Я ответил презрительной усмешкой на «стопроцентный» довод купца:

– Сегодня сидит в городе, а уже завтра дружина домой пойдет. Разве не знаешь, что куманы по всей степи режут торков? Добьют их, примутся налетать на южный рубеж Руси… Нет, долго Святослав черниговскую дружину в Тмутаракани не продержит. А как только уйдет рать, так город займет наш князь – он ведь из земель ясов и касогов никуда не делся, ему теперь назад хода нет. Ну так что, торговый человек, принимаешь мое предложение?!



На торг я сумел добраться только на четвертую неделю после того, как пришел в сознание. Долог был мой путь, зато тело в норму пришло, сейчас раны практически не беспокоят.

Ну что сказать, главное новгородское торжище меня не разочаровало: как мне показалось, здесь продают все, от скота и воинской сбруи до мехов и драгоценностей. Торговые гости из Европы стараются закупить меха и пушнину по местным ценам – наши ведь продают на Западе, прилично подняв стоимость, стремясь и расходы на транспорт окупить, и себя не забыть. Большим спросом также пользуются такие отечественные товары, как лен, пенька и зерно, неплохо продается керамика. В свою очередь, европейцы предлагают шерсть, янтарь и металлы-руду, также на торгу много образцов европейского оружия. Правда, поначалу я не понял, чем норвежские или германские мечи отличаются от наших и чем их сталь превосходит харалуг[46] новгородских оружейников. Потом, правда, до меня дошло, что, даже несмотря на транспортировку, торговые гости из заморских немцев[47] продают свое оружие дешевле, чем наши мастера, и это если говорить про оружие из обычной стали. Кстати, не самое плохое оружие, местные кузнецы нередко подражают европейской ковке. Причина относительной дешевизны заключается в том, что в Западной Европе имеются настоящие залежи руды, а русским мастерам доступен лишь болотный сырец. Новгородские харалужные секиры и мечи с добавлением «небесного металла» – метеоритной руды – стоят и вовсе запредельно дорого.

Однако на торг съезжаются не только европейские немцы. При мне его посетила пара торговых гостей из Византии, в большом объеме скупающих воск и продающих женские товары: украшения, благовония, одежду. Видел я купцов и исключительно восточной внешности, бойко промышляющих пряностями на развес и даже шелками. Последние, как я понял, и вовсе озолотились, но и риск претерпели немалый, добираясь со столь ценным товаром до Новгорода. А ведь им еще и домой возвращаться с прибылью…

Да, чего здесь только нет и какие только товары не представлены на торгу! Голова начинает кружиться от множества зазывающих криков, брани спорящих о цене, басистого мужского смеха в момент удачных сделок… Но меня интересовали исключительно корчмы.

Их на торгу целых две, и заходят сюда не только ради хмельного меда или кваса, но и откушать пирожков с разными начинками да душистых, наваристых каш с мясом. Я даже как-то видел на столе у купцов печенного с яблоками гуся… А еще в корчмах на торгу пересказываются все истории, сплетни да рассказы, именно здесь можно узнать, какой торговый путь нынче опасен, какой нет и кто сегодня в каком городе правит… И какая княгиня взята в заложницы киевским князем Изяславом Ярославичем!



– Ну что, друже, готов пойти со мной славу добывать да почет у князя Ростислава?

В голубых… нет, даже васильковых глазах Еремея появился азартный блеск. Еще бы: молодой воин, он не успел обзавестись семьей и грезит лишь о ратной славе да о подвигах богатырских, про кои слагают песни многочисленные баюны. А заслужить почет на боевой княжеской службе гораздо легче и быстрее, чем на опостылевшей и пресной у киевского посадника! Если же еще вспомнить и мои рассказы о бескрайнем и теплом Черном море, в котором плавают умные и добрые дельфины, о сладострастных касожских женщинах, прекрасных ликом и тончайших в талии… Сам я их, правда, еще не видел, но арабским источникам доверяю[48]. А если принять во внимание также ореол благородства и храбрости Ростислава Владимировича и саму полусказочность тмутараканской земли… Короче, у «клиента» не было шансов отказаться. Тем более учитывая последние обстоятельства… И все же Еремей выждал некоторую паузу для порядка, после чего утвердительно кивнул:

– Согласен, брат мой названый.

Конец фразы дружинник выделил особо теплыми интонациями, словно говоря о чем-то для себя дорогом – о чем-то ценном, недавно появившемся в его жизни. Да так оно, пожалуй, и есть, я испытываю схожие чувства.

Древний воинский обычай брататься с соратниками зародился неспроста – порой воины или вовсе не имели семьи, или годами не виделись с постаревшими родителями, как тот же Еремей. Со временем подобное одиночество начинало разъедать душу, и тогда ратник, не имеющий возможности взять жену, называл братом кого-то из друзей. Если последний понимал и принимал его позыв, воины братались и с того момента делили все тяготы и невзгоды, на которые богата ратная судьба.

В древности существовал обычай смешивать свою кровь. Но после принятия христианства он постепенно сменился на иной – побратимы обменивались крестами. Вот и я, не имея в этом мире никого по-настоящему близкого и родного, в какой-то момент почувствовал острую нужду в семье, пусть и ее суррогате. Осознание того, что все происходит лишь в моей голове, давно и прочно забыто… Так вот, ведомый наитием и странным расположением к открытому и честному дружиннику, едва не павшему от руки Андерса, при очередной встрече – тогда я уже начал «обрабатывать» его на предмет совместного похода – я предложил ему побрататься. Предложил неожиданно для себя, успел даже испугаться, ведь моя просьба могла показаться Еремею несерьезной и оттолкнуть его, но ратник с восторгом согласился. К слову, его реакция вызвала у меня ответный восторг, с тех самых пор мы стали практически неразлейвода, и мой вопрос о службе у князя скорее дань традиции.

– Тогда слушай: идем мы вместе до самых Червонных городов[49] с купцом Вышатой. Сам купец, с ним помощник, также торговый человек, да четверо близких воев охраны. Нас с тобой да еще десяток бойцов берет с собой. Правда в том, – я рефлекторно подался вперед и приглушил голос, доводя до побратима самое важное, – что мы сами можем подобрать ему людей. И коли так, меня Вышата поставит десятником да даст по серебряной гривне на сбор.

По лицу Еремея пробежала тень. Пусть я и побратим, но в душе русич не хотел признавать урманина старшим. Но ведь, с другой стороны, идея-то о найме к князю моя, средства на сбор также я раздобыл, да и в дружинах русских нередко варяги старшими были… Одним словом, пробежала тень по лицу дружинника, да и ушла, сменившись теплой улыбкой.

– То любо. А что охранять будем, какой товар купчина собрался продавать?

– Секиры из харалуга. Три десятка.

Идея с харалугом, кстати, принадлежит мне. Куют эту сталь лишь в Новгороде, так что чем ближе к югу, тем выше ее ценность. А так получается, и груз невелик, и цена его окупает все дорожные издержки. Плеснеск город крупный, торжище там большое, уйдут секиры, легко уйдут. Взамен же купцу хватит и ладью нанять, и стартовый капитал на первое время при дворе Ростислава будет. К слову, Вышата цельный харалужный меч везет князю в подарок! Хитер купчина, правильно заходит… Больно ценен харалуг и покупается на вес. Если секиру сегодня может приобрести и старший дружинник, то цельный клинок позволит себе лишь боярин, да и то не каждый. Поэтому мечи бы и не распродались, даже десяток, а вот один-единственный в качестве подарка будет очень кстати… Ну а если у меня с семьей княжьей во Владимире-Волынском не сложится, так Вышата закупит соль и спокойно в Новгород вернется, не потеряв выгоды.



Я не раз читал о первом князе-изгое, черпал информацию из разных источников, размышляя о том, чем и как сумею завоевать его расположение и доверие. Собрать на севере дружину и наняться на службу в качестве ярла урман-свеев? Отличная идея. Только ее воплощение требует времени.

