— Бей…
Шепот срывается с моих губ, и я смежаю веки, мысленно представив перед собой Дали и Славку. Прощайте, мои любимые…
По лицу хлестнули капли чего-то горячего — и, открыв глаза, я увидел замершего передо мной врага с торчащим из груди наконечником дротика. На кожу мне попала кровь, брызнувшая из его пронзенной плоти, а в следующий миг противник завалился вперед, прижав меня к фальшборту немалым весом закованного в броню тела.
Над палубой панфила раздался яростный, гортанный касожский вой…
Битва завершилась через несколько часов, когда догорела разлитая химическая смесь и солнце начало клониться к закату. От гибели в рукопашном бою нас спас Асхар: до того расчетливый касог выжидал в тылу, не стремясь вести свою ладью в атаку на дромоны — фактически на верную смерть. Как, впрочем, и должно поступать полководцам, стремящимся руководить битвой… И в любом случае, несмотря на некоторое малодушие подобного поступка, именно то, что вожак касогов сохранил ладью и экипаж, в конечном счете спасло жизни нам с князем.
Все панфилы погибли при абордаже или в огне разлитой ими же химической смеси. С ними сгорели и экипажи прорвавшихся к врагу касожских ладей — всего пять кораблей храбрых горцев (не считая флагмана Асхара) сумело каким-то чудом выйти из битвы.
Дромоны в итоге сгорели все до единого, зажженные снарядами с либурн. Лишь один корабль вырвался из огненной ловушки, но, обугленный, с половинчатым экипажем, он не сумел набрать хода и был протаранен сразу тремя моими судами. Но и наша ударная эскадра сократилась вдвое, потеряв шесть построенных Калинником кораблей и оба панфила. Впрочем, взамен нам достался один целый, взятый на абордаж с помощью Асхара.
Да, мы победили флот Византии, потопили все ее корабли. Но какой ценой?! Пять тысяч касогов ушли со мной в поход, а к семьям вернутся лишь две с половиной сотни израненных воинов. Чудовищная, Пиррова победа! Нет, не так представлял я себе этот бой…
Июль 1067 г. от Рождества Христова
Тмутаракань, столица княжества. Дворец Ростислава Владимировича
В княжеской гриднице повисла тягостная тишина. Вошедший в чертог византийский посол — высокий, красивый мужчина средних лет, с мужественным, волевым лицом и волосами цвета воронова крыла — склонил голову перед князем и не спешил начинать разговор. Присутствующие здесь же приближенные Ростислава, среди которых уже традиционно затесался и я, также не торопились прервать молчание, с интересом и легкой неприязнью рассматривая ромея. Наконец, отмерив нужное количество времени, которое он же для себя и определил, посол поднял голову и вежливо, но твердо заговорил на чистом древнерусском:
— Позволь же, светлый князь, передать тебе дружеский привет от славного кесаря Византии, Иоанна Дуки!
Я украдкой посмотрел на Ростислава, но побратим никоим образом не выразил удивления или раздражения, хотя слова о дружеском привете прозвучали, безусловно, лживо. Между тем византиец продолжил:
— Позволь также спросить от его лица — зачем ты, княже, занял Херсонскую фему и посылаешь людей своих грабить подданных кесаря?
С минуту Ростислав молчал, и я подумал, что ромей все же сумеет затянуть его в паутину словесного кружева. Однако побратим решил ответить так, как я ему и советовал — ультиматумом, заявленным с позиции силы:
— Народ Корсуни и Сурожа сам пошел под мою руку — как только люди узнали о попытке катепана отравить меня и моего воеводу Андрея Урманина.
Византиец тут же попытался возразить, но князь прервал его резким движением руки:
— И раз жители греческих городов приняли мое подданство, то и я принимаю их волю. Другой же ромейский посол пытался склонить царя ясского Дургулеля к нападению на Тмутаракань. Мы ударили по побережью, отплатив кесарю за коварство! И теперь, — Ростислав возвысил голос, — когда остатки византийского флота упокоились на дне морском, я могу посылать людей своих в набеги хоть каждый месяц! Мы будем наносить удары в любой точке побережья, забирая добро ромеев! Или же предложим им принять мою руку, как предлагал это жителям Трапезунда воевода Андрей. Посмотрим, кому подчинятся подданные кесаря, неспособного их защитить!
Побелевший при речи князя посол — цвет его кожи можно было бы сравнить с первым, девственным снегом — вновь поклонился:
— Княже, позволь просить тебя…
Ростислав вновь властно прервал ромея:
— Мы заключим мир и откажемся от набегов, если кесарь признает включение Готии в мое княжество, предоставит нашим купцам право беспошлинной торговли и признает за епархией Тмутаракани право крестить народ касогов. И также мою власть утверждать назначенного патриархией архиепископа! Пока же кесарь не дал ответа, я не считаю нужным сдерживать своих людей!
Посол низко поклонился князю и коротко ответил, совершенно не выказывая эмоций:
— Хорошо, я передам в Константинополь твой ответ, княже.
Когда же дверь гридницы за ним затворилась, первым заворчал Порей:
— Разве можно так с послом ромейским?! А ну как кесарь осерчает…
Ростислав повернулся к старому сподвижнику — уже действительно старому — и, смерив его ледяным взглядом, холодно произнес:
— Если ты не обратил внимания, Порей, мы воевали с ромеями и истребили их флот. Поквитались с ними за поражение моего отца — и ныне кесарь первым посылает ко мне посла, просит мира! Так что я не боюсь его гнева. А вот моего побояться стоит!
Ошарашенный княжеской отповедью, Порей осекся, глаза его испуганно засверкали. Но Ростислав уже обратился к стоящему здесь же Асхару, с улыбкой заговорив с касожским вождем:
— Друг мой Асхар! За твою доблесть и заслуги я наградил тебя званием воеводы касожского, сделал посадником Епталы. Рад ли ты моей службе и готов ли ты впредь честно радеть за меня?
Касог с почтением склонился:
— Да, княже!
Улыбка Ростислава стала вдруг чуть более жесткой:
— Это хорошо. Тогда вот тебе моя просьба. Владыка Николай, — князь указал на стоящего в стороне архиепископа, — подготовил священнослужителей для добровольного крещения касогов. Они отправятся в твою страну и будут беспрепятственно проповедовать. И так же беспрепятственно вы должны дать право желающим принять Святое Крещение! Отвечаешь за безопасность священников лично, Асхар, лично. И коли случится с кем из них какая беда — поверь, гнев мой будет велик!
Побелевший не меньше византийского посла касожский воевода склонил голову, не в силах вымолвить и слова. Но что же — ранее горцы представляли собой силу, способную при случае поднять мятеж или ударить в спину. С гибелью флота — и значительной части активного войска — они эту силу утратили на много лет. Так что теперь Ростислав может реально воплотить любую из своих угроз в жизнь.
Но если все пойдет гладко, новое поколение воинов будет уже привязано к княжеству прочной духовной связью! Увы, политика и вера сегодня неразделимы, что, впрочем, совершенно не отменяет духовной составляющей Православной церкви. В конце концов, Ростислав не собирается крестить горцев насильно, он лишь выбил право безопасно проповедовать священникам и так же безопасно для себя креститься горцам. Ранее такой возможностью новоначальные христиане из числа касогов не обладали.
— Княже, благодарствуем!
Лидеры купеческих общин поочередно упали к ногам Ростислава, восхищенные проведенными переговорами и открывшимися перед ними перспективами. Побратим с важным и в то же время величественным видом принял их благодарность — а после чуть повернулся ко мне и коротко, незаметно для всех улыбнулся.
А растет князь, как есть растет!
31 декабря 1067 г. от Рождества Христова
Константинополь. Большой императорской дворец
Дымно чадят факелы, закрепленные на белых колоннах портиков, окружающих Августейон*39. На устланной мрамором площади непривычно тихо и безлюдно. Обычно здесь не протолкнешься из-за спешащих на службу в Святую Софию*40 прихожан и клириков, направляющихся во дворец служащих, знати и ее многочисленных, пышных свит, гвардейцев-северян из варанги или просто зевак. Днем гвалт стоит невероятный! Но сейчас шаги следующего к воротам Халки крупного, рослого мужчины, в чьей фигуре читается звериная мощь и в то же время истинно царское достоинство, разносятся по площади громким эхом.
