи. Теперь он стал похож на укладчика кафеля, фиксирующего размеры кухни.

— Как давно вы беременны?

— Я не беременна.

— Простите?

— Я для этого и пришла. Чтобы забеременеть.

Человечек подошел ближе. Минна вспомнила о глазах профессора Киршенбаума, которые, казалось, разрастались в толстых очках. У хозяина этого кабинета все было наоборот: зрачки маленьких нервных глазок безостановочно бегали за стеклами пенсне, как пойманные в банку головастики.

— Если вас зовут фон Хассель, это еще не дает вам права прийти сюда издеваться над…

— Я не шучу. Я хочу принести ребенка нашему фюреру. И рассчитываю на вас, чтобы найти производителя.

Он с шокированным видом закрыл застекленный шкаф и снова уселся за письменный стол.

— Вы получили неверные сведения. Наши клиники принимают уже беременных женщин. Это роддома, понимаете?

— Могу ли я, по крайней мере, предложить свою кандидатуру? Вам бы следовало проконсультироваться с вашим начальством. Я фон Хассель. Во всей Германии не наберется и десятка семей, принадлежащих к столь чистокровной аристократии. Я пришла предоставить вам свою кровь на блюдечке. Полагаю, это стоит того, чтобы подумать.

Штурмбаннфюрер Кох с озабоченным видом вертел в пальцах карандаш. В конце концов он решительно оттолкнулся от подлокотников и встал.

— Одевайтесь и идите со мной.

115

Ее снова заставили ждать. В той же приемной, рядом с другими будущими мамашами, каждая из которых с блаженной, а то и вызывающей гордостью выставляла напоказ свое вздувшееся пузо.

Минна не испытывала страха. Наоборот, она поздравляла себя с тем, что снова оказалась здесь. Она совершенно не представляла, что будет дальше, но после этой первой разведки ей назначат новую встречу. Может, в следующий раз ей удастся проникнуть в административные помещения…

Она подумала о Бивене и Краусе, по-прежнему ждущих ее, и одна эта мысль подействовала успокаивающе. Ничего с ней не случится.

Только сейчас она осознала, что с самого начала обследования ни разу не подумала об алкоголе. Уже хорошо…

Вдруг распахнулась дверь, и вновь появился маленький Кох.

— Эта медсестра отведет вас в другое здание, где вы сможете объяснить суть ваших… ожиданий.

— Кому?

— Вы сами увидите.

Минна не стала настаивать. Она приближалась к руководству «Лебенсборн». Имена, лица и, наконец, список «производителей», используемых этой организацией.

Они вышли через заднюю дверь. И вдруг — ничего. Ударившее в лицо солнце своим белым сиянием затмило все. Ослепленная Минна сложила руку козырьком и мало-помалу начала различать зеленеющие склоны и стражу с собаками.

Она последовала за медсестрой и попала в новый парк, тенистое царство травы и крон, где кусты цвета темного нефрита казались плотными, как скалы. Птицы по-прежнему щебетали, насекомые жужжали, и она почувствовала легкое головокружение. Летнее опьянение, прозрачное, уносящее ввысь.

Новое здание. Поменьше роддома, увитое плющом, оно напоминало охотничий домик или дачу в немецком вкусе. Штаб-квартира шефа? Департамент Оплодотворения? Или же один из нацистских борделей, о которых только и болтали в Берлине?

Игривые смешки принесли ей намек на ответ… Справа на террасе под зонтиками мужчины и женщины весело щебетали, попивая прохладительные напитки. Дамы в легких платьях. Кавалеры поголовно в мундирах СС. Женщины выглядели очень возбужденными. Мужчины важничали, гогоча над собственными шутками. Воркование. Лимонад. Картина явно попахивала близящимся совокуплением…

Все это светское общество состояло из блондинов и блондинок. Не светло-русые и не соломенные, а почти беловолосые в лучах солнца. Снова раздался взрыв смеха. Минна подумала, что им заодно обесцветили мозги…

— Фройляйн…

Минна с медсестрой зашли в домик, где было прохладно, как в гроте. Снова вестибюль, на этот раз без конторки и плакатов. В полутьме картины мягко радовали глаз. Рыжие кожаные кресла прекрасно дополняли ансамбль. Обстановка тонула в медных оттенках светотени.

— Сюда, пожалуйста.