Предотвратить отравление князя на пиру? Еще лучше вариант, да вот только кто меня туда пустит? Тем более что злосчастный пир случится лишь в тысяча шестьдесят седьмом году.

Была идея объединить варианты. Постараться за пару лет сколотить дружину, наняться к князю на службу и уже в качестве одного из воинских начальников остановить отравителя-катепана. Долго, сложно, но в целом реально.

Но у писателя Валерия Шамбарова, жившего на рубеже двадцатого – двадцать первого веков и написавшего несколько великолепных публицистических книг по истории России, я нашел очень любопытный факт. По Шамбарову, после ухода Ростислава Владимировича в Тмутаракань из Владимира-Волынского, выделенного ему на княжение дядей Изяславом, последний направил в город своих людей, фактически взявших семью бунтаря в заложники.

Поначалу я отнесся к этой новости с некой настороженностью. Разве благоразумно оставлять семью так далеко от себя? Особенно если решился пойти против триумвирата дядьев? Тех самых правителей Руси, незаконно лишивших его наследного удела и самого права участия в лествице? Но, вчитавшись в источники, я все же стал рассматривать подобный шаг всерьез. Ведь, с одной стороны, нанесение вреда княжеской семье на Руси если и было допустимо, то разве что в крайнем случае. А Изяслав Ярославич, главный «злодей» триумвирата, пусть и совершил за жизнь немало неблаговидных поступков, но все же и он придерживался определенного кодекса чести. Проведенную самим для себя черту князь не переступал: как пример, не казнил плененного им Всеслава Брячиславича[50] в дни Киевского бунта, хотя мог это сделать – и ведь ближнее окружение к тому подталкивало. А с другой стороны, обстоятельства ухода бунтаря из Владимира-Волынского неизвестны, как неизвестны и подробности захвата им власти в Тмутаракани. Доподлинно лишь то, что предшественника, своего двоюродного брата Глеба Святославича, он не тронул – все остальное покрыто мраком истории. Готовился ли князь к сопротивлению, к возможной битве или даже поражению? Допускал ли столкновения с окрестными племенами воинственных касогов и ясов? Или, быть может, изгой опасался самого перехода по Черному морю?

Поэтому, прежде чем определить порядок собственных действий, я постарался собрать как можно больше сведений на месте. А новгородский торг, как точка сбора информации со всей Руси и ближнего порубежья, подходил для этой цели наилучшим образом.

Так вот, из разговоров купцов я вскоре узнал, что дочь погибшего венгерского короля Белы I, принцесса Ланка, выданная замуж за Ростислава Владимировича, действительно находится в определенном смысле в заточении. По крайней мере, вся семья князя (принцесса успела родить ему трех сыновей) проживает во Владимире-Волынском без права перемещения вне города, за Ланкой и детьми постоянно присматривают, а охрана княгини выступает также в роли тюремной стражи.

По какой-то причине Изяслав Ярославич не стал перевозить семью бунтаря в Киев. Недальновидность, самоуверенность или просто опасение, что из столицы будет легче бежать? Наверняка не знаю, но ведь Владимир-Волынский действительно находится значительно севернее и не имеет прямого выхода в Черное море.

Я немало поломал голову над этой проблемой – у князя трое маленьких детей, верхом их далеко не увезешь, тем более что сухопутного сообщения Руси с удаленной Тмутараканской фемой в принципе нет, их разделяют сотни верст степи. А ее сейчас занимают половцы, находящиеся к тому же на пике своей военной мощи… И все же, изучив древние карты и систему водоразделов Волыни, я подготовил, как мне кажется, вполне жизнеспособный план действий.

Итак, начать нужно с того, что любой древнерусский город строился у реки, а крупные города, будущие княжеские центры, зачастую возникали в точке пересечения торговый путей. Владимир-Волынский как раз и является таким городом, он стоит на берегу реки Луга, впадающей в Западный Буг. Направление ее течения – с юга на север.

Если суметь нанять торговую ладью да выманить княгиню с семьей на сходни… С учетом течения реки скорость гребли должна быть никак не меньше тех же пятнадцати километров в час, а уж если Бог пошлет попутный ветер, то и все двадцать. Конные за нами не угонятся, так что до места впадения в Западный Буг мы должны успешно оторваться от погони. Вот далее придется идти уже против течения реки до самых ее истоков у города Бужеска. А у Бужеска и вовсе на берег выходить да верхами до Плеснеска, что стоит у верховьев реки Серет. Расстояние между обоими городами менее сорока верст, если разобраться, один переход, что пешими, что конными… Для детей, в крайнем случае, повозку достанем. На Серете же вновь в ладью – он впадает в Днестр, течение будет сопутствующим. Днестр, в свою очередь, несет свои воды в Черное море… И это единственная река, на всем протяжении которой встречаются славянские поселения, в отличие от тех же Дона, и Днепра, и Южного Буга, чьи низовья контролируются степняками.

Конечно, присутствует очень много «но». Например, если погоню отправят не вслед, а сразу на Западный Буг, перехватить нас на реке. Или предупредят о побеге воевод Бужеска и Плеснеска. Или отправят вслед не конную погоню, а ладьи. Или перекроют реку у места впадения Днестра в море, у города-крепости Белгород.

Тем не менее я просчитал ответные действия на все варианты предполагаемых осложнений. Дело осталось только за исполнением.

А об истинной цели совместного путешествия к Червонным городам ведомо лишь купцу. Да и его мне не хотелось посвящать в свои планы, недаром же говорят: что известно двоим, известно всем. Однако же, не зная всей полноты моей задумки, Вышата серебряной монеты не дал бы на поход, а коли бы и нанял десяток, то уж точно не стал бы ждать в Плеснеске. С другой стороны, купцы в Древней Руси – едва ли не единственные люди, кто знает истинную цену информации. Лишь они ни за что не проговорятся о собственных делах случайно, по наивности или неопытности. Потому купец знает весь мой план до самого прибытия в Тмутаракань, а Еремею известно лишь то, что направляемся мы на юг Руси…

– Товар, сам понимаешь, дорогой и лакомый. Потому и в десяток нам нужны люди надежные, не болтливые и одновременно умелые. Тут-то мне помощь нужна, сам понимаешь, я особо никого не знаю. Наберешь воев, что хотели бы в дружину попасть, или отроков[51] из младшей?

Еремей задумчиво кивнул.



Побратим собрал людей всего за два дня. На третий я решил провести смотр своего маленького воинства.

Н-да, не совсем это я ожидал увидеть… Нет, парни подобрались что надо, все рослые (по местным меркам) и широкоплечие, с подчеркнуто спокойным выражением на простых, располагающих лицах. Они напомнили мне офицеров-инструкторов из группы подготовки абордажных команд – такие же невозмутимые физиономии знающих свои силы спецназовцев. Но из десяти ратников ни один не имеет кольчуги или пластинчатого доспеха, ровно как и мечей. Стальные шеломы есть только у трех воинов, также у трех есть луки – причем это не одни и те же люди. Защищены «новобранцы» лишь стеганками, обычно поддеваемыми под кольчуги, правда, у некоторых на груди и животах нашиты редкие стальные пластины. Вооружение дружинников состоит из варяжских секир со спрямленной верхней гранью и оттянутым вниз закругленным лезвием да по паре сулиц на брата. Зато каждый имеет крепкий щит со стальным умбоном, обитый по ободу полосками металла.

– Здорово, братцы!!!

В ответ я привычно ожидал услышать бравое «Здравия желаем, товарищ…», но потом вспомнил, где нахожусь. Дружинники же промолчали – судя по оценивающим взглядам, эти парни в принципе не привыкли тянуться, а здесь и сейчас размышляют, достоин ли пришлый урманин права ими командовать или нет. На секунду сердце сжалось от неясной тревоги, но усилием воли я быстро поборол внезапную неуверенность.

– Ну что, готовы к дальнему походу?