Поравнявшись с колонной Юстиниана, мужчина замер, внимательно посмотрев на венчающую ее фигуру всадника. Он видел ее не меньше тысячи раз — статую величайшего в истории Восточной Римской империи базилевса. Он был облачен в доспехи Ахиллеса, лицом обращен к востоку, в левой руке сжал державу, а правую протянул вперед, повелевая варварам. Их короли, кстати, также находятся здесь в виде статуй — приносящие Юстиниану дань.
Да, замерший перед величайшим базилевсом мужчина видел эту статую тысячу раз и давно находил ее обыденной. Но вот именно сейчас, ночью, она вдруг показалась ему совершенно иной! Конечно, все дело в слабом освещении факелов, движении огня, отражающегося на колонне и лице статуи. Но на одно мгновение — ровно одно мгновение — мужчине показалось, что Юстиниан смотрит именно на него! Смотрит властно, требовательно, гневно. Смотрит так, словно говорит: «Эти ничтожества развалили все мое наследие, пустили прахом все мои труды! Может быть, хоть ты сумеешь что-то изменить?»
Мужчина смотрел в лицо великого базилевса прошлого без страха и сомнения. Он твердо знал, что сделает все, чтобы возродить было величие империи!
Стражи-гвардейцы, несущие караул у ворот Халки и поклявшиеся ценой собственной жизни защищать семьи правящих базилевсов, почтительно склонились, когда мужчина приблизился к ним. Они хорошо знали его как удачливого военачальника и, что немаловажно, храброго воина. В их глазах, если внимательно посмотреть, можно было прочитать восторг и почитание. И вместо того, чтобы остановить ночного гостя, они расступились, пропуская мужчину во дворец.
Пройдя полукруглым двором, он вскоре беспрепятственно вошел в большую залу с куполом. Пол ее был устлан цветным мрамором, окаймляющим большую круглую плиту из порфира. Драгоценным, пурпурным камнем, усеянным сверху былыми крапинками, были также облицованы и стены залы, а вверху их расположились большие мозаичные полотна. Они изображали жизнь своего создателя, Юстиниана, в том числе сцены вандальской и итальянской войн, триумф Велисария, представляющего побежденных варварских владык базилевсу… Но вошедший в Порфирную залу уделил мозаикам лишь крошечное мгновение — его пламенный, торжествующий и в то же время счастливый взор был устремлен к женщине, замершей в окружении немногочисленной свиты. Последние, к слову сказать, представляли самые знаменитые в империи фамилии и все поголовно принадлежали к военно-патриотической партии. Среди них в нетерпении замерла и Анна Далассина, так много сделавшая ради воплощения в жизнь этих мгновений. Подле нее стоял десятилетний сын — Алексей Комнин, самый молодой из присутствующих.
Но мужчину волновала другая женщина — и он все никак не мог оторвать от нее взгляда. Сейчас, облаченная в царственный пурпур, украшенная самыми изысканными драгоценностями, сделанными талантливейшими греческими ювелирами, — сейчас она блистала. Впрочем, императрице и положено блистать. Но в это же мгновение он вспоминал ее другой — стыдливо краснеющей, нагой, обжигающе горячей… Он вспоминал затуманившийся взгляд бесконечно прекрасных и выразительных глаз, устремленный на него. Он вспоминал дурманящий аромат ее длинных, шелковистых, иссиня-черных волос, разметавшихся по полной молочной груди и мраморно-белым плечам. Вспоминал, как он зарывался в них, прижав к себе хрупкое тело красавицы-императрицы… Вспоминал ее волнующе-глубокие стоны, которые женщина пыталась сдерживать, но которые вырывались при каждом его прикосновении…
Императрица, Евдокия Макремволитисса, с не меньшей страстью смотрела на вошедшего мужчину. Уже немолодая — сорок лет — родившая нелюбимому первому мужу шестерых детей, она давно не верила, что способна на столь сильные чувства. Ее обвенчали с императором Константином, который был старше ее на пятнадцать лет, против воли — впрочем, вернее сказать, что она просто его не любила, а вот брак по расчету родителей был обычным делом в среде ромейской знати. Тем более что супругом стал сам император! Интриган и скряга, нелюбимый народом и ненавидимый армией — но все же император… Господь послал ей здоровья для рождения многих детей, а еще красоту, которая хоть и увядала с годами, но все еще была способна притянуть мужской взгляд. Несмотря на шесть родов, василисса сохранила стройный стан и высокую грудь, а морщинки в уголках глаз и на шее были практически незаметны. В юности она поражала собеседников своей утонченностью и глубиной познаний, и шарм изысканной патрицианки сохранила на протяжении всей своей жизни. Но вот, после смерти супруга, когда казалось, что ее дальнейшая судьба — это лавирование между политическими партиями, способными как поддержать ее правление, так и свергнуть, при полном личном одиночестве, Господь вдруг послал его.
Подумать только, ведь первая их встреча произошла в допросном зале! Тогда стратиг фемы Сердика*41 был уличен в подготовке мятежа, целью которого было смещение семьи Дуки с трона. В частности как Иоанна Дуки, брата покойного мужа и кесаря, сосредоточившего в своих руках реальную власть над империей, так и ее детей. С целью соблюсти необходимые формальности для процесса над мятежником на допрос пригласили вдовствующую императрицу — и, идя на него, Евдокия искренне желала скорого и жесткого суда врагу ее детей!
Но при первом же взгляде на могучего, статного, смелого и прямого, как стальной клинок, воина, настоящего патриота по духу и убеждениям, Евдокия замерла, словно пораженная молнией! А уж когда он поднял на нее свои темные, пронизывающие глаза, когда лицо его вдруг поменяло выражение с гневной обреченности на истинно мужское восхищение — она поняла, что пропала.
Императрица отчетливо осознавала, что ее покойный муж и его брат, стоящие во главе придворно-бюрократической партии и живущие лживыми восхвалениями да разоряющей народ роскошью, несут стране лишь бедствия. В душе она понимала, что во главе империи должен стоять мужчина с сильной рукой и добрым сердцем, строгий, но справедливый — и именно такой мужчина предстал перед ней в допросном зале. Стоило провести с ним лишь короткую беседу, чтобы понять, каков в действительности этот человек. Человек, наделенный одновременно и варварской мощью, и царскою статью…
Василисса начала действовать с необычайной энергией: Роман Диоген — бунтарь из Сердики — был освобожден и прощен, а вскоре и возведен в сан магистра и стратилата*42. Получив же свободу, бунтарь вскоре нашел способ заявить о своих чувствах вскружившей ему голову императрице, с риском для жизни нанеся ей ночной визит. Эту ночь они оба запомнили на всю жизнь… Однако просто выйти замуж Евдокия не могла — перед смертью Константин Дука взял с нее письменное обещание никогда не заключать нового брака и передал его на хранение патриарху Иоанну Ксифилину.
Что же, Евдокия не славилась бы своим умом среди византийской знати, если бы на самом деле не была умна: под предлогом желания выйти замуж за брата патриарха, Варду Ксифилина, она сумела выманить документ у Иоанна. После чего уже ничто не мешало ей обрести счастье с возлюбленным, заодно подарив ему желанное место на троне…
И вот теперь они неспешно шагали навстречу друг другу через Порфирную залу, где византийские василиссы рожали детей и где принимали смерть византийские базилевсы. Они обволакивали друг друга истинно счастливыми, любящими взглядами, и мало кто мог не возрадоваться за возлюбленных в эти мгновения. Наконец Роман и Евдокия встретились ровно посередине залы, и стратилат припал на одно колено, коснувшись кончиком пальцев стройной ноги возлюбленной. Василисса почувствовала прикосновение, ее тут же бросило в жар, но, сдержав себя, она соответствующе моменту величественно улыбнулась… И возложила на голову возлюбленного инкрустированную драгоценными камнями стемму — корону византийских императоров.
В эти мгновения Восточная Римская империя вновь обрела сильного духом и телом базилевса-воина, твердо желающего сокрушить всех ее врагов.
Глоссарий
34 Речь идет о русско-византийской войне 1043 г., а конкретно о морском сражении у маяка Искресту.
