– Найди другой город. Их полно в мире. Я буду рад, если ты свалишь.

Десять дней спустя Мадлен велела Роберу якобы чудесным образом, всю в пыли, обнаружить посылку рядом с нишей, куда складывали прибывший товар, но под резервуаром для электролиза, где, как все думали, уже не раз проверяли.

Его объявили героем дня, но было слишком поздно – у «Компаньон Фрер» уже заказали новые образцы…

Звонко щелкнули острые зубы:



– Не наглей, недотаувин. У нас было соглашение.

Предварительный выбор пал на двух молодых журналистов. Три раза в неделю Андре отправлялся на ужин к тем, кто финансировал проект, показывал им макет ежедневного издания (в конце концов за неимением лучшего акционеры остановились на названии «Ликтор»), он бывал также у своего наставника, Монте-Буксаля.

– Было, – согласился Шрев. – Ты спас мне жизнь в том лесу. Услуга за услугу. Так мы тогда договорились. Я привел тебя в Пубир, и Ночной Клан позволил последователям Рукавички нести ваше слово. Но люди здесь иные. Мы можем их контролировать в некоторых вопросах, но не в тех случаях, когда против весь город. Так, как в Шаруде, у вас не выйдет.

В просторные помещения на авеню Мессины, принадлежавшие одной аристократке, живущей в Тоскане, купили мебель. Андре ходил по типографиям, чтобы прикинуть расходы. Денег постоянно не хватало, но он был увлечен, как никогда.

– И ты этому рад.

Сроки отодвинули. Предполагалось, что работа начнется в середине октября. Андре сгорал от нетерпения.

Шрев пожал плечами.

Его колонка в «Суар» все более отдавала его новым проектом и убеждениями.

– Скажите-ка, старина, – спросил как-то Гийото, у него был на это настоящий нюх, – не притормозить ли? Ваша хроника принимает странный оборот…

– Мне все равно. И ты это знаешь.

НУЖЕН ЛИ ФРАНЦИИ ДИКТАТОР?Это авторитетное слово занимает умы с момента, когда Италия, наделенная сильной властью, начинает снова претендовать на то, чтобы взять бразды правления в воссозданной латинской Европе.
Напомним, что диктатура – это республиканское изобретение. Совершенно не похожий на свое карикатурное изображение, диктатор – это избранный магистрат, которого в кризисной ситуации наделяют полным исполнительным правом на определенный срок.
Наш политический класс полностью себя дискредитировал, наш парламент ведет нас исключительно к хаосу, поэтому выбор наших соседей представляется нам одной из возможностей развития событий, нет ничего постыдного в том, чтобы дать достойному человеку возможность провести необходимые политические преобразования. Демократическим странам нужны великие люди, бесстрашные личности, такие, каких в другие времена знавала Франция.
Если завтра нам представят такого человека, не придет ли время извлечь урок из наших ошибок и из вдохновляющего зрелища итальянского успеха?
Кайрос

– Так же как знаю, что ты ушел от нашего соглашения. Мы договаривались, что я получу колокольчик. Ради этого я спас твою жалкую шкуру.

– Но, Мадлен, мы же три дня назад об этом говорили…

За окном сверкнула молния, на мгновение сжигая все тени в комнате, затем грохнуло, и приглушенно зашелестел дождь, не способный перебороть рев разбушевавшегося моря.

Она всегда находила предлог, прямо она никогда бы не сказала.

– Спас. Но мальчишка сбежал. Вместе с колокольчиком. А теперь нет и Нэ. В этом твоя вина.

– Знаю, господин Дюпре! Но… Мне необходимо подвести итог.

– Сделка…

Отлично. Мадлен – хозяйка, платит она, так что без проблем. И они садились друг против друга в маленькой столовой Дюпре и молчали, потому что с последнего раза рассказать было нечего. Помешав в задумчивости свой кофе, Мадлен говорила:

Шрев презрительно фыркнул. Он испытывал ежесекундную ненависть к этому существу, с тех пор, как оно вытащило его из канала в Шой-ри-Тэйране. И приходилось сдерживать себя каждое мгновение, чтобы не наброситься на тварь. Крабы на песке, казалось, именно этого и хотели.

– Ну ладно, кажется, мы все обговорили?

– Сделка с демоном вещь хрупкая. Этот Вир не в Пубире. Где-то в другом месте. Найди его, возьми колокольчик.

– Да, да, Мадлен, все.

– Мы не можем. Никто из нас не может! – раздраженно зашипел тот. – Ни один из великих символов Шестерых не ляжет в нашу руку. Ни колокольчик, ни рог, ни браслет, ни все остальные. Лишь асторэ или таувин могут их нам отдать.

Она снимала блузку, разглядывая пуговицы, ей бы не хотелось в этот момент смотреть на Дюпре. Он спокойно подходил к ней, он никогда не оставлял ее в трудной ситуации.