В ответ лишь глухой гул, порожденный десятком негромких, прозвучавших вразнобой слов одобрения – а может, парни не привыкли, чтобы их заряжали голосом? Хотя, с другой стороны, разве здесь перед боем не криком бодрят воинов? Да и в бою тоже? Ладно, разберемся. В любом случае тупой муштрой дружинников занимать точно не стоит.

– Нам предстоит неблизкий путь до Червонных городов, пойдем с купцом. Он неплохо платит, но серебро еще надо заслужить. Сейчас я разобью вас по двое, покажите все, что умеете.

Испытание ратников меня вполне удовлетворило. Конечно, может, и не самые искушенные бойцы, но топором владеют неплохо, уж точно не хуже поединщика-ижорца – а в моих глазах это уровень. Свои способности я демонстрировать не стал. Может, и зря, но, судя по короткому разговору с Еремеем, моя история «пополнению» известна. То, что в засаде от моей руки пало восемь разбойников, является серьезным достижением в глазах местных, поэтому я решил вести себя так, словно уже заслужил право командовать десятком, не пытаясь кому-то что-то доказывать. И судя по вполне разумному выполнению команд – без проволочек и попыток как-то их оспорить, – тактика эта верна.

Отдельно дружинники метали сулицы, причем каждый показал вполне удовлетворительную точность и силу броска. Не подкачали и лучники, кучно вложив по четыре стрелы в небольшие мишени с пятидесяти шагов.

– Ну что, братцы, свое серебро вы заслужили. Каждому по гривне, по завершении похода купец обещает еще полторы и кормит из своего котла. На закупку припаса и подготовку три дня. На рассвете четвертого жду вас на подворье Вышаты. Любо?

Ратники неожиданно громко рявкнули в ответ:

– Любо!!!



Георгий крепко сжал мое предплечье ближе к локтю:

– Эх, сманил моего гридя? Умаслил байками о теплых краях, варяг? – По-доброму усмехнувшись, Георгий продолжил уже более серьезно: – Ну что, отправляетесь на службу к князю? Точно для себя все решил? Может, в Новгороде останешься? Место в дружине ты заслужил! И потом, говорят, – десятник понизил голос, – что ты глянулся многим красным девицам. Можно было бы и сватов заслать, Злата точно определит, кто лучшей хозяйкой будет…

Поймав на себе светлый взгляд чужой жены, я твердо ответил, в то же время почувствовав короткий укол в сердце:

– Нет, Георгий, хочу я на моря южные взглянуть да князю вашему послужить, настоящему! А что до девиц красных… Так ты ведь самую красную уже увел, чего ради-то мне теперь в Новгороде оставаться?!

Я говорил шутливо, но в глазах Златы мелькнуло что-то такое… Нет, не оттенок чувства, скорее понимание… Понимание того, что за шуткой скрывалась правда.

Слегка напрягся и Георгий. И все же он ответил без холодности в голосе, а вполне душевно:

– Ну тогда бывай, варяг. Удачи тебе на княжеской службе.

– И тебе удачи, десятник. Ты лучший воин, которого я когда-либо видел, сразил берсерка! Храни тебя Господь и семью твою!

– Божьей помощи тебе в походе, Андрей! Береги себя!

Высокий, мелодичный голос Златы прозвучал особенно тепло, и вновь кольнуло сердце… Склонив голову в ответ, я опустился на колено и обнял обоих малышей, жалобно шмыгающих носом, после чего окинул прощальным взглядом дом, на несколько недель ставший мне родным. Еще раз улыбнувшись, стараясь не показывать охватившую душу печаль, я вновь кивнул хозяевам и вышел прочь.

Навстречу предназначению.

Глава 7

Февраль 1065 г. от Рождества Христова

Полоцкое княжество. Исток реки Ловать

Как я ни противился идти через полоцкие земли, владения князя Всеслава Брячиславича, пришлось рискнуть – из Новгорода в Киев дорога только одна, по реке Ловать. А от ее истока или волоком, или на санях до Днепра. Смысл в том, что торных дорог в привычном для нас понимании на Руси одиннадцатого века нет. Есть реки, служащие летом водными магистралями, а зимой превращающиеся в санный путь, но маршрут всегда один.

Что же касается моих опасений – в 6574 году от Сотворения мира[52] – то есть в текущем 1065 от Рождества Христова, полоцкий князь Всеслав Брячиславич открыто выступил против триумвирата Ярославичей. В летописи он вошел как чародей, коему приписывают и рождение путем волхования, и способность повелевать погодой или обращаться в зверя. Естественно, летописцы приврали, наделив бунтаря темными силами из-за его борьбы за власть, – хотя кто знает… Потомок Владимира Красное Солнышко по боковой линии, Всеслав является внуком Изяслава Владимировича – родного брата Ярослава Мудрого. Матерью же их была полоцкая княжна, красавица Рогнеда, силой взятая Владимиром перед убийством ее отца и братьев… В его жилах течет кровь Рюриковичей, и именно в тысяча шестьдесят пятом году «оборотень» решил, что накопил достаточную мощь для борьбы за север Руси.

Всеслав оказался серьезным противником для триумвирата Ярославичей: чтобы победить его, князья вынуждены были объединить все свои рати. Но первый удар «чародея» не удался – Псков встретил его войско закрытыми воротами, а горожане дружно встали на стены. Проблема в том, что я не смог найти упоминания, когда же он нанес свой удар! Но, с другой стороны, на Новгород в тысяча шестьдесят седьмом году полоцкий князь обрушился именно зимой…

Эх, не догадался я предупредить Георгия со Златой! Дурья голова!!!

Аж приподнявшись в санях от гнева на самого себя, несколько мгновений подставляю лицо бьющему навстречу пронизывающему ветру, несущему к тому же мелкие, но очень твердые частички льда. И, лишь немного успокоившись, откидываюсь назад, укрывшись теплой овчиной шкурой.

М-да, загвоздка… Но, впрочем, что бы я сказал? «Вот, вещаю вам: через зиму на вторую нападет на Новгород князь-волхв Всеслав Полоцкий… Берегитесь его, ибо возьмет град сей да предаст добро людское разграблению, а жен и дочерей ваших отдаст на поругание…» Вообще-то можно было бы и так. Эх, дурья голова… Ну а если весточку им какую передать с купцами, что возвращаться будут? Или вовсе к себе, в Тмутаракань пригласить?

Ладно, два года у меня в запасе есть, что-нибудь да придумаю. Мы-то уже в полоцкие владения вступили! Хотя путь на Псков по другому маршруту пролегает, но кто его знает – санный обоз из Новгорода, собранный тридцатью купцами, весьма лакомая добыча…

Мои тревожные мысли резко прервал заревевший вдруг в голове каравана боевой рог.

Накаркал!

– Брони и шеломы!

По моему настоянию, не меньше четверти серебра, выделенного на сборы, ратники потратили на относительно дешевые скандинавские шлемы с полумасками. Такую же сумму они оставили в кузнях, где на стеганки нашили металлические пластины, закрывающие сердце и часть живота. Так что теперь мои люди действительно имеют хотя бы относительное подобие брони… И к слову, большинство ратников уже надели ее – предчувствуя недоброе, последние пару дней я не снимал кольчуги и того же требовал от десятка.

Между тем по кромкам обоих берегов словно взмыли вверх снежные фонтаны – это засевшие в засаде воины, прикрывающиеся до того шкурами, начали резко вставать, сбрасывая с себя наметенный снег. Одновременно раздался дикий полурев-полувой атакующих, и по кручам вниз заскользили десятки лыжников. В воздух взмыл первый поток стрел, жутковато зашелестевших над головами…

– Щиты!!!

Я едва успел закрыть нерасторопного купца, едущего со мной в одних санях. Сверху раздался холодящий кровь свист, и тут же в промерзшее дерево дважды звонко ударило, потом еще раз. Сзади раздался крик боли…

– Вышата, раздавай секиры!

– Ты что, варяг, сдурел?! Да я…

– Да ты сейчас в землю ляжешь! Ты посмотри, сколько их!!!