35 Бухта Золотой Рог — изогнутый залив, впадающий в пролив Босфор в месте его соединения с Мраморным морем и служащий в описываемое время базой византийского флота в Константинополе. Доступ в него был перегорожен цепью, тянущейся от крепостных укреплений Константинополя к башне Галат, стоящей на противоположном берегу залива.
36 Тагма — регулярное подразделение византийской армии, составляющая основу ее боевой мощи наряду с ополчением фем. В отличие от стратиотов воины тагм все время находились на воинской службе и имели лучшую выучку, дисциплину и вооружение. В разные исторические периоды тагмы базировались как и исключительно в столице, так и на территории фем.
37 Нумеры — тяжеловооруженные пехотинцы, несущие службу в Константинополе.
38 Калинник — сирийский механик и химик, уроженец города Гелиополис, изобретатель окончательного состава самой эффективной зажигательной смести, прозванной «греческим огнем». До него как римляне, так и византийцы использовали различные зажигательные составы, однако Калинник доработал их — его химическая смесь горела на воде, а также изобрел огнемет-сифон для ее распыления.
39 Августейон — церемониальная площадь в Константинополе, располагающаяся между собором Святой Софии, ипподромом и большим императорским дворцом, построенным Юстинианом Великим. С площади во дворец вели ворота Халки.
4 °Cобор Святой Софии — монументальный храм, даже сегодня, спустя полторы тысячи лет после постройки, поражающий своими размерами. Возведен при Юстиниане Великом, символ величия Византии и одна из наиболее узнаваемых построек современного Стамбула. На протяжении тысячи лет был самым огромным христианским храмом. После завоевания Константинополя турками в 1480 г. собор был превращен в мечеть Айя-София. По преданию, русские цари в итоге должны вырвать Царьград из-под турецкого владычества и вновь поднять над собором Святой Софии православный крест.
41 Сердика — фема на территории Болгарии и одноименный город. Сегодня это столица Болгарии, София.
42 Стратилат — звание высокопоставленного военачальника византийской империи, магистр — одна из высших гражданских должностей.
Часть вторая. Степной пожар
Глава 1 (текст отредактирован)
Август 1068 г. от Рождества Христова
Посульская оборонительная линия
Птицы летели над границей Руси… Еще вчера они видели многочисленные вереницы всадников, сливавшихся в огромные колонны по всей степи, — и копыта тысяч коней поднимали в небо огромные облака пыли. Все родовые кочевья куманов, занявших днепровскую и донскую степи, собрались в единый кулак волей хана Шарукана — самого жестокого и беспощадного из половецких ханов. Он вел на Киев более тридцати пяти тысяч всадников.
Первыми врага встретили конные сторожи дозорных. Немногочисленные, но собранные из опытных бойцов, каждый из которых имел свой счет к степнякам, они не спешили погибать — но изо всех сил старались предупредить соратников о приближающейся напасти. По всей Посульской линии загорались сигнальные огни, летели гонцы в крепости, нахлестывая выбивающихся из сил коней. Не щадили они ни себя, ни лошадей в быстрой скачке — лишь бы успеть! Ведь за это платили жизнями оставшиеся воины сторож, смело атаковавшие навстречу легким половецким всадникам, пытавшимся перехватить гонцов. Они умело таранили врагов копьями, яростно рубили их саблями и мечами и, попав в окружение, гибли, успев прихватить с собой как минимум одного, а то и двух куманов.
Сторожи задорого продали свои жизни. И они успели поднять гарнизон оборонительной линии!
Много вложил в ее возведение на реке Суле князь Владимир Красное Солнышко, продолжил его дело и сын, Ярослав Мудрый. Валы, насыпанные на высоком берегу реки, укреплены поверху частоколом или надолбами и тянутся на многие версты. Редкие разрывы остались лишь на участках особо глухого леса, но здесь русы-северяне устроили непроходимые не только для конного, но даже для пешего засеки. Переправы и удобные броды защищены или порубежными крепостцами, или, в крайнем случае, надвратными башнями с регулярным гарнизоном. Крепка защита русская от степняков! Но велико и войско, вторгающееся на Русь…
Едва завидев сигнальные огни в степи, зажгли пламя на вышках во всех крепостях Посульской линии, и все способные держать оружие в руках воины облачились в кольчуги и приготовили лошадей. А как только прибыли дозорные, известив, какая силища на Русь двинулась, так тут же полетели гонцы в стольный Киев к великому князю Изяславу, в Чернигов к брату его, богатырю Святославу, и в ближний к линии град Переяславль.
В Переяславле княжил Всеволод Ярославич, любимый сын отца, добрый и справедливый муж, не скупящийся на милость бедным и совершавший честный суд. Выслушав запыхавшегося гонца, князь наградил его золотой гривной и послал подкрепиться, да отдыхать с дороги, а сам велел собирать дружину. После же удалился Всеволод в домашнюю свою церковь, где упал на колени перед образом Спасителя и горячо взмолился о земле своей Богу, прося дать им с братьями сил остановить врага и спасти жизни людские.
Насупился Святослав Ярославич, заслышав недобрую весть гонца. Крупный, тучный муж, он сурово хмурил брови, глядя на зарницу, полыхающую на юге. Резок был его голос, когда приказал он седлать коней всем воинам старшей и младшей дружин. Понимал Святослав, что, как бы ни была велика рать вражья, а падет младший брат — и худо будет всем, не отобьются они с Изяславом без переяславской дружины. Потому порешил — выходить как можно скорее и конно идти на помощь Всеволоду, а ополчению и остаткам дружины собраться в Чернигове и быть готовыми защитить город.
Словно от горечи сморщился великий князь Киевский Изяслав, выслушав гонца. Пришла новая беда, и хотя ждал он ее, а все же в душе надеялся, что избежит Русь набега половецкого. Но не миновала его землю сия чаша… Тяжко, горько задумался князь: только год прошел с битвы на Немиге, где дали бой полочане Всеслава Брячиславича, и бились они крепко. Темно было небо от сотен стрел, взмывающих в воздух, с яростным криком бросался в атаку враг снова и снова. Тысячи русичей погибли с обеих сторон в братоубийственной битве — и вот теперь новый удар врага. А дружина киевская едва ли не на треть сократилась на Немиге!
Собрать ополчение, вооружить всех, дать коней… Слишком долго. Сколько скакал сюда гонец с линии? А сколько времени многотысячному половецкому войску потребуется, чтобы сломить сопротивление порубежников и хлынуть в земли переяславские, грабить и убивать? Нет, на помощь брату идти нужно немедленно! Собрать верных гридей, да дружину боярскую, да ополченцев конных сколько можно за три дня, взять с собой еды запас малый и к брату поспешить на помощь! Да, русских витязей будет меньше, но княжеские дружины сильны таранным копейным ударом! А уж коли удастся напасть внезапно, то и вовсе не устоять орде вражеской, побегут поганые! Лишь бы порубежники хоть немного времени дали, хоть ненадолго половцев задержали…
Задача оборонительной линии — не пропустить врага. Для того и валы с палисадами, для того и засеки. Конечно, малый отряд и переправится через реку, и в итоге заберется на вал — если, конечно, раньше его не заметит дозор и не встретит мечами да саблями разъезд русский. Но все же это реально. Однако крупное войско будет бесконечно долго даже просто переправляться через реку и преодолевать вал с лошадьми — если это вообще возможно. Нет, степнякам нужен удобный брод или переправа — а ведь часть их также перекрыта глухим валом! Но и русам нужен выход в степь, так что наиболее удобные броды с той стороны под защитой надвратных башен. А помимо собственного гарнизона каждый проход рубежа прикрывают дружины крепостей.
Войско половецкое несколькими отрядами подступило к Посульской линии и также в нескольких местах попыталось прорваться. И в каждой точке переправы их встретили русские дружины градом стрел, намекая незваным гостям, что законы гостеприимства не распространяются на разбойников!
Между тем самый сильный свой отряд — пять тысяч отборных воинов — Шарукан вывел к крепости Воинь, одной из первых, заложенных Владимиром у слияния Днепра и Сулы. Древний русский замок имеет прочный тын из двойного частокола, засыпанного внутри землей и камнем, семь наугольных и одну надвратную башни. Защищает его гарнизон в четыреста опытных дружинников во главе с воеводой Храбром. Последний, послав гонцов в Переяславль, велел собрать всех проживающих в крепости женщин, стариков да детишек, позволил ратникам отслужить с ними службу да молебен, и проститься. После чего приказал вывести всех жителей из Воиня, дал им с собой запас хлеба и отправил искать укрытия в окрестных лесах. Сам Храбр с болью в сердце смотрел в сторону куцей цепочки беженцев, среди которых шагала и его молодая жена с годовалым малышом на руках.