Больше никаких приемных или других пациенток. Она встретится с руководителем этого источника жизни. Разумно ли было раскрывать свои карты? Ведь теперь они могут установить все данные о ней… выяснить, что она из себя представляет… Выбора у Минны не оставалось, а внутренний голос ее успокаивал. Она с успехом выполняет взятую на себя задачу: проникнуть в самое сердце этого заведения, просочиться внутрь механизма…

Наконец медсестра распахнула двойную дверь, одна из которых была обита кожей. Минна оказалась нос к носу с последним человеком, которого ожидала здесь увидеть. Хотя, если подумать, не так уж это удивительно…

Эрнст Менгерхаузен стоял в глубине кабинета перед застекленной дверью, выходящей на балкон, расположенный вровень с садом. В солнечной взвеси его профиль вырисовывался как вывеска из кованого металла: маленький пузатый человечек с рыжей шевелюрой, курящий трубку с длинным резным чубуком.

Секунду спустя медсестра испарилась, оставив Минну одну в кабинете с лакированной мебелью точь-в-точь как в каком-нибудь бюро нотариуса XIX века, пока эта сволочь курила, важно задрав нос.

У нее мелькнула мысль: убить гада немедленно. Воспользоваться моментом, когда они одни, чтобы раз и навсегда избавить мир от подобной мрази. Выколоть ему глаз перьевой ручкой или воткнуть нож для бумаг в горло…

— Что вы ищете? — поинтересовался он, возвращаясь с трубкой в зубах к письменному столу, а предварительно закрыв дверь на балкон. — Скальпель? Пистолет?

Менгерхаузен от души рассмеялся и уселся за стол. Он походил на одну из традиционных картинок, которые можно купить в сувенирных лавках Баварии. Ему не хватало только Lederhose[156].

— Присаживайтесь, фройляйн фон Хассель. И не устраивайте тут мелодрам. Возможно, вас привела сюда жажда мести или какая-то другая причина. В любом случае имеет смысл немного побеседовать.

Минне показалось, что ее тело вдруг стало совершенно бесплотным, и она опустилась на стул.

— Не знаю, искали ли вы меня специально, но вы явно удивились, увидев меня здесь, в месте, не имеющем ничего общего с обстоятельствами нашей первой встречи.

Минна молчала.

— Могу вернуть вам комплимент: я тоже удивлен, — добавил он, уставив на нее свою длинную трубку, будто хотел мягко ее пожурить.

Она вспомнила, как он заявил, что вырезал трубку из бедренной кости французского солдата. «Шучу, конечно», — тут же оговорился он. Как бы не так.

— Я все вам объясню, — продолжил он примирительным тоном, — и надеюсь на ответную любезность с вашей стороны.

Минна не выдержала:

— Как вы могли сжечь мою клинику?

— Каждый поступок имеет свои последствия.

— Какой поступок?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Все это дело выходит далеко за пределы вашей власти, да и моей тоже. Речь не о нас, фройляйн. Речь о рейхе. О Тысячелетнем рейхе, вы понимаете?

— Не вижу связи. Зачем убивать моих пациентов?

Он встал и принялся задумчиво расхаживать, сопровождая каждый шаг клубами дыма.

— Евгеника — очень давняя концепция. Соединенные Штаты с начала века применяют ее на практике. — Он повернулся к Минне. — Знаете, существуют две разновидности альтруизма — одна срабатывает на короткий срок, другая, истинная, мыслит долгосрочно. Легко пожалеть изуродованных, слабых, уязвимых. Но вот защищать их — является ли это актом милосердия и гуманности? Разве любить ближнего не означает думать о его будущем, делать все возможное, чтобы человеческие существа вместе двигались к оздоровленному благоденствию, без дефектов и уродств?

Минна изо всех сил сжимала колени и еще крепче зубы.

— Я слышала весь ваш вздор про «недочеловеков», «безнадежных калек» и «лишние рты»… — удалось ей наконец ответить. — Вы рассматриваете человечество как склад быстропортящейся продукции.

Он воздел руки в знак бессилия:

— Вы мне задали вопрос, я ответил.

— Зачем было их сжигать?

— Вообще-то, мы выступаем за более мягкие методы. Совершенно не в наших интересах идти на такие демонстративные меры. Но опять-таки вы сами нас спровоцировали.

— Я?

— Ваш эмиссар, Бивен.

Минна прикусила губу.

— Вам не о чем сожалеть, — поспешил утешить он. — Ваши пациенты были так или иначе обречены. Мы предполагали в самом скором времени перевезти их в Графенек.

— От вашего цинизма я… немею.

Он хохотнул, почти кашлянул, между двумя затяжками.

— Ладно, ладно, мы же разговариваем как врач с врачом. Наш план уже вступил в действие. Вам не остается ничего другого, кроме как смириться. В доказательство наших добрых намерений мы сейчас поддерживаем версию «случайного возгорания» в Брангбо. Вас никто не тронет. Мы также письменно известили родных и близких ваших пациентов.

— Откуда вы взяли их имена?