Действительно, спускающихся по кручам разбойников (вот только разбойников ли?) никак не меньше тысячи. Жидкая цепочка двух сотен купеческой охраны, усиленная полусотней новгородских дружинников (посадник расщедрился), кажется совсем тоненькой против массы ломанувшихся к нам людей в тулупах да меховых шапках. Вот только последние сжимают в руках уже привычные мне секиры да сулицы и прикрываются крепкими деревянными щитами…

– Все сюда! Здесь секиры из харалуга!

Не обращая внимания на возмущенный вопль Вышаты, я срываю обвязку с саней и хватаюсь за цепкое, ладное в руке древко чекана[53]. К нам тут же устремились ратники моего десятка, следом потянулась охрана и с соседних саней. Купец словно впервые осмотрелся по сторонам, охнул и склонился к свертку, лежащему в ногах. В следующую секунду в его руке появился клинок, ярко сверкнувший светлой сталью с волнистым узором.

– Кругом! Кругом!!! Сомкнуть щиты!

Мой крик подхватил Еремей. Кивнув ему, я спрыгнул на лед, внахлест смыкая свой щит с щитом побратима.

Между тем противник практически добежал до нас. Десятка три ратников из охраны торговых гостей окружили Вышатины сани, по моей команде сомкнув щиты, – и в них тут же вонзились дротики и метательные топоры. Тяжелые удары по дереву крепко тряхнули и мою руку, но стоящий рядом побратим помог удержать «стену»… Совсем рядом, всего в нескольких метрах впереди раздался яростный рев, исторгнутый десятками глоток. Взглянув в зазор между щитами, я увидел разбойника с воздетым над головой топором, бегущего прямо на меня.

Удар!

Вражеский топор вонзился в низ щита, заставив меня его опустить. Мысленно выругавшись на себя – в такой сшибке лучше всего колоть чем-то вроде меча или сулицы, – выбрасываю топор вперед, целя навершием древка. Оно ожидаемо ударилось о щит, но противник все же подтянул его к голове – и рухнул вниз, сбитый хлесткой подсечкой.

На мгновение в толпе врагов возникла брешь, и я воспользовался ею, обрушив чекан на голову разбойника, теснящего ратника слева. Но не успел закрыться щитом, как к моему лицу устремилось копейное навершие сулицы. Я едва опустил голову и уклонился от укола – лезвие лишь царапнуло по стали шлема. Тут же мой щит занял свое место в «стене», внахлест смыкаясь с соседями.

– Сзади, подмени!

Выигрывая время, я шагнул вперед, опустив вниз левую руку. Рубящий удар успевшего встать разбойника, нацеленный в голень, уткнулся в дерево защиты, и лезвие чекана резануло по открывшейся руке противника. Враг вскрикнул, а мгновение спустя прямым ударом ноги я отбросил его. Отшагнув назад, я всего за секунду успел поменяться с ожидающим сзади ратником.

– Радмир, Володарь, Олег! Луки!!! Встаньте на сани и сверху бейте! Все, кто свободен, возьмите сулицы, подавайте их первому ряду! Еремей!!! Ко мне!

Забыл я о побратиме, отступив назад, но иначе мои команды просто не услышали бы. Однако верный соратник всего лишь через десяток секунд встал рядом, уняв мою тревогу и чувство вины. Коротко кивнув Еремею, я подал ему дротик и жестом указал на вторые сани.

Я успел метнуть три или четыре сулицы, прежде чем кольцо ратников прорвали разбойники, едва ли не вчетверо превосходящие нас числом. Спрыгнув с побратимом вниз, мы устремились к месту прорыва – но нас опередил Вышата.

Все воины купца давно заняли место в строю, он же всю схватку держался за спинами дружинников. Мельком отметив это, я подумал, что купчина просто трусит, но сейчас он смело бросился на врага.

Широко рубанув крест-накрест, Вышата свалил сразу двух разбойников, неосторожно сунувшихся под его чудо-меч. Тут же купец умело принял удар сулицы на щит и длинным уколом навстречу свалил третьего противника. Но прежде чем я успел бы прикрыть смелого купчину справа, разящий по горизонтали удар топора развалил ему шею.

– Вышата!!!

Наконечник дротика вонзился в незащищенный живот разбойника, прошив его тело насквозь. Даже не пытаясь его вытащить, я упал на колени, подхватив завалившегося назад купца – до того он пытался устоять на ногах.

– Вышата…

Еремей закрыл нас щитом, с яростным ревом отгоняя врагов разящими взмахами меча. Купец лишь прохрипел что-то в ответ, попытался улыбнуться – и глаза его словно остекленели. Между тем его правая рука ткнулась в мою, протягивая харалужный клинок…

– А-а-а!!!

Вскочив на ноги, я успел рубануть мечом снизу вверх, рассекая живот разбойника, уже занесшего топор над открывшимся справа Еремеем…

А после все заслонила кровавая круговерть жуткой, невиданной до того сечи. Я успевал лишь рубить, колоть или, наоборот, закрыться щитом, защищаясь от очередного удара. Здесь не было место благородству – мы били хоть в спину, хоть в бок врагу, лишь бы убить! А враг бил нас… На стороне ратников была лучшая выучка и лучшее вооружение, на стороне разбойников их многочисленность. Сама схватка слилась в сплошное мелькание клинков, сопровождаемое то криками ярости, то воплями боли, и лишь отдельные куски-фрагменты ее отчего-то отложились в памяти…

Из трех ратников, стрелявших с телеги, с луком остался лишь Володарь: Олега свалила вражеская стрела, а Радмир чуть раньше спрыгнул на землю, азартно орудуя топором. Единственный лучник до конца прикрывал нас сверху – пока сразу две сулицы не вонзились в его плоть. На мгновение разбойники подняли дергающееся в конвульсиях тело на дротики и скинули его вниз…

Крепкий, рослый дружинник отбросил изрубленный щит, перехватив чекан, выхватил меч из ножен и начал яростно разить с обеих рук. Наземь пало трое врагов с раскроенными черепами и рассеченными шеями, прежде чем сулица пробила грудь ратника. Он осел на колени, да так и остался: древко дротика уперлось в лед. Озверевшие разбойники обрушили на умирающего град ударов топорами, разрубая его тело на куски, словно на бойне. По ушам ударил пронзительный крик мученика…

В какой-то момент секира врага разрубила шлем Еремея, сбив его наземь. Побратим неловко завалился назад, но до того, как его добили бы, я встал над другом, принимая удары противника на щит. В общем-то недолго бы я продержался, но тут справа и слева нас прикрыли щиты еще двух дружинников, и Еремей сумел встать. Компактной группой мы начали пятиться ко второй телеге…

Вскоре тяжелый удар топора нашел и мою голову, в ушах зашумело, а перед глазами встала кровавая пелена. Правда, я сумел устоять, отступив за спины соратников, но все поплыло… И тут щит ратника, прикрывавшего меня слева, ловко подцепили топором, а в открывшуюся щель ударила сулица. Дротик пришпилил воина к телеге, словно жука. Придя в себя от ярости, я резко шагнул вперед и вонзил клинок в грудь ближнего ко мне разбойника.

Всего уцелело шестеро ратников – посеченных, едва держащихся на ногах, но не сломленных. Между тем враг отпрянул, оставив на льду десятки изрубленных тел, смешавшихся с павшими новгородцами. А окровавленные раненые ворочаются в жутких муках, волоча по снегу то наполовину отрубленные руки, то выпущенные наружу кишки. От их шевелений кажется, что сама твердь под ногами вдруг ожила жутким багровым ковром. В ноздри бьет тошнотворный запах теплой крови и внутренностей, выпавших из рассеченных животов, а в воздухе повис леденящий душу вой покалеченных…

– Чего встали? Кто тут еще остался?!