Как же хотелось ему бросить все и вместе с ними уйти, спрятаться под покровом лесным, под сенью дубов вековых! Но воеводу держал долг. Ведь его и воинов, ведомых им в бой, как раз для того сюда и поставили, чтобы налетчиков степных на Русь не пропустить. Чтобы и дальше, внутри княжества, не пришлось бабам да деткам малым по лесам прятаться, а коли и пришлось — так чтобы было время у них уйти! Чтобы князь мог успеть дружину собрать да ополчение вооружить и врезать степнякам покрепче!
Он, Храбр, этот долг хорошо понимал, равно как и его воины. А тоску свою воевода намеревался в крови вражеской утопить — и потому боль свою от разлуки с семьей не отпускал, а в душе копил. Знал: настанет час, когда сил держать меч в руках уже не останется. И вот тогда боль ему эта ох как пригодится!
На третий день вышел сам Шарукан с войском к Воиню. Ох и много людей у половецкого хана, много! Заполонило войско вражеское степь у берега Сулы, волнуется сердце русское при виде леса копий над головами кочевников! Но Храбр знал — дойдет дело до сечи, и рука русского ратника не дрогнет. И сколько бы ни было у врага сил, все равно ему придется растянуть их на переправе, никуда половцам от нее не уйти. А со стены и башен лучник добрый достанет брод и на трети реки!
Зашумели рога степняцкие, пошли половцы в атаку. Лихо бросили наездники куманские скакунов в воду, яростно заорали разом, грозно! Но дружина Храбра все к встрече гостей дорогих приготовила, лучшую сталь для них наточила.
Уже на середине реки врага встретил первый залп стрелков русских, укрывшихся до поры за валом. Два, а то и три десятка наездников и скакунов они разом ссадили! Но лучшие воины Шарукана закованы в панцири пластинчатые, прочные, не каждая стрела их возьмет. Да и сами они стрелки лихие, за триста шагов точно бьют из луков степных, составных! Полетели смертельные гостинцы от врага, стали падать с вала русичи. Тогда приказал им Храбр до поры укрыться.
Выход к броду защищает прочная надвратная башня. С боевого яруса атакует врага десяток лучников, не страшащихся смерти. А вот им и помощь — ударили русы со стен, да башен Воиня, полетели стрелы в следующего по броду врага. Вновь падают всадники да кони половецкие, вновь воды Сулы окрасились их кровью. Но много половцев, много, по десятку на каждого руса, прут густым валом — чего им бояться защитников, столь малых числом? Вот уже и стрелки на башне повыбиты все, вот уже и ворота ее деревянные загудели под ударом бревна окованного…
По сигналу воеводы пустили стрелы в воздух лучники, укрывшиеся за валом. Бьют они прямо в небо, так чтобы стрела к облакам летела и, наклонившись в вышине, отвесно падала вниз, поражая сверху врага. Да только щелкают тетивы лучников на стенах крепости, посылающих оперенную смерть в затормозивших на переправе половцев!
Тяжко приходится степнякам. Другие бы уже бежали, но лучшие воины Шарукана боятся гнева вождя, да выручают их брони дощатые*43. Бьют они в ответ часто, озлобленно, лишь звенит тетива. И хотя частокол защищает русичей до живота, а нет-нет да и находит стрела половецкая грудь иль голову ратника… Но все ж пока держится дерево башенных ворот, и гибнут степняки во множестве.
Однако черный час настал — затрещали створки, завизжали куманы, навалившись на ворота, — поддались! А впереди только проход на сторону русскую, свободный и светлый! Бросились туда половцы спешенные, что створки ломали, и с разбегу на колья, в яму волчью, за башней отрытую… За ними уж и всадники в ворота разбитые ворвались, да не успеть им скакунов горячих затормозить! А коли и получается коней осадить, сзади-то напирают, давят неудержимо, толкают! Посыпались степняки на колья вместе с жеребцами, дико заорали покалеченные люди да животные… И под этот звериный вой половцы, кто сумел наконец затормозить, да сзади напирающих упредить, отпрянули назад, лишившись мужества. Страшно в яму-то! Побежали куманы за реку, обратились в бегство, под стрелами людей теряя, да сотоварищей на броду топча!
Однако на берегу дикий рев Шарукана воинов остановил. Ох, бесновался вождь куманский, когда плетью с концами стальными их спины окучивал, ох, горячился! Но, повинуясь его приказам, спешились половцы, сняли с потерявших седоков лошадей седла и попоны, да халаты павших забрали, да щиты их — и пошли вновь через брод. Вновь стрелы русские разят врага на переправе, но упрямо прут вперед воины степняцкие.
Не мешал им никто яму забросать рухлядью павших, долго половцы передавали по цепочке вещи соратников. Наконец закидали яму прямо поверх умирающих раненых — никто им не помог. Поднялся крик над бродом — и подалась вперед колонна вражеская, словно змея огромная!
Но на выходе из башни ударили ее в голову стрелы русичей, с двух сторон кося куманов, словно снопы пшеничные. Когда же построили половцы подобие «черепахи» и покинули наконец арку ворот, с двух сторон навстречу им двинулись по полсотни русских пешцев, с тяжелыми червлеными щитами в рост человеческий, да двухметровыми копьями. Вскоре сомкнулся строй русский, зажав степняков у башни, и начали воины нещадно колоть врага — а сверху вновь стрелы ударили! Десятками падают степняки, заливая землю своей молодецкою кровью.
Прозвучал сигнал над Воинем — повинуясь ему, вновь полезли на вал лучники. Это соратники из крепости предупредили, что спешенные половцы начали понемногу карабкаться по отвесной земляной стенке. Ох и непростое это дело! Ломают куманы ногти, тщетно помогают себе кинжалами, соскальзывают вниз! Но некоторым все же удается продвинуться вверх. Когда-нибудь самые сильные осилят подъем и сбросят вниз канаты товарищам — если их не остановить, то дело у степняков пойдет куда быстрее. И тогда уже половецкие лучники будут метать стрелы сверху!
С русской стороны вал значительно более пологий. Быстро осилили подъем лучники — как раз вовремя. Поднялись над гребнем первые воины куманские — и пали под ударами топоров и мечей! Но снизу поднимаются все новые степняки, и нет им числа…
Сумели наконец половцы сблизиться с ратниками русичей у ворот. Кто-то догадался бросать тела павших на наконечники копий и, опустив их таким образом, рубить древки или же вовсе вырывать их скопом из рук врага. Много жизней потеряли половцы, чтобы сойтись с русами в ближнем бою, — но сошлись же! И тогда схватка пошла уже на равных, в размен один к одному.
Долго шла лютая сеча, часа два. Но вот уже истончился строй русов у надвратной башни, вот уже теснят куманы лучников на вершине вала. Еще чуть-чуть, и побегут измотанные, уставшие воины!
И тогда раздался на русском берегу рев рогов, и поскакала вперед сотня дружинников, до того стоящих в резерве. Расступились пешцы в стороны, открыв половцев таранному удару панцирных всадников! Сам Храбр повел ратников в бой, склонив копье навстречу врагу!
Второй раз побежали куманы от башни, смятые, разметенные атакой русских всадников. Нет, не суждено было Шарукану в этот день прорваться на русский берег — и не пришлось воеводе разжигать в себе боль разлуки. Хватило и боевого задора.
Но то был лишь первый день битвы.
На следующий день Храбр не стал выводить дружину на переправу. Побили вражеские стрелы на стенах два с половиной десятка лучников, больше сотни воинов сгинуло в схватке у ворот и на валу, десяток ратников унесла атака, завершившая бой. Едва ли не полторы сотни убитых и тяжело раненных за один день, да и многие оставшиеся на стенах ранены. Нет, не удержать долго крепости, если еще раз к броду выйти. И хотя сам Шарукан потерял едва ли не пять сотен бойцов — для него эти потери не так страшны. Ведь если вчера врагов было более чем десять на одного, сегодня их стало едва ли не двадцать против единственного русского ратника!