— Из ваших архивов. Мы их изъяли до того… как со всем покончить. Мы же не какие-нибудь неотесанные животные. Каждая семья должна быть извещена. Немецкий народ никогда не допустит, чтобы им манипулировали.

Нет никакого смысла разговаривать с этим человеком и тем более давать волю чувствам в его присутствии. Все равно что пытаться урезонить бункер или смягчить пулемет.

— Что вы здесь делаете? — в крайнем раздражении бросила она.

— Хороший вопрос, — улыбнулся он, — я вам его верну в ближайшее время. Не скажу ничего нового, напомнив, что нацизм не политическая программа, а биологический проект. Наш фюрер желает укрепить Германию, это да, но он также желает укрепить самих немцев. У нашего народа есть предназначение. И пора дать ему возможность это предназначение исполнить.

Рассеянным жестом он начал постукивать трубкой о пепельницу, потом принялся вычищать скальпелем содержимое чаши.

— У этой программы есть два аспекта. Один, к несчастью, основан на ликвидации. Прежде чем усилить народ, необходимо его очистить, выделив лучшую часть. Когда я хочу, чтобы меня правильно поняли, то всегда привожу в пример дерево. Садовник-любитель считает, что любит природу, трепетно ухаживая за дубом, который возвышается на его крошечном участке земли. Но настоящий садовник прекрасно знает, что следует без колебаний отрубать больные ветки, даже если поначалу это обезобразит дерево, потому что таково условие его дальнейшего благополучного роста.

Пока человечек нес свой бред, Минна размышляла: здесь или в одном из соседних кабинетов находятся интересующие ее досье — оплодотворенные женщины, производители. Вернуться. Обыскать. Найти. Когда? Этой ночью?..

— Расскажите мне лучше о другом аспекте программы, — прервала она его.

Он отложил трубку и развел пухлыми ладошками.

— Но мы сейчас здесь и находимся!

— Сеть «Лебенсборн». «Источники жизни».

— Именно. Речь идет не только о том, чтобы улучшить существующие деревья, но и о том, чтобы высадить новые! Много новых! Боюсь, изначально мы с вами встретились при осуществлении наиболее жесткой, крутой и сложной для понимания стороны нашей программы, но сегодня я счастлив принять вас в этом роддоме, представляющем собой будущее нашей расы.

— Я увидела только самую обычную клинику для матерей-одиночек.

— Вот только давайте обойдемся без провокационных заявлений. Вы прекрасно поняли, что́ здесь стоит на кону. По природе своей немецкая женщина предназначена для деторождения. Нужно только подтолкнуть ее, стимулировать, помочь. Она в буквальном смысле является маткой, где вынашивается наша победа.

Кабинет располагался на первом этаже. Взломать балконную дверь не велика проблема. Отважатся ли Симон и Бивен последовать за ней сюда? Без сомнения.

— Благодаря мощной и отлично аргументированной пропаганде, — продолжал медик, — мы обеспечили отличную динамику: беременных женщин становится все больше. И можно забыть про любовь, брак, крещение и прочие мещанские штучки. Речь идет только о деторождении, и точка. Заново заселить наше Lebensraum! Столь дорогое нашему фюреру жизненное пространство!

— Но вы же помогаете не всем беременным женщинам.

— Разумеется, нет. Отбор производится уже на уровне первоисточника. Мы побуждаем рожать и помогаем исключительно женщинам нордического типа. Именно это мы и называем «управляемым размножением». Нам нужно чистокровное поколение!

— И горе невысоким брюнеткам вроде меня.

На его лице расцвела широкая улыбка. Удар саблей по тыкве.

— Не надо скромничать. Вы прекрасно знаете, что ваша кровь ценнее всего.

— Ну, если вы так считаете.

— Это вы так сказали моему коллеге и были правы. Но это не ответ на главный вопрос: а вы-то что здесь делаете?

В этот момент Минна поняла, что бессмысленно разыгрывать из себя убежденную нацистку или кандидатку на материнство. Скормить Менгерхаузену ни одну из этих побасенок не удастся. Между ними уже были свои счеты, и суть их раз и навсегда определила позицию каждого. Минна была куда убедительней в роли баронессы-лазутчицы, готовой перерезать горло врагу, чем в роли рядовой сторонницы партии.

— Я пришла из простого любопытства.

— Вы заявили, что ищете… производителя.

— Я что, похожа на ту, которая явится за мужиком в ваш притон?

Менгерхаузен хихикнул и снова набил свою трубку. Запах балканского табака защекотал им ноздри.

— Я так и подумал… — задумчиво протянул он. — Но зачем вам понадобилось притворяться?

— Затем, что в «Лебенсборн» вроде не приветствуются праздные визиты.