Тяжело дышащие разбойники, с трудом удерживающие склизкие от крови древки секир, расступились, пропуская к нам с десяток закованных в кольчуги дружинников, еще не бывших в бою – чересчур свежие. Впереди держится тучный и рослый мужчина с длинными черными усами и черной же бородой.

– Ну и кто здесь остался?! Шестеро новгородцев? Да вы совсем уже обабились, трусы?! Горстку эту не добьете?!

– Эй, воевода, а ты сам-то чего в стороне держишься? Не по чину доставать меч из ножен? Или тебе в панцире проще за спинами бездоспешных держаться, а уж после сечи их трусами звать?!

Толстяк аж задохнулся от моей дерзости, не найдя сразу что сказать в ответ. Я уловил во взглядах разбойников немое одобрение и насмешку над собственным вождем.

– Да я тебя…

– Так вот он я, стою! Хочешь добить? Так иди сюда, добивай!!!

Воевода побагровел от ярости, гневно стиснул рукоять меча. Но как бы ни было сильно его унижение, а в драку такой не полезет: ему проще приказать лучникам засыпать нас стрелами.

– Слышь, воевода, а давай уговор? Давай я без оружия, а ты с мечом, а? Сойдемся, и, коли твоя возьмет, делай с моими гридями что хочешь. Хочешь, здесь зарежь, как скот, хочешь, в холопы их. Но если моя возьмет, то нас отпустят. Уговор?!

Воевода неестественно громко засмеялся в ответ – красуется перед своими, спасает остатки авторитета:

– Да что мне о какого-то робича[54] меч марать? Ты и твои люди и так уже в моей власти!

– Глаза свои протри, дурень старый! Погляди на клинок в моих руках – разве холопы такие носят?!

Толстяк вновь побагровел. В этот раз он все же вытащил меч – и от моего взгляда не укрылось, как гнев в его глазах сменился вначале изумлением, а после восторгом, смешанным с жадностью.

– Тебя никто за язык не тянул, будешь биться без оружия! И меч твой будет мой!

– Уговор! Но, если проиграешь, твои люди отпустят нас!

– Уговор!

Глаза вражеского воеводы маслено заблестели, а улыбка стала торжествующей. В глазах же уцелевших ратников я прочитал ужас и изумление.

– Брат, ты погубишь всех нас…

Протянув Еремею харалужный меч, урманский клинок Андерса, так и не покинувший сегодня ножен, и боевой кинжал, я коротко ответил:

– Посмотрим.

Я двинулся навстречу врагу спокойно, не спеша, и, не дойдя до него шагов шести, остановился. Толстяк с издевкой улыбнулся и резко бросился вперед, со свистом рубя воздух крест-накрест. Признаться, я не ждал от него такой прыти, враг меня удивил. И все же, отпрыгнув назад вправо, я ушел от обоих рубящих ударов, после чего замер на месте.

Теперь нас разделяло всего три шага. Воевода вновь глумливо осклабился, и его меч устремился к моему животу в длинном уколе.

Быстрый, широкий шаг навстречу – и левое предплечье, защищенное наручем, сбивает сталь клинка, отклоняя вражеский выпад. Одновременно жесткий удар правого локтя приходится на сочленение вооруженной руки, что заставляет воеводу разжать пальцы от внезапной боли. И тут же еще один удар кулака находит его гортань, вогнав кадык в глотку…

Дружинники противника дернулись было вперед, и я услышал, как мои воины шагнули навстречу. Но неожиданно над местом схватки раздались громкие, яростные голоса разбойников:

– Уговор! Кречет заключил с ними уговор! Выполняйте его!!!

Воевода еще дергается в конвульсиях у моих ног, хрипит и задыхается, тщетно моля жестами о помощи, но его ратники остановились в нерешительности, уловив злобу разбойников. Между тем из толпы последних вышел вперед крепкий, кряжистый воин. Смерив меня оценивающим взглядом, он гулко произнес:

– Уходите. Но меч останется мне.

Поймав тяжелый взгляд серых глаз, я твердо ответил:

– Меч мой и останется со мной. Также мы заберем своих раненых и погрузим их на двое саней, туда же положим их оружие. А павших ратников вы похороните в земле, и священник их отпоет… Но, если ты не согласен, можем сразиться, и пусть Бог нас рассудит. Вот только на этот раз в моих руках будет оружие!

Вожак промолчал, еще несколько секунд ломая меня взглядом, но после этой сечи меня, наверное, уже не проймет ни один взгляд. Усмехнувшись – по-простому, без злобы, – разбойник внятно произнес:

– Хорошо, берите раненых, их оружие и уходите. Павших мы предадим земле по христианскому обряду.

Закончив речь, он коротко кивнул. Я склонил голову в ответ – и, похоже, никто вокруг так и не понял, как страшно мне было в эти мгновения… Неожиданно разбойник вновь обратился ко мне, заставив внутренне вздрогнуть:

– Как твое имя, гридь?

Поборов мгновение слабости, я спокойно ответил:

– Андрей. Андрей Урманин… А твое?

Вожак хищно осклабился:

– Волк. Волк Полочанин! Еще встретимся, варяг…

Глава 8

Май 1065 г. от Рождества Христова

Владимир-Волынский

– Так, значит, говоришь, ты платишь две гривны серебром только за то, чтобы мы с шумом выскочили из ворот города, после чего ушли в сторону перевалов?

– Верно.

– Позволь спросить, – мадьяр чуть приблизился ко мне, вперив в меня пристальный взгляд карих, кажущихся в полутьме корчмы черными глаз, – чего ради такая щедрость?

Я спокойно встретил его взгляд.

– Хочу отвлечь внимание. Хочу, чтобы погоня пошла за вами.

Джерго подался назад, откинув рукой полу накидки-сюра из светлого войлока, перетянутого через плечо и скрепленного на груди. Ох, как же долго я мучился, стараясь подобрать на торгах Владимира такие же накидки…

Мадьяр почесал выскобленный до синевы подбородок, потеребил длинный, вислый ус, лукаво улыбаясь, после чего с ехидством спросил:

– Ты нанимаешь меня ради того, чтобы воевода отправил погоню за нами? А что же мне мешает пойти к нему сейчас да все о вас рассказать?

Вопрос был логичен, ожидаем, и потому я даже не шелохнулся, его услышав.

– Пожалуйста, иди. Но денег ты не получишь. Ты и твои братья, Джерго, застряли в городе, проигрались в бабки[55]. Как ты теперь собираешься возвращаться домой? Начнешь купцов за воротами грабить? Но за это по вашему следу также пойдут, и коли возьмут, то пощады не жди. А если возьмут по моему поручению – так ты скажешь, что ничего не знал и ничего не делал. Или, в крайнем случае, назовешь меня. Продержаться нужно хотя бы один день, хотя бы день!

Мадьяр глубоко задумался, улыбка покинула его лицо. Между тем я продолжил:

– Ну а кроме того, что ты можешь сказать воеводе сейчас? Что купец дает тебе и братьям шесть гривен серебром только за то, чтобы ты по его команде покинул город? Твое слово против моего… Тебя же на смех поднимут, – я зловеще оскалился, – да и не прощу я тебе этого. Вызову на «Божий суд» да срублю буйну головушку с плеч, чтобы болтал меньше. А после и братков твоих вызову…

Джерго злобно оскалился, схватившись за кривую сабельную рукоять однолезвийного меча. Вообще-то его клинок меня сильно удивил: я, собственно, и не знал о подобном оружии в одиннадцатом веке, справедливо полагая, что палаш[56] в Европу завезли монголы.

– Что, рус, думаешь меня запугать?

И вновь напускное спокойствие моего голоса, с этакой ленцой брошенные слова сбили настрой мадьяра:

– Предупреждаю. Не запугиваю, просто говорю, как будет. И не рус я, и даже не купец. Урманин.

Джерго вновь впился взглядом в мои глаза, видно рассчитывая увидеть в них фальшь, слабину. Но не увидел… Пару секунд спустя мадьяр, заметно присмирев, молча кивнул в знак согласия.