Однако перейдя реку, Шарукан не стал бросать своих воинов на штурм. Нет, он не отказался от мысли взять Воинь — оставлять в тылу русскую крепость, контролирующую брод, было опасно, тем более что сам хан жаждал мести. Дружина русичей дважды обратила в бегство его воинов — принять это все равно что признать поражение в самом начале похода. Очень плохо для боевого духа тех, кому еще предстоит сразиться с большой русской ратью.
Целый день готовили половцы лестницы и вязанки хвороста, чтобы забрасывать ров у ворот. А утром пошли на штурм.
Несмотря на то что спешенные куманы явно теряли в боевых качествах, это никак не сказалось на их искусстве стрельбы из луков. Шарукан выдвинул вперед пять сотен самых искусных стрелков и столько же воинов для их прикрытия щитами, а еще тысяча бойцов пошла на штурм северной стены — единственной не омываемой рекой.
Что могли ответить на это русы? Храбр приказал своим лучникам беречься и подпустить врага поближе. Но, когда половцы стали забрасывать ров вязанками с хворостом и поднимать лестницы, на врага обрушился настоящий ливень стрел. А лучшие стрелки и вовсе прицельно били вдоль стен — именно для того башни русской крепости выдвинуты вперед и имеют боковые бойницы. И когда половцы стали подниматься по лестницам, их все время поражали русские стрелы, не важно с какой стороны степняки пытались закрыться щитами. Менее чем половине штурмующих удалось одолеть все перекладины — но наверху всех их встретили увесистые топоры русов, беспощадно рубящих что руки, что головы.
Старались половцы сломать и ворота. Но в этот раз Храбр приказал держать их всерьез — штурмующих отгоняли не только стрелами и сулицами, но также камнями и кипятком. Полсотни трупов оставили куманы у ворот Воиня, но так и не сумели их сломать.
Первый штурм ничего не дал Шарукану.
Однако у половецкого хана имелись людские резервы. Потеряв две сотни воинов в безрезультатной атаке, разменяв их всего на три десятка убитых и раненых куманскими стрелами русов, он дал своему воинству еще день отдыха. За это время несколько разъездов прочесали окрестности, было подготовлено вдвое больше лестниц.
Второй штурм был вдвое ожесточеннее.
В этот раз куманы прорвались на стены по всей протяженности северной стороны крепости. Храбр лично повел полсотни рубак из резерва, оставив у ворот всего пять десятков бойцов. В этот раз воевода не раз обагрил клинок кровью, но копящаяся в душе боль ему по-прежнему не пригодилась.
Пока еще.
В третий раз куманы сломали и наружные, и внутренние ворота, ворвались в крепость. Но, несмотря на бешеную рубку на стенах, полсотни защитников намертво встали в проеме надвратной башни и буквально завалили его трупами врага — русы кололи половцев длинными копьями, а пытавшихся приблизиться встречали увесистыми ударами длинных двуручных секир.
Отбил Храбр и третий штурм — но какой ценой! Семь десятков ратников уцелело в схватке, да еще два десятка раненых кое-как могут держать оружие в руках. И всем оставшимся очевидно, что четвертого штурма не сдюжить — понимают это и половцы, бесконечно ожесточившиеся за последние дни. Свалившегося в схватке в ров русского ратника, поломанного, но выжившего, они с восторгом разорвали лошадьми на глазах защитников крепости. Шарукан приказал им не брать пленных — и степняки с мрачным удовлетворением готовятся исполнить приказ вождя.
На рассвете шестого дня битвы русы прощались друг с другом. Отслужив короткую литургию, батюшка — отец Михаил — торжественно причастил каждого воина. Дружинники искренне, со слезами на глазах просили друг у друга прощения и прощали, забывая большие и мелкие обиды. Все понимали, что пришел их час умирать.
В последние минуты Храбр, как и прочие семейный ратники, сильно тосковал. О, как хотелось ему еще хотя бы раз взглянуть на лицо малыша, коснуться губ жены, вдохнуть запах их обоих! На миг прижать к себе любимых, почувствовать их тепло! Как хотелось ему верить, что с ними все будет хорошо и что жертва дружины будет не напрасна! Но вот солнце встало, и воевода, поднявшись в седло, коротко обратился к дружине:
— Братья, вы крепко бились и честно исполнили ратный долг! Поганые надолго запомнят дружину Воиня!
Словам Храбра вторили задорные крики мужей, и он продолжил:
— Немного нам осталось сдюжить — так пойдемте же поднимем в последний раз мечи на врага! Как говорил князь Святослав — не посрамим земли Русской! Мертвые сраму не имут!
И дружина громко, торжественно, яростно выкрикнула в ответ воеводе древний клич племени:
— Се-ве-е-ер!!!
Проскочил сквозь заранее расчищенные ворота клин из семи десятков всадников. Устремилась горстка закованных в броню воинов к половецкому лагерю, сжимая последние уцелевшие копья. Скакали во весь опор ратники, нацелившись на ханский шатер…
Но слишком много половцев. Подняли крик дозорные, вскочили от костров воины. Лошадей степняки на ночь отправляли на выпас, и атаку русов встретила сырая масса спешенных куманов. Поначалу дружина словно ножом ее пронзила! Но масса есть масса — и в конце концов русский клин завяз в ней, окруженный со всех сторон.
Долго длилась бешеная рубка в том месте, где остановились ратники Воиня. Дорого продавали свои жизни русичи, не стремясь уже уцелеть, но силясь как можно больше врагов с собой прихватить… Пришла пора Храбру вспомнить всю боль разлуки, все отчаяние мужа, коему не суждено уже увидеть любимых. Это дало ему еще сил драться половецкой саблей — когда топор застрял в чьем-то теле, меч сломался о вражеский щит, а правая рука стала уже будто каменной…
В воротах крепости два десятка израненных ратников, кто не сумел пойти в атаку с воеводой, встретили куманов последними стрелами и задержали врага еще ненадолго. А потом половцы ворвались во двор Воиня в поисках уцелевших. Они нашли их в деревянном храме Георгия Победоносца — там лежали немногие посеченные в предыдущих боях, в коих еще теплилась жизнь. С ними остался и отец Михаил — священник, твердо решивший разделись судьбу паствы. Он мог спастись тайным ходом, ведущим из храма за стену, к реке, также им могли спастись и легкораненые. Но они не опозорили себя бесчестием, не оставили соратников на растерзание без последнего боя. Вот и батюшка предпочел принять мученический венец с ранеными, кто уже не мог за себя постоять. И до самых последних мгновений своей жизни он молился за упокой душ павших ратников и победу православного воинства…
Ярко горела крепость, погибал в пожаре Георгиевский храм, ставший последним приютом дружинникам Воиня. Под полторы тысячи половцев потерял Шарукан в схватке с ними — и, несмотря на всю ненависть и гнев к русам, в душе его тесно переплелись уважение к павшим и одновременно страх перед ними. Сомнения поселились в его сердце, но все еще очень много воинов было под его рукой, очень много! Шарукан верил в победу.
Между тем спешили на соединение с ханом и другие отряды, прорвавшие Посульскую линию — хоть и дорого они заплатили, преодолевая ее! Более шести тысяч воинов потеряла орда половецкая, но по-прежнему оставалась смертельно опасна. Грабя где удастся по дороге, куманы двигались к Переяславлю, и на реке Альте их войско полностью объединилось. Объединились в столице Всеволода и княжеские дружины, готовые дать врагу решительный бой, — вот только никто из братьев не знал, что одиннадцать тысяч их войска чуть ли не втрое уступают вражеской орде.
И также никто не знал — ни триумвиры, ни Шарукан, — что из Тмутаракани вслед половцам выдвинулась конная рать Ростислава Владимировича, числом в шесть тысяч воинов. И что еще четыре тысячи печенегов да торков покинули Крым, выпустив вперед многочисленные легкие разъезды, да изгоном обрушились на беззащитные половецкие кочевья. Они практически никого не щадили, оставляя за собой лишь пепелища на месте стойбищ куманов.
И только птицам, летевшим над степью, было известно о жестокой мести черных клобуков и новых врагах Шарукана.
Глоссарий
43 Брони дощатые — общее название ламеллярного доспеха на Руси.