– И как я понимаю, за тысячу лет никого такого ни разу не нашлось.

Что же касается разговора с Полем, он не хотел вдаваться в детали, потому что случившееся небольшое недоразумение на самом деле таковым не было. Полю четырнадцать лет, бледный, с заострившимися чертами лица, так что вопрос о половом созревании, который Мадлен хотела бы решить, был очень актуальным. Дюпре встречался с ним пару раз в неделю. Мальчик был живым, предприимчивым, не по годам развитым…

Пламя в свечах выросло, плавя воск сильнее, чем прежде.

Они нашли немецкого фармацевта – Альфреда Бродски, который годами не мог избавиться от насморка; он прибыл во Францию месяц назад, потому что его «еврейская лавочка» была уничтожена. Он вывез из Бреслау лишь самое необходимое – только чтоб у домашних было что надеть. Удивительно, но в один прекрасный день он получил по почте три ящика; не надеясь на возвращение домой, он отправил их во Францию перед самым отъездом; они были доверху набиты пробирками, склянками, дистилляторами, грелками, трубками и весами, уцелевшими при погроме.

– Мне надоел твой норов, недотаувин.

Бродски верил в лекарства. Он безоговорочно полагался на фармакопею. По его мнению, на каждую болезнь есть свое лекарство, даже если оно еще и не существует в природе.

– А мне надоел ты, – сказал Шрев.

Поль рассказал ему о своих планах, о формуле, на создание которой его вдохновил «Кодекс», да, да, прекрасно, нужно попробовать, тысяча франков – рискнул Дюпре, да, да, прекрасно, и Бродски ушел – никто не мог сказать, вернется ли он когда-нибудь. Он вернулся с керамическим горшком, наполненным зеленоватой субстанцией на основе пчелиного воска, но пахла она не очень хорошо, к тому же он клялся, что эффекта от нее никакого, – «примерно как от теплой воды», говорил он для образности.

– Найди мальчишку.

Для Поля это был идеальный продукт. Вот только запах… И очень жаль, объяснял он, потому что «в этом вся суть, ну или почти в этом. Кое-что значит текстура, кое-что – цвет. Но главное – запах. Открываете – пахнет хорошо – покупаете». Нужно «то же самое, только для женщин».

– Найду. Но не ради твоей звенелки. Он единственный, кто умеет… должен уметь рисовать на спинах знаки после того, как Нэ ушла. Парень нужен Ночному Клану.

– Хорошо, с отдушкой.

– Ты убьешь его.

«Нет, господин Бродски, – написал Поль на доске, – совсем нет! Крем не должен быть с отдушкой, он должен иметь запах. Аптечный, конечно, но приятный».

– Я убью тебя, – усмехнулся Шрев. – Ты ранен и слаб.

Бродски чихнул три или четыре раза (он чихал залпами): хорошо – и снова ушел.

Первый краб исчез, и человек ударил демона заостренной дубовой палочкой прямо в горло.

Дюпре же волновало, что будет дальше. Мадлен позволила сыну с головой броситься в дело, на которое уйдет пятьдесят тысяч франков, и он не понимал, как тот решит вопрос.



Дюпре даже немного чувствовал себя в ловушке. Он хотел удружить этому мальчику, которого считал приятным и очень сообразительным, а оказалось, что он участвует в организации целого предприятия. Если не положить этому конец, он в результате станет директором по персоналу на семейной фабрике, а из компартии он вышел совсем не для этого.

Дождь лил как из ведра. Гроза рычала, хохотала и стонала. Человек в рваном, все еще дымящемся плаще стоял перед развалинами того, что совсем недавно было маяком, выдержавшим Катаклизм.

После он направился в порт. Следовало найти «Дары ветров». Предстояла долгая дорога в Треттини.

Проблему с фармацевтом он решил, оставалась проблема с помещением. Места нужно не очень много, по крайней мере на первое время, но кто знает, как пойдут дела. Бродски считал, что поначалу для производства ограниченного количества будет достаточно того, чем он располагает, но потом… Так что Дюпре был довольно занят – он шпионил за Делькуром, Жубером, Шарлем Перикуром, а теперь занимался производственными планами Поля. Иногда он уже не знал, за что хвататься.

– Если все это требует от вас слишком много работы, я пойму, господин Дюпре.

Но Мадлен говорила это, снимая платье, и, повернувшись лицом, смотрела на него, нет, нет, отвечал он машинально, глядя непонятно куда; и Мадлен нравилось получать то, что ей нужно, благодаря своему шарму, очень нравилось.

В отличие от Дюпре, она не волновалась. У Поля была хорошая идея, у Дюпре – возможности, конечно, требовалось немного денег, но после похода в «Винтертур» ей казалось, что да, ситуация складывается в ее пользу. А потом, видя, как выбивается из сил Дюпре, как работает Поль, как целыми днями занята Влади, она спросила:

– Вы не думаете, господин Дюпре, что мне следует… ну то есть… найти работу?