Та сеча в устье Ловати обошлась нам дорого. Из шести уцелевших в бою двое вскоре слегли с горячкой и, несмотря на все попытки лекаря вытащить их обильным питьем взваров с целебными травами, скончались. Из двенадцати же раненых, коих мы подобрали на месте схватки и погрузили на сани, восемь человек отошли в первые же часы бегства. Еще двое преставились чуть позже, и только два воина, среди которых оказался и мой лучник Радмир, сумели поправиться.

Не знаю, уцелел ли кто еще в сече – противников было как минимум втрое больше. Уверен, что новгородский воевода Белояр держался со своими людьми до последнего, но, как и нас, их было слишком мало, чтобы противостоять грамотно организованному нападению полочан…

Раны мы зализывали в местечке Ермаки, что в смоленских землях. Провели там не меньше месяца, но нет худа без добра: в селе оказался на удивление искусный кузнец, умеющий править и ковать кольчуги. За тот запас лишних секир и кинжалов, что нам удалось собрать после схватки, он продал нам одну броню собственного изготовления, поправил наши с Еремеем кольчуги да перековал еще два сильно порубленных доспеха, снятых с павших. Выправил он и шеломы, заново оббил щиты стальными ободами. А перед самым нашим уходом в Ермаки очень удачно заехал купец с кожевенным товаром, и вся команда разжилась новыми кожаными сапогами, очень удобными в весеннюю распутицу.

В строю осталось из нашего десятка трое бойцов, включая меня, и один дружинник Вышаты, Радей. Кстати, именно он был тем самым ратником, кто помог мне спасти Еремея, а после держал правый бок. Еще двое воинов из купеческой охраны, Михаил и Тимофей, по первости просили отпустить их в Новгород, но я ответил отказом.

– Слушайте меня, гриди, слушайте и запоминайте: вы обязаны мне жизнью. Я рискнул всем и безоружным вышел против Кречета, а после вытащил вас, израненных, со льда Ловати. Или в Гардарике не умеют быть благодарными?

Оба воина, крепкие голубоглазые блондины, нахмурились в ответ на мои слова. В простой разговор о взаимоотношениях в нашем маленьком отряде я сумел ввернуть вопрос национальной гордости и добился своего: новгородцы прекратили спор и признали мою правоту.

– Радей, теперь с тобой, – обратился я к самому старшему среди нас воину.

Среднего роста, очень мощный – про таких говорят «косая сажень в плечах». Природой одаренный рыжей бородой и зелеными глазами, тридцатилетний словен похож на викинга больше, чем природный урманин Андерс.

– Вышата никому не говорил, но мы заключили с ним особый договор. После торговли в Плеснеске он обещал спуститься со мной по Днестру в Русское[57] море и плыть до самой Тмутаракани. Он должен был передать князю Ростиславу Владимировичу предложение новгородских купцов, а я обещал сопровождать его весь путь. После чего сам хотел вступить в дружину… Но Вышаты больше нет, а его предложение осталось, и я донесу его до князя! Ну а как только прибудем на место, я никого не держу: разделим гривны, отложим семьям долю павших, после чего кто захочет, вернется домой. Ты согласен со мной, Радей?

Немногословный воин всего лишь утвердительно склонил голову.

Удивительно, но дальнейший путь дался нам и вовсе без происшествий. Уже в Смоленске удалось найти купца, без проблем нанявшего шесть воинов для охраны, с ним мы следовали до Вышгорода, фактически предместья Киева. И как бы ни было велико мое желание полюбоваться древней матерью городов русских, я не стал тратить время, а нашел купцов, собравшихся на Волынь. С ними мы вновь поднялись по Днепру, а после свернули в рукав Припяти, следуя по которой за две недели добрались до самого Владимира-Волынского.

Здесь отряд разделился. Ждать нас у Плеснеска я отправил Еремея, отрядив ему в помощь Тимофея. Побратиму я выделил половину секир из харалуга, поручив ему распродать их за пару недель и по истечении этого срока нанять нам ладью с командой. Ну или договориться с кем-то из купцов о совместном переходе до Русского моря и далее в Тмутаракань. Как только Еремей найдет судно, он должен прислать гонца, точно указав, где именно на Серете будет нас ждать, – так мы с ним уговорились. Сам Плеснеск в качестве точки ожидания нам не подходит: вероятность того, что после бегства княгини туда отправят гонца, слишком высока.

Дружина нашла пристанище на постоялом дворе, Еремей и Тимофей были с нами, пока им покупали лошадей. Правда, купили быстро, поэтому под одной крышей вместе мы провели всего одну ночь, и соратники отправились в Плеснеск. Тяжело было прощаться с побратимом, но дело-то важнее… Наша команда неспешно распродала товар на торгу: чеканы покупали пусть не так часто и не помногу, но зато стабильно. За месяц и топоры все ушли, и к нам уже привыкли, и даже ладью попутную я подобрал до Бужеска. А заодно изучил город…

Впрочем, чего там изучать? Нет, по древнерусским меркам Владимир-Волынский – крупный населенный пункт. Правда, каменный Успенский собор (я уже понял, что каменные храмы на Руси определяют статусность) построят только через сто лет, но населения здесь никак не меньше пятнадцати тысяч. Город имеет княжеский детинец и крепкие, деревянные прясла[58] поверх чрезвычайно высокого земляного вала. Стенки вала не пологие, а практически отвесные, и в высоту они достигают не менее шести-семи метров, а вместе с крепостными стенами общая высота укреплений составляет и все двенадцать-четырнадцать. Если же вспомнить, что на Руси валы были не просто насыпными, но имели в своем основании деревянные клети, а перед ним врага ожидал глубокий ров… Кроме того, стены что детинца, что самого города представлены не бревенчатым частоколом-тыном, а срубами-городнями, внутри наполненными землей и камнями и поверху покрытыми заборолом – деревянной защитой от вражеских стрел. Свои же лучники могут вести огонь через скважни – узкие продолговатые бойницы, сверху их прикрывает односкатная крыша. Детинец – внутренняя цитадель и одновременно княжеская резиденция – имеет двое ворот: основные с севера и дополнительные с юга. В городской стене еще трое ворот – Киевские, Пятницкие и Гридшины. Наконец, в пределах крепости располагается также и монастырь со своими укреплениями, как раз в виде частокола-тына…

Из южных ворот детинца выходят на прогулки то княгиня с детьми, то дети с кормилицами и няньками – практически ежедневно, и всегда в сопровождении дружины. Охрана при детях – справедливее назвать ее конвоем – не очень большая: от силы три отрока, а чаще не больше двух. Да и кто додумается напасть на дружинников, защищающих княжеских отпрысков? Гуляют они чаще всего в пределах города, но посещают и торг, располагающийся вне стен крепости. Я как-то даже мельком видел княгиню.

Собственно, на неготовности дружинников к отражению внешнего нападения и построен мой план. При семье Ростислава они выполняют роль надсмотрщиков, о своем первом, и главном, назначении наверняка забыли. Так что, надеюсь, у нас будет небольшое преимущество.

Но как же непросто будет убедить своих пойти на «дело»…

Разговор этот я планировал весь день, но отложил до вечера. Вчера прибыл гонец с весточкой от Еремея, сейчас же я убедил венгров помочь мне с отвлекающим маневром. Да, я не предполагал появления проигравшихся наемников-мадьяр на торгу, и, по сути, мне крупно повезло – но разве удача столь редкое явление в жизни практически каждого человека? Просто я называю подобную «удачу» возможностями и привык ими пользоваться… Удалось подобрать и судно – широкую транспортную ладью купца Борея – хитроватого, себе на уме волынянина, единственного, кто собирается спускаться до того же Бужеска. Она уже практически готова к отплытию, купец заломил цену, и, чтобы погрузить на его судно шестерку крепких лошадей (и на покупку самих животных), я потратил едва ли не половину вырученного на торге серебра. Так что теперь остался лишь разговор с воями, собравшимися в моих «покоях».