Глава 2 (текст отредактирован)
Сентябрь 1068 г. от Рождества Христова
Днепровские степи у Посульской оборонительной линии
Ковыль… Безбрежное море выгоревшего на солнце ковыля тянется от копыт скакуна до горизонта, и нигде не видно ни деревца, ни даже какого-либо холмика. Только ровная, как стол, земля и покрывшая ее трава — высокая, выше колена, с пушистым навершием, лениво колыхаемая ветром. Если не уметь ориентироваться по солнцу и звездам, здесь очень легко заблудиться. Впрочем, не сбиться с пути нам в большей степени помогает оставленный половцами шлях*44 — проторенная лошадьми кочевников дорога, плотно утрамбованная тысячами копыт. Держась ее, точно не заблудишься…
Притормозив скакуна, я оглядываюсь на разношерстное воинство, держащееся чуть позади. Хотя на деле я сам погнал коня вперед, в голову колонны, чтобы не дышать пылью, поднятой многочисленными всадниками. За мной следует ядро тмутараканской рати — дружинники Ростислава и хазарские всадники, набранные из жителей столицы княжества и его окрестностей. Да, они другой веры, и в прошлом русы жестоко воевали с ними. Но в битве с касогами хазары крепко сражались за побратима. А то, что бронированные всадники тюркского народа обладают высокими боевыми качествами, у них не отнять. Наконец, некоторые из них уже приняли христианство благодаря стараниям владыки Николая. Так что в будущем, я надеюсь, они станут крепкой опорой княжества и постепенно сольются с его русским населением.
При одном взгляде на более чем километровую колонну воинов в душе зарождается гордость за мощь набравшего силу тмутараканского войска — и в то же время сердце сжимается от тревоги. Сдюжим ли? Поспеем к битве? Примут ли нашу помощь князья-триумвиры?!
Я столько сил вложил в то, чтобы убедить Ростислава выступить против половцев, столько сил, чтобы собрать столь сильную для Тмутаракани конную рать, что права на ошибку у меня, как кажется, просто нет! Да и о какой ошибке можно вести речь, когда за спиной пять тысяч чьих-то мужей, отцов и братьев, которых с нетерпением ждут дома?! Эти люди собраны здесь моими усилиями и моей волей, и каждая смерть в итоге ляжет на мою совесть.
Жуткое чувство… Нет, права на ошибку у меня точно отсутствует.
Июнь 1068 г. от Рождества Христова
Тмутаракань, столица княжества. Дворец Ростислава Владимировича
— Нет! Ты слышишь, воевода, нет!!!
Разгорячившийся Ростислав разве что слюной не брызгает, но общее его состояние близко к истерике. Ну да, тему я затронул точно не самую для него приятную.
— Подумать только! И куда, зачем?! Ради помощи этим предателям!!!
— Но послушай же, княже…
— И слушать не желаю! Я сказал — нет!!!
Много воды утекло с тех пор, когда я впервые встретился со знаменитым тмутараканским князем, когда ловил каждое его слово и не позволял своим чувствам себя проявить. С тех пор мы вместе не раз участвовали в битвах, порой даже стоя в одном строю, не раз принимали совместные решения, судьбоносные для княжества. И потому сейчас я не принимаю гневный отказ Ростислава с покорностью рядового приближенного — яростная отповедь побратима поднимает в душе лишь ответный гнев.
— Ты кричишь, как торговка на базаре.
— Что?!
Лицо князя вытянулось, он вперил в меня взгляд выкаченных в бешенстве глаз. Но вскоре выражение его лица сменяется удивлением и даже оторопью — ибо мой ответный взгляд исподлобья, устремленный на Ростислава, впервые за все время нашего продолжительного общения не скрывает охватившего меня гнева.
— Ничего, княже. Слушать надо не только свои обиды.
Мгновение побратим находится на грани: или выгнать меня в ярости прочь, или наконец услышать мои слова. Мгновение в нем борется всевластный господин Тмутаракани, давно отвыкший от отказов и понемногу превращающийся в заносчивого гордеца, и зрелый государственный муж, отчасти воспитанный в князе и моими усилиями. Слава богу, верх в его внутреннем противостоянии взял истинный правитель — и Ростислав холодно бросил:
— Негоже тебе, воевода, указывать, что мне делать. Не забывайся.
Слова князя прозвучали угрожающе глухо, но я уже успел спрятать эмоции и лишь коротко поклонился. Сердито кивнув в ответ, побратим продолжил уже значительно спокойнее:
— Теперь повтори еще раз. Все и сначала, подробно.
— Воля твоя, княже.
Я также чуть приглушил голос, позволив себе продемонстрировать легкую обиду, а затем заговорил привычно сдержанно, по-деловому:
— После первых столкновений с половцами и заключения с ними перемирия мы искали среди них тех, кто готов будет за подаркиупредить нас в случае большого набега. Двое ханов печенегов, подчиненных половцами и признавших их власть, согласились нам помогать. Этой весной от них пришла весть: хан Шарукан собирает орду по завершении заготовки сена. Он собирается нанести удар в конце лета, когда на Руси закончится жатва и в степи спадет жара.
Ростислав кивнул, признавая логичность выбранного Шаруканом времени нападения. Я продолжил:
— Такие вести нужно перепроверять. Беловежские ратники сумели тайно перехватить два половецких разъезда. Пленники подтвердили слова наших печенежских «друзей».
— Хорошо. Но зачем мне выступать против степняков? Чего ради жертвовать своими людьми в бою с ними? Ведь не на мою же землю собрались они нападать.
Поклонившись побратиму в пояс, я неспешно и аргументированно ответил:
— Есть две основные причины. Первая — если мы нанесем удар половцам в тыл, то высока вероятность, что разобьем их войско в союзе с княжескими дружинами. И тогда вся степь между Доном и Днепром от половцев освободится! Мы сможем беспрепятственно занять хазарские крепости на притоках Дона, углубиться в степь и приблизиться к границам Руси. Земля-то ведь на годы станет ничейной, княже, сколько успеем ее освоить, столько и будет нашей! Степь плодородна, в ней же можно и самим скот водить. Привлечем с Руси мужиков, дадим им землю, защиту в крепостях да свободу на десять лет от податей, сколько они детишек женкам заделают, сколько пашен распашут? А в будущем это ведь и твои ратники, и твои, княже, данники. И чем богаче они будут, тем богаче будешь ты.
Ростислав согласно кивнул:
— А вторая?
— Вторая причина — это признание тебя на Руси. Пока все считают тебя бунтарем, пошедшим против дядьев и брата, не соглашаются с захватом Тмутаракани. Да, половцы до поры до времени служили тебе щитом от Святослава, да только щит этот ненадежен — уже завтра они могут против нас коней своих обратить, а там глядишь, и в союзе с кем из князей на Тмутаракань выступят. Но если ты сам приведешь рать да на степняков ее обрушишь, когда те на Руси озоровать будут, то не посмеют на тебя князья полки свои двинуть! Нет, им придется с тобой мириться, придется признать своевременную помощь. Тогда можно и речь поднять будет, что ты навеки отказываешься от притязаний на престол великокняжеский киевский, но взамен забираешь себе тмутараканские земли в вечное владение для своего рода… К слову, есть ведь и третья причина.
— Какая же?
Побратим посмотрел на меня с ехидной улыбкой, это хорошо.
— Ну как же? Ромеев мы в прошлом году на море-то разбили, да как в итоге все обернулось?! Ждали, что кесарь Иоанн испугается нового набега, согласится признать за тобой Корсунь и Сурож, да только у ромеев везде есть свои глаза и уши. Прознали, что касожского флота больше нет, и в ус не дуют — чего им бояться? А там уж и новый базилевс в Царьграде объявился, воитель Роман. Потеряли мы время с провозглашением тебя, княже, царем Тмутараканским и Корсунским, владыкой русов и готов — а теперь как-то и не с руки вроде, с греками ничего не определено. Они, правда, пока флота нового не строят, и Роман все с торками воюет, но как будет дальше? А вот большая, славная победа над половцами — разве не повод царем себя провозгласить? Особенно когда дядья твои Тмутаракань за тобой навеки признают?! Хоть с севера от себя угрозу отодвинем, тогда и на юг вновь обратиться сможем…
Ростислав задумчиво покачал головой и заговорил уже по делу:
— Времени осталось немного. У нас ведь тоже покос и жатва будут, все ополчение не призовешь. А конников на круг у меня выходит и вовсе немного. Если всех верных мне хазарских всадников собрать, кто в Тмутаракани проживает да окрестностях, да всю дружину мою личную в седло посадить, наберем тысячу панцирных всадников. Касоги вместе с моими черными клобуками тысячи две легких лучников приведут, еще пятьсот конников с Дона наберется… Тремя с половиной тысячами ратников пойдем половцев воевать?