Это было неожиданно. Даже для нее самой. Она случайно задумалась об этом. Разве на самом деле она не продолжает вести жизнь богачки, хотя ее сегодняшнее положение ей этого уже не позволяет?

Она не могла признаться, что мысль эта посетила ее, когда она читала книгу, вогнавшую ее в краску, – «Месяц у девиц». Одна журналистка, Мариз Шуази, прикинулась проституткой и месяц жила в борделе – сладостно опасное чтение. «Пишу без стеснения „дерьмо“, „жопа“, „секс“. Это слова четкие, достойные, честные». Мадлен, хотя и не согласилась с этим мнением, сочла заявление автора смелым и по-иному взглянула на работающих женщин. Разумеется, она не сравнивала себя ни с продажными девицами, ни с фабричными работницами – она скорее думала о летчицах, журналистках, фотографах – из-за своего происхождения… Но диплома у нее не было. Ее готовили исключительно к замужеству.

– Я ничего не умею… – добавила она.

Дюпре было сложно сосредоточиться на этом довольно деликатном вопросе, потому что одновременно Мадлен озабоченно и старательно заканчивала раздеваться. Теперь она стояла перед ним обнаженная, заведя руки за спину.

– Скажите, господин Дюпре, что бы доставило вам удовольствие?

32

Шарль всегда считал работу депутата умением поддерживать отношения. «Мы как священники. Мы даем советы, обещаем светлое будущее наиболее покорным; у нас общая задача – чтобы люди снова и снова приходили на церковную службу». Главное – сохранять тесные связи с избирателями. Рабочей единицей для Шарля было письмо. Поэтому он ужаснулся, когда увидел толстые папки, которые Альфонс положил ему на стол. «Боже, – сказал он, – лучше бы мы создали комиссию по хищению средств!»

Но никто не ожидал, а Шарль менее всего, что он заинтересуется вопросом, которым ему поручили заниматься. Прежде с ним такого никогда не случалось. Конечно, думал он, налог сам по себе является мерой несправедливой и инквизиторской, но с тех пор, как он существует, главная несправедливость заключается в том, что одни его платят, а другие нет. Первые – это патриоты, которых все считают наивными, вторые – циники, пользующиеся безнаказанностью, это оскорбительно.

И он искренне так полагал.

Шарль запросил цифры, их не было.

– Как это – нет цифр?

– Ну… сложно подсчитать, – ответил секретарь комиссии.

Налоговое мошенничество в целом оценивалось самое малое в четыре миллиарда, а точнее, в шесть или семь. Это было чудовищно.

Шарль приказал изучить имеющиеся меры, позволяющие контролировать налоговые декларации и наказывать за обман.

– Одни дыры, просто какой-то швейцарский сыр, – подвел он итоги после двух недель расследования.

В законодательстве и правда имелось довольно много пробелов, и пройти сквозь сети было несложно, важно только быть в курсе. Выходит, существует довольно новая профессия, созданная специально для того, чтобы помогать мошенникам обходить закон, – чаще всего этим занимались бывшие чиновники Министерства финансов.

– Агентства по разрешению налоговых споров, – уточнил секретарь.

– Это они с государством спорят! У них хоть есть стандарты работы?

Никаких. Эти бывшие чиновники могли использовать свои дарования на благо бессовестных клиентов, потому что совести не было у них самих. И без работы они не сидели.

Глава 12

Тогда Шарль стал выслушивать мнения различных специалистов. Что делать, было ясно: закрутить гайки.

Ткущая мрак

– По какой причине этого не было сделано раньше? – спросил Шарль у генерального инспектора Министерства финансов, высокого и крупного уроженца Юго-Запада, не сумевшего добиться успехов в регби, потому что у него были руки белошвейки, пальцы, созданные для перелистывания бесконечных страниц отчетов, он все прочитал, все выучил наизусть.

– Контролировать можно все, господин председатель, при условии, что, цитирую, «не будет нарушена тайна отношений банка с клиентом». А поскольку большинство неплательщиков выбирают Швейцарию, мы возвращаемся в исходную точку.

Шарль посмотрел направо, потом налево. Остальные члены комиссии, как и он, пребывали в недоумении.

– Есть же описи счетов…

Он намекал на процедуру автоматической передачи фамилий налогоплательщиков, задолжавших налоговому ведомству.

– От нее отказались в феврале тысяча девятьсот двадцать пятого года. Банкирам она не нравилась. Надо «следить за тем, чтобы правительственные меры не угрожали раскрытием банковской тайны».