– Ну что, браты, приближается решающий час!

Радмир с Михаилом удивленно воззрились на меня, Радей не изменил своей привычке сохранять спокойствие, но и на его лице отразилось легкое недоумение. Я же хоть и крепился, как мог, но, глядя на воинов, все-таки заволновался – сердце забилось чаще, а речь стала путаться, сбиваться. Но усилием воли мне удалось заставить себя говорить внятно:

– Вы не думали, почему весь отряд не двинулся в Плеснеск, а отправил я туда лишь Еремея с Тимофеем?

После непродолжительной паузы Михаил заметил:

– Так ты же сам говорил, что слишком много харалуга не удалось бы продать быстро и в одном месте. В Плеснеске большой торг, так что…

– Нет, – жестко прервал я соратника. – Не потому. Еще есть догадки?

Молодые дружинники промолчали, воздержался от высказываний и Радей, хотя что-то такое блеснуло в его глазах… То ли догадка, то ли… Как бы то ни было, но растерянность новгородцев неожиданно придала мне сил и уверенности, и я продолжил уже спокойнее и жестче:

– А к кому на службу я хочу поступить, кому несу послание новгородских купцов?

– Князю Ростисла…

Жестом прервав Радмира, я спросил соратников, глядя при этом в глаза Радею:

– А чья семья сейчас находится в заточении в детинце?

Викинг – так я про себя стал прозывать нашего рыжего крепыша – наконец-то разомкнул уста:

– Отбивать их вздумал? Так маловато нас…

– В самый раз! – жестко ответил я и продолжил уже мягче: – У меня есть план, и уже практически все готово для его воплощения. Дело осталось за вами. И прежде чем дать ответ, – поспешил я прервать возмущенные возгласы молодых гридей, – вспомните лед Ловати. А еще, – глядя на посеревшие лица воинов, мне захотелось чуть подсластить пилюлю, – подумайте о том, как отблагодарит князь ратников, вернувших ему семью!

И вновь меня спокойно перебил Радей:

– Так князь-то где? Тмутаракань нынче под Святославом.

– Уже нет. – Хищно улыбнувшись, я продолжил: – Ушел он из города, на торгу люди бают, что с дружиной ушел. А раз так, Ростислав сейчас уже вновь правит!

Глава 9

Май 1065 г. от Рождества Христова

Владимир-Волынский

Хорошо хоть мадьяры понемногу отошли от своей традиции выбривать верх черепа, оставляя по бокам ряд плетеных косичек! По крайней мере, «наши» венгры привычно отпускали волосы по плечи. А то Радмир с Михаилом и так долго ругались сквозь зубы, сбривая родные бороды и оставляя лишь длинные усы, спускающиеся до подбородка – как носят их Джерго с братьями. Мне то, более или менее привычному к бритью, было попроще – впрочем, скоблить бороду прямым кинжалом, заточенным до бритвенной остроты, пришлось впервые! Не слишком-то удобно, и впечатления по большей части негативные…

Но бритье стало необходимым условием нашего перевоплощения, равно как и покупка венгерских накидок-сюров, а для пущего сходства я забрал у Джерго их невысоких, шустрых коняг, быстрых и выносливых. Мадьяры, правда, всерьез запереживали насчет скакунов, к которым они относятся как к полноценным боевым соратникам, но блеск серебра в кошелях, притороченных к седлам, их успокоил. Теперь же венгры ждут нас в оговоренном месте в южном конце торга, вместе с Радеем, чьи рыжие усы даже без бороды слишком заметны и бросались бы в глаза.

Торг Владимира-Волынского лежит вне стен посада[59], занимая удобное положение между городскими укреплениями и детинцем. С внешней стороны он огорожен частоколом, со стороны же реки не огорожен ничем – там располагаются пристань со сходнями.

Изюминка моего плана заключается в том, что торг является и главной достопримечательностью города. Здесь ходят коробейники с пирогами и сластями, здесь обретаются гусляры, чьи былины так волнуют сердца русских людей от мала до велика. Здесь продают любые товары – и в глазах рябит от их пестроты да от лиц торговцев, съехавшихся со всей Руси. Да и не только Руси: как и в Новгороде, Владимир-Волынский посещают и купцы Востока, и византийцы, и множество немцев – венгров да поляков. Потому-то старший сын Ростислава, четырехлетний Рюрик, бывает на торгу едва ли не ежедневно, в сопровождении одного лишь дядьки[60] да двух отроков-дружинников. Пришли они и сегодня, после обеда, привычно покинув посад через Киевские ворота, – за выходом следил Радей, успевший предупредить нас и отправившийся к томящимся ожиданием мадьярам.

– Пошли.

Короткая команда прозвучала глухо. Несмотря на мою уверенность в необходимости этой акции, у меня самого похолодело сердце. Ворота подворья распахнул Михаил, после чего трое ряженых венгров разом запрыгнули в седла и покинули постоялый двор, где до того обретались Джерго с братьями.

Счет пошел на минуты.

– С дороги! Прочь!

Мой бешеный крик распугивает людей, едва успевающих разбегаться из-под копыт коней. Легкие венгерские скакуны быстро набирают скорость, и наше приближение к цели сопровождается испуганными воплями и проклятиями обывателей. Да, страшно привлекать к себе внимание перед похищением, но так гораздо больше шансов, что лица «мадьяр» никто не разглядит…

– Вот они!

Небольшая площадка между рядами, с остановившейся на ней свитой княжича, выросла перед глазами всего за пару секунд. Я даже успеваю разглядеть тревожный взгляд дядьки из-под седых прядей, прихваченных кожаным ремешком, пересекающим лоб.

– Бей!!!

После поднятого нами шума застать отроков врасплох не удалось: под удар булавы, нацеленной в голову, ближний ко мне ратник тут же подставил щит, меча он, правда, выхватить не успел. Второй дружинник тоже не сплоховал, защитившись от нападения, и уже потянул клинок из ножен. Даже дядька сумел уйти от разящего удара булавы Михаила, просто прыгнув в сторону. Резво вскочив на ноги, он подхватил мальца на руки и бросился бежать.

Весь мой план, построенный на внезапной атаке отроков, пошел коту под хвост – дружинники успели среагировать, а окрестный люд, не понаслышке знающий, как правильно рубить секирами, мобилизуется в считаные мгновения. Это вам не обыватели двадцать первого века, в случае чего мгновенно разбегающиеся по сторонам… Но дядька подарил мне шанс, и я тут же им воспользовался.

– Скачите назад! – отчаянно закричал я ратникам и бросил быстроного коня в галоп.

За несколько секунд я догнал беглеца. В последний момент он развернулся ко мне, попытался закрыться рукой, но тяжелый удар булавы сломал ее, вскользь зацепив и череп. Наставник княжича рухнул без чувств наземь под дикий визг мальчишки.

– Давай сюда!

Но мой крик только испугал юркого малыша, вывернувшегося из-под руки. В отчаянии я выругался, но тут Рюрика ловко подхватил проскакавший рядом Радмир.

– Уходим!

С восторгом выполняя команду лучника, я послал коня в галоп – и чудом избежал встречи с летящей навстречу оглоблей, зажатой в руках кряжистого торговца.

– Быстрее!!!

Еще бы десяток секунд промедления, и нашу троицу зажала бы набежавшая со всех концов торга толпа. Мы едва успели завернуть коней в боковой проход между рядами, также ведущий к месту встречи и чудом не заполненный людьми. Но между тем Радмир едва справлялся с бешено вырывающимся из его рук мальчишкой.

– Рюрик! Рюрик!!! Мы от твоего отца, Ростислава! Мы от папы, понимаешь? Он послал нас за тобой! И за мамой и братьями! Мы отвезем вас к нему, слышишь? К папе!!! Не вырывайся, убьешься ведь!