Доводы побратима разумны, но у меня уже заготовлен ответ:
— Во-первых, пришла тебе пора, княже, печенегов, что у Готии проживают, под свою руку брать. Пусть выставят войско, враг у нас общий! Во-вторых, с царем Дургулелем у Тмутаракани союз. Коли ясы рать конную выведут, на круг выйдет сильное войско!
Ростислав согласно кивнул, и в глазах его зажегся азартный огонек.
— Ну, раз так, Андрей, то тебе к Дургулелю послом и быть! Готовься к ясам отправиться в ближайшие дни, медлить нельзя! А я пока соберу войско в Готии. Прежде чем печенегов под руку звать, нужно и мечами побряцать, они силу уважают. Заодно и гонца на Русь, к Изяславу отправлю. Он великий князь, ему и решение принимать — но мы-то хотя бы о половцах упредим, свои намерения покажем! Да, так и поступим…
— Лучше, княже, и не придумаешь!
Июль 1068 г. от Рождества Христова
Магас, столица Аланского царства. Дворец Дургулеля Великого
Очередное посещение столицы Аланского царства вызвало у меня острое дежавю: те же вежливые улыбки придворных, забирающих подарки для музтазхира, те же условия содержания — наши передвижения ограничены периметром замка знати. Даже те же покои — правда, в этот раз я коротал в них дни и ночи без жены. Было очевидно, что тмутараканское посольство вновь пришлось не ко двору. Впрочем, два дня спустя Дургулель вызвал меня к себе, утроив прием в небольшой «переговорной» — царь все же снизошел до личной беседы. Вот только радушия в нем на этот раз не больше, чем у куска спрессованного льда на вершине горы.
— О славный музтазхир Дургулеле! Позволь мне засвидетельствовать почтение князя Ростислава…
Алан прервал меня резким жестом, после чего недовольно спросил:
— С чем пожаловал, воевода?
Да, тон собеседника не предвещает мне ничего хорошего…
— Князь хотел обсудить будущее обручение старшего сына Рюрика с одной из ваших внучек. Мы ведь достигли соглашения еще в прошлое мое пребывание в Магасе, однако государь так и не определился с выбором, кого может в будущем выдать замуж…
Я решил, что начинать разговор с просьбы о военной помощи, когда Дургулель в скверном настроении, не слишком уместно. Музтазхир же скривился, словно съел кислого:
— И ради этого Ростислав отправил ко мне посольство с подарками и лучшим воеводой во главе? Сомневаюсь! Говори как есть, Урманин, не темни!
Коротко поклонившись, я с резко сжавшимся сердцем выпалил:
— Мы хотели просить государя ясов о помощи в походе на половцев.
— Ха-ха-ха!!! — Седобородый алан зло, едко рассмеялся, после чего резко заговорил: — Я говорил тебе: половцы нам не враги. Они не нападают на наши земли, мы живем в мире. Но нет, вы с князем хотите стравить нас, втянуть в свою войну! Алания едва не потеряла союзника в лице Византии из-за вас, а теперь русы желают нашей войны со степью! Не бывать!!!
И что тут можно сказать? Я внимательно посмотрел в глаза музтазхира:
— Ромеи вновь натравливают государя на Тмутаракань?
Дургулель недобро усмехнулся:
— Нет. Новый базилевс зовет моих всадников на помощь против торков, и я дал ему воинов. С новым императором во главе греки храбро сражаются с врагом и дерутся всерьез. Сейчас они готовы заключить оборонительный союз с Багратом, и я помогу им! С Тмутараканью же ромеям пока не с руки воевать — но времена меняются, воевода, кто знает, что ждет нас в будущем?
После короткого молчания я заметил:
— То есть ясские витязи вновь воюют на чужой земле и за чужие интересы. Греки хотя бы заплатили золотом за кровь твоих людей?
Лицо музтазхира дернулось, ожесточилось, но я не дал ему перебить себя:
— А Ростислав обещал тебе людей в помощь в случае похода ясов. Так кто из союзников тебе ближе — тот, кто просит помощи, или тот, кто ее предоставит? И чьи купцы вдвое обогатились за последний год, торгуя в Тмутаракани и путешествуя по Дону под нашей защитой?
Дургулель с полминуты промолчал, после чего заговорил уже спокойнее, по-деловому:
— Ты вовремя, воевода, напомнил о своем обещании. Царь Баграт шлет ко мне гонцов. Он говорит, что армия его врага, султана Алп-Арслана, готовится к вторжению в Грузию. Я собираю войско на помощь моему соседу и родственнику и желаю, чтобы обещанные полки Тмутаракани прибыли в Магас.
— О славный музтазхир… Не зря мной было упомянуто о данном от имени князя обещании. Мы исполним его, в твою столицу явится наше войско! Только все дело в том, что к завершению сенокоса половцы собирают орду в степи, и мы не знаем, куда она повернет. И до тех пор, пока угроза со стороны кочевников пребывает в силе, ни князь, ни тем более я не сможем исполнить обещанного! Враг угрожает нашей земле! А если сложится так, что Ростислав или, быть может, я сам сложим в бою с куманами головы, то сложно уже будет говорить об исполнении нашего договора.
Алан коротко усмехнулся:
— Ну что же, быть по сему. Защищайте свою землю, сражайтесь со степняками. Но войска на половцев я не дам.
Тут уж я не удержался:
— Интересный выходит у нас союз, музтазхир! Мы вам беспошлинную торговлю, защищенный торговый путь на Русь, наши гавани, наконец — наше войско! А ясы, значит, только требования о выполнении обещаний и угрозы, что пойдут на нас войной! Так, может, Тмутаракани и вовсе не нужен этот союз, раз Дургулель Великий все равно поведет свои рати на княжество? Чего ради обогащать его купцов и слать ему на помощь ратных людей?!
Удивительно, но, похоже, мне удалось смутить царя! По крайней мере, на его лице отразилось смятение:
— Не горячись, воевода. В конце концов, против союзника мы не выступим, это я точно могу обещать. Вспомни, мы говорили о том, что Алания может стать мостом между Тмутараканью и Царьградом, поспособствовать вам в заключении мира — в конце концов, у нас много общих врагов…
Не горячиться? Однако, похоже, это единственная модель поведения, которая сейчас работает!
— Нет, государь! Это у Алании может и есть с Византией общий враг в лице торков и их султана Арп-Арслана, но Тмутаракань с ним нынче брани не ведет! А вот в степях к северу от нас собирается войско нашего настоящего врага, в борьбе с которым ясы отказываются помочь!
Лицо Дургулеля вновь окаменело.
— Я не пойду на вражду еще и с половцами.
Пришлось и мне сбавить обороты:
— Хорошо, государь, я понимаю, что каждый из нас должен заботиться о благополучии собственной земли. Но позволь тогда мне пригласить добровольцев из числа твоих воинов? Даже несколько сотен ясских всадников могли бы серьезно нас поддержать, но сражаться они будут под моим стягом. Это не повод объявлять войну с куманами, но для нас — достойная помощь. Мы же, если сдюжим борьбу с кочевниками, пришлем взамен многочисленную пешую рать копейщиков и лучников.
После недолгой паузы, взятой на размышления, Дургулель согласно склонил голову:
— Хорошо. Созвать несколько сотен добровольцев я разрешаю.
Две недели спустя Магас покидал сильный конный отряд, состоящий из полсотни тмутараканских всадников (моя свита), двух сотен бронированных аланских катафрактов и трех сотен более легких, облаченных лишь в кольчуги всадников — бахафсад. Отряд «добровольцев» ведет мой старый знакомец Артар…
Поначалу меня удивил его выбор. Но ясский богатырь, столь успешно выступавший против меня на турнире, всерьез проникся ко мне уважением и был одним из первых вызвавшихся потешить силушку молодецкую в бою с половцами.
И я был безмерно рад его решению.