Кажется, малыш меня услышал и поверил, раз прекратил попытки освободиться…

Глухой закуток в южном конце торга, практически у самых ворот, попался мне на глаза совершенно случайно. Раньше там было что-то вроде небольшого склада, но зимой он сгорел (говорят, «красного петуха» пустили завистники), и на его месте образовался пока еще не отстроенный пустырь. Удача? Конечно! Но, как я уже говорил, я называю подобное возможностями и стараюсь их всемерно использовать. Вот и в этот раз я обратил ее в свою пользу – мадьяры и Радей дождались нас в скрытом от любопытных глаз закутке.

– Джерго! Садитесь на коней и скачите, пока ворота открыты! Не успеете – погибнем все! Серебро у седел!

Спрыгнув со скакуна, я подхватил у Радмира мальчишку. Мадьяр же, хлопнув по кошелю, отчего тот звонко зазвенел, с кривой ухмылкой вскочил в седло – да так ловко, словно вспорхнул в него. Положив поперек его тугой соломенный жгут, на который мы набросили сорванный с княжича пурпурный плащ, он с криком бросил коня в галоп, увлекая за собой братьев.

Кажется, первую половину плана мы, несмотря ни на что, воплотили в жизнь…

Рюрик, смышленый мальчуган с огромными синими глазами, испуганно воззрился на меня, когда я попытался на пальцах объяснить, что к чему:

– Малыш, эти люди держат вас с мамой и братиками в неволе, они не пускают вас к папе. И он послал меня забрать вас отсюда! И привезти к нему!

Мальчик мгновение молчал, после чего тоненьким голосом возмущенно воскликнул:

– А зачем ты дядьку Люта побил?! Он же хороший!

Справедливый вопрос ребенка кольнул сердце, но я постарался не показать досады. Наоборот, улыбнулся максимально ласково и дружелюбно:

– Скажешь тоже, побил! Не насмерть же! Наоборот, бил не сильно. Понимаешь… Дядька Лют не знал, что я хочу тебя к папе отвезти, а то бы и так отдал. Но он не знал, думал, мы тати, разбойники, вот и пришлось его чуть-чуть… приголубить…

Меня вполголоса перебил Радмир:

– Скажи, а зачем это все? Княгиня ведь с детьми все равно в детинце осталась.

Открыто улыбнувшись лучнику и дружески хлопнув его по плечу, я спокойно все объяснил:

– Вся возможная погоня пошла по следу мадьяр, в сторону гор. Рюрик ведь не только княжич, он еще и внук короля, имеет права на трон… Теперь их преследуют конные гриди, вдогон пошло целых три десятка дружинников. А когда мы освободим княгиню, кто последует за нами?

Радмир понятливо кивнул, а я продолжил:

– Спасибо тебе, друг. Без тебя на торгу я бы и мальчишку упустил, и сам пропал.

Лучник с удовольствием улыбнулся:

– Так ты ж варяг, Андрей. А всадники из вас, сам знаешь, неважные… Ха-ха-ха…

Радмир заливисто засмеялся, остальные поддержали его дружным хохотом, весело пискнул мальчуган. Я с улыбкой посмотрел на соратников, но в душе все же огорчился. Ведь после обучения верховой езде в землях вожан и конных переходов по Смоленщине да Волыни мне казалось, что я уже отличный наездник. Впрочем, русичам виднее…

Неожиданно раздался стук в дверь, и смех оборвался. Воины напряглись, Рюрик, как мне показалось, даже приготовился закричать. Предупреждая крик, я прижал к губам указательный палец, рукой указав на лавку, – и мальчик послушно лег. Повинуясь моему жесту, воины встали перед княжичем, загородив его от чужих глаз, после чего я открыл дверь.

– Кто таков?

На меня испуганно воззрился молодой парень лет четырнадцати – видимо, мой вопрос прозвучал чересчур резко.

– Купец Борей послал меня к вам. Велел передать, что княгиня согласилась и вскоре посетит пристань.

Торжествующая ухмылка исказила мое уже полностью выбритое лицо.

– Молодец! На, возьми монетку!

Отрок счастливо подхватил обрезок серебряного дихрема – небывалое богатство для юнца – и поспешил уйти. Я обернулся к гридям и оборонил:

– Пора.

После первой части «операции» на торгу я лично отправился к Борею. Сыграть испуг и крайнее удивление было не так сложно, я убедил купца пригласить княгиню на пристань. Аргументировал это тем, что у меня есть кое-какая информация о похитителях-мадьярах, чьи приспешники остались в городе и из-за которых я боюсь идти в детинец. Также поведал, что мной подготовлен богатый дар для детей княгини, и в будущем он может обернуться определенной выгодой и непосредственно для Борея. Наконец, я упросил его подготовиться к отплытию, объяснив это страхом перед стоящими за нападением боярами.

Купец все понял так, как я и рассчитывал. Во-первых, он связал похищение венграми княжича (и королевича!) с боярскими интригами, что плелись едва ли не в каждом крупном древнерусском городе. С другой стороны, объяснил себе мой страх и желание как можно быстрее покинуть город непосредственной угрозой с их стороны. Поверить было несложно, ведь о моих контактах с будущими похитителями знал весь торг!

И наконец, главное, что нивелировало любые сомнения купца, – это скорая выгода. Мое серебро за срочность отправки вкупе с будущей благосклонностью княгини к человеку, сумевшему помочь с поисками и одновременно преподнесшему богатый дар (а говоря про его значимость, я ухмылялся особенно красноречиво)… Короче, Борей купился и уже сам приложил определенные усилия к тому, чтобы уговорить княгиню прийти на пристань с детьми – ведь после похищения старшего сына это было не так-то и сложно! Сегодня убитая горем мать ожидаемо не отпустит от себя детей, а новость о том, что кто-то знает о Рюрике или о его похитителях, наверняка взволновала Ланку. Настолько, что удержать дочь венгерского короля Белы I в детинце стало совершенно невозможно…

С владельцем постоялого двора я расплатился с лихвой, после чего вся моя команда неспешно отправилась на расположенную рядом пристань. Мальчишка, переодетый в заранее купленные самые простые вещи, с лицом, испачканным золой, и покрытой головой, был мало похож на княжича. Так что его присутствие в нашей компании если и вызывало у встречных определенные вопросы, то узнать в нем Рюрика никто так и не смог. Удивленному Борею, ожидающему нас на сходнях, я пояснил:

– Он кое-что знает. – И, обернувшись к Михаилу, указал рукой в сторону шатра, установленного на носу ладьи: – Приглядишь за ним.

Ланка со свитой появилась примерно через полчаса. Обоих малышей несут служанки (кормилица и нянька), княгиню сопровождает десяток гридей – серьезная сила. И все же, несмотря на сложность стоящей перед нами задачи, я с удивлением и некоторым волнением воззрился на принцессу.

Дело в том, что княгиня оказалась неуловимо похожа на… Катю. Ну пожалуй, с некоторой поправкой на средневековые стандарты красоты. Столь же высокая, с ладной фигурой – несмотря на трое родов, с объемистой грудью и широкими бедрами, молодая женщина притянула мой взгляд как магнит. Впрочем, в первую очередь я обратил внимание на красивое, породистое лицо: чуть тонковатые губы, большие голубые глаза, в которых отражался неженский ум и воля, изящный изгиб бровей и высокий, чистый лоб, обрамленный выбивающимися из-под накидки светлыми, практически белыми прядями… Ее взгляд, ее овал лица, походка – все это показалось мне очень знакомым и притягательным. Очень!

– Госпожа…

Низко поклонившись Ланке, я взял из рук Радея сверток с харалужным мечом. Дождавшись кивка княгини, я продолжил:

– Это клинок из харалуга. – Я развернул сверток и потянул за дорогую, украшенную причудливым орнаментом рукоять. – Лучшей оружейной стали не знает мир. Я хотел бы подарить этот меч вашему старшему сыну Рюрику, как только его вернут…

Княгиня прервала меня, в нетерпении заговорив звонким, властным голосом:

– Мне сказали, что вы знаете, где мой сын!

– И это правда…