Август 1068 г. от Рождества Христова
Крымские степи, стойбище хана Кабугшина
В первый раз я испытываю столь сильное волнение во время посольства — оба мои путешествия в Магас хоть и были сопряжены с определенным риском, но все же я понимал и чувствовал, что нахожусь в землях цивилизованного, христианского народа. Среди людей, чья система ценностей мне близка и понятна, среди людей, от которых я хотя бы примерно понимаю, чего ожидать.
Но посольство к печенегам — это как прыжок в неизвестность, когда не знаешь, что ждет тебя в конце полета…
Пока я был в гостях у Дургулеля, Ростислав мобилизовал греческих копейщиков и ополчение Готии, а вскоре сам прибыл в Дорос с отрядами лучников, варягов и личной дружиной. Помимо того, вдоль Крымского побережья постоянно циркулировали наши либурны — ставка была сделана на то, что печенеги должны испугаться русского вторжения в занятую ими часть полуострова.
После в степь отправился небольшой отряд всадников под белым флагом, сумевших пересечься с разъездом кочевников и предложивших их хану принять посольство Ростислава. Пять дней назад к замыкающему проход в горы кастрону прибыл с ответным визитом печенежский отряд, передавший приглашение хана Кабугшина. И вот по истечении этого срока я наконец прибыл в гости к хану.
Мне удивительно все. Например, внешний вид печенегов — смугловатых брюнетов с вполне европеоидными чертами лица и бритыми подбородками. Было бы особенно интересно посмотреть на их женщин — но пока я следовал через стойбище хана, ни одной не увидел. По всей видимости, Кабугшин привел с собой исключительно воинов.
Вооружение степняков состоит в основном из чуть искривленных сабель, чьи клинки очень напоминают казачьи шашки девятнадцатого века, легких топоров и двухметровых копий с узкими, продолговатыми наконечниками. У некоторых воинов я заметил также мечи. Кроме того, у большинства сидящих у костров печенегов в ногах покоятся обязательные для степняков луки в саадаках и колчаны со стрелами. Лошадей во время стоянок кочевники треножат и отправляют на выпас — так что вопреки моим предположениям в лагере отсутствует резкий запах скота. Наоборот, лишь приятный аромат дыма костров, печеного мяса и булькающего в котлах варева. А вот вид их переносного святилища с небольшими деревянными истуканами, чьи оскаленные хари испачканы чем-то красным, меня всерьез напряг. При одном взгляде на них на душе стало как-то муторно и погано, будто в грязи искупался. Н-да, не зря на Руси язычников кличут погаными…
Большой серый шатер хана украшен по ободу волнистым рисунком, вход защищают два воина с саблями, копьями и небольшими круглыми щитами. Удивительно, но только на них я увидел кольчуги! Остальные встреченные мной в лагере печенеги вовсе не имели никакой брони. При виде меня стражи расступились, стараясь при этом изобразить на лицах должное почтение.
Но вот войлок, прикрывающий вход, отброшен, и я оказываюсь в просторном и, надо сказать, довольно светлом помещении. Причем в отличие от степного зноя вне стен шатра здесь, внутри, приятно прохладно! Земля под ногами укрыта множеством толстых шкур, и даже через кожу сапог я ощущаю, как ступни утопают в мягком, густом ворсе.
Напротив входа трое степняков, по-восточному скрестив ноги, важно восседают у богато накрытого стола: тонкие, пропеченные на камнях хрусткие лепешки, жаренная на вертеле баранина, благоухающая ароматом свежего шашлыка и покрытая прозрачными каплями янтарного жира, крынки с какой-то кашей, кажется пшеничной, миски с похлебкой белого цвета, остро пахнущей чесноком, и кувшины с кумысом. Если не ошибаюсь, похлебка эта делается из гурута — сушеного творога, как-то пробовал… Также в мисках лежит крупно нарезанный сыр и пластинки суджука — тюркской колбасы. Рот тут же наполнился слюной.
Сидящий на небольшом возвышении старый печенег с уже лысеющей головой проницательно смотрит на меня умными, внимательными глазами, на его губах гуляет хитрая полуулыбка. Чуть приподнявшись, он приветствует меня, приложив руку к сердцу. Его примеру последовали и другие степняки — крупный, тучный молодой мужчина с важно выпяченными губами и хмуро насупленными бровями и худощавый юноша с открытым, располагающим лицом. Оба они внешне весьма похожи на сидящего в центре степняка — как я понимаю, сыновья вождя.
— Приветствую тебя, воевода! — Первым, на абсолютно чистом древнерусском заговорил Кабугшин, и я ответил ему, повторив при этом приветственный жест степняков:
— Приветствую тебя, великий хан.
— Присаживайся же к нам, воевода, раздели нашу еду, отведай с дороги холодного кумыса! Ты наш гость, а гостеприимство для нас свято!
Коротко поклонившись хану, я сел перед шкурой, служащей печенегам столом, и, с трудом скрестив ноги, отведал прохладного, приятного на вкус кисло-сладкого напитка. Юноша подвинул ко мне блюдо с бараниной, и я с удовольствием впился зубами в ароматное, сочное мясо, отломил кусок лепешки и тоже отправил ее в рот.
Кабугшин указал на потчующего меня парня:
— Это мой младший сын, Карам. А это старший, — рука хана переместилась к хмурому печенегу, — его имя Каталим. Они разделят с нами еду и будут присутствовать при нашем разговоре. Пусть пока поучатся у меня принимать важных послов!
Я согласно поклонился — действительно, смену нужно воспитывать! — и произнес:
— Меня зовут Андрей по прозвищу Урманин, я воевода князя Ростислава Тмутараканского и прибыл к вам с его посланием.
Старый степняк прервал меня легким жестом и вкрадчиво сказал:
— Негоже говорить о делах, когда гость еще не насытился с дороги. Это неуважение со стороны хозяев! Ешь и пей, воевода, после поговорим о делах.
Я кивнул и продолжил насыщаться печеным мясом, заедая его лепешками, суджуком и сыром и обильно запивая всю эту роскошь кумысом. Впрочем, ради уважения к хозяевам я отведал также и похлебки с гурутом, и густой, наваристой каши, приготовленной не иначе как на курдючьем сале. Все время трапезы от меня не отставали и степняки — и к ее завершению, когда мне стало трудно дышать из-за непомерно раздувшегося живота, я прямо-таки проникся расположением к хлебосольным хозяевам. Нет, неспроста с древних времен переговоры нередко сдабривают обильной едой — разделенный вместе хлеб как-то примиряет, сближает людей.
— Ну что же, — сыто срыгнув, обратился ко мне Кабугшин, вытирая пальцы сухой тряпкой, — с какими вестями ты пожаловал, воевода? О чем желает говорить со мной каган Тмутаракани?
Отставив от себя кубок с кумысом, я вытер губы точно такой же тряпкой, лежащей до того на столе, и принялся неспешно говорить:
— Ростислав Владимирович предлагает вам свою защиту в обмен на добрую службу.
Каталим громко и зло фыркнул, его брат удивленно воззрился на меня, и лишь сам Кабугшин сохранял невозмутимость — впрочем, улыбка сошла с его губ, а в глазах отразилась тяжелая дума.
— Это предложение мы вынуждены отклонить. — Холодно произнеся эти слова, секунду спустя печенег продолжил, немного ехидно скриви губы: — Если бы мое племя желало служить русам, то мы вместе с иными родами, близкими нам по крови, отправились бы служить великому кагану Руси, в Киев-град! Тмутаракань же совсем мала…
Оба сына Кабугшина синхронно улыбнулись практически одинаково широко и с практически одинаковым выражением самодовольного презрения на лицах. Однако я быстро стер эти улыбки с их губ:
— Что же, тогда вы погибнете. Половецкий хан Шарукан уже собирает большую орду в степи. Кто знает, куда куманы повернут копыта своих коней?
Все трое печенегов одинаково напряглись, выпрямив спины, и Кабугшин заметил:
— Мое племя не пустило в эти земли торков, когда они были сильны. И лишь остатки их, рассеянных половцами, мы приняли в наши стойбища, на положение слуг. Остановим и куманов! Тем более, — печенег вновь позволил себе легкую полуулыбку, — я слышал о сборах Шарукана. Но я слышал, что он нацелен на Киев!