Мрак в моем понимании – нечто бесконечное и многогранное. Сотни обликов, тысячи голосов. Его нельзя познать, ибо то, что для одного мрак, для другого свет. В каждом из нас, в глубине сердца, дремлет мрак. И очень часто его зерно прорастает. Из-за лени, злости, зависти, жажды наживы, кровожадности и предательства. Из-за любви. Из жалости. Благодаря самопожертвованию. Или желанию спасти тех, кто ценнее собственной жизни, правил, совести. Да. Так тоже бывает. Иногда свет не спасает, и следует шагнуть во мрак, чтобы отстоять то, что тебе дорого. Ибо мрак – это мы. Люди. Иначе нас никогда бы не забирала та сторона, и одна из нас не смогла бы открыть ее для асторэ. Первый жрец Храма Мири, удостоенный бесед с нею
– То есть если я правильно понимаю… мы ничего не делаем!

Они бежали больше часа, пытаясь запутать преследователя в этом огромном, бесконечном, мрачном, зловещем оплоте таувинов. В здании, которому не было ни конца ни края и по сравнению с которым дворец герцога Карифа казался сараем.

– Абсолютно. Все думают, что, если мы будем контролировать богатых, они поместят свои деньги в другое место. «А что мы будем делать, – я цитирую, – когда Франция превратится в страну бедняков?»

Бланка дышала точно загнанная лиса. Тяжело, со всхлипами, едва не высовывая язык. Она опиралась обеими ладонями о шершавую стену, сгорбилась, и в полном мраке своим зрением указывающая видела, как дрожат пальцы спутницы.

– Ваши цитаты начинают мне надоедать!

Со стороны лестничного пролета, откуда-то снизу, раздались едва слышные гортанные крики. Точнее, их эхо. Слишком далеко. Мэлги ищут их, но пока не там, где это следует делать. А может быть, ищут не их, а Лавиани и Тэо.

– Это вы написали, господин председатель. Для избирательной кампании в тысяча девятьсот двадцать восьмом году.

– Все, – наконец выдохнула Бланка. – Больше не могу.

Шарль закашлялся.

Шерон внимательно посмотрела на нее.

Ситуация осложнялась тем, что в 1933 году уже в четвертый раз объявляли о дефиците бюджета, сначала с шести миллионов убытки увеличились до шести миллиардов, потом с шести миллиардов до сорока пяти. Долг страны беспокоил экономистов, те пугали политиков, которые, в свою очередь, пеняли гражданам. Чтобы положить конец этой череде тревог, следовало найти деньги там, где они есть. Карманы налогоплательщиков оставались самым доступным местом, но ассоциации, выступающие против налоговой системы, проявляли небывалую активность, что очень беспокоило Альфонса.

Да. Не может. Еще немного, и упадет.

– Против налогов всегда выступали, – ответил Шарль. Он и сам когда-то за это ратовал.

Указывающая тоже устала, но с удивлением поняла, что не так сильно, как благородная леди. Все-таки занятия фехтованием с учителем заметно закалили ее.

Была суббота. Под предлогом занятости в работе комиссии на ухаживания Альфонс выделял лишь один вечер в неделю.

– Присядь. – Девушка отстегнула тяжелую флягу, оттягивающую пояс, и сунула в пальцы Бланки. – Тебе надо напиться. У нас есть немного времени на отдых.

Суббота была «днем свиданий с Альфонсом». Девушки никогда не разлучались, никто не мог понять почему.

Несколько секунд госпожа Эрбет держала флягу в руках, словно не зная, что с ней делать. Все еще пыталась отдышаться. Так что Шерон сама открутила крышку и надавила на емкость снизу, чтобы горлышко коснулось губ Бланки.

На самом деле перед дочерями Шарля стояла ужасная дилемма. Они не могли решить, кому из них выходить за Альфонса. Жасинта не оспаривала права Розы как старшей, но однажды вечером в их общей спальне заявила, что в один прекрасный день молодой человек станет министром и, возможно, кем-то поважнее, а ей лучше дается английский, чем сестре, особенно present perfect. Роза согласилась. Как объяснить претенденту, что они пересмотрели вопрос? И что будет, если они опять передумают? Они договорились, что решение только за ними, поэтому поменялись местами, никому ничего не сказав. Альфонс гулял под ручку с Жасинтой, думая, что это Роза. На него это никак не повлияло, он так и не научился их различать, обе были совершенно одинаково уродливы. Разве что выходить с обеими значило не попасть в гадкую историю, если одной из них вдруг приспичит с ним пофлиртовать.

Та наконец-то начала пить. Осторожно и вдумчиво, будто смаковала вино.

Они отправились в Лувр, где обе сестры, которые специально подготовились, но перепутали «Мадонну с Младенцем» Боттичелли с одноименным полотном Бальдовинетти, пустились сумбурно анализировать не ту картину.

– Спасибо, – сказала она, когда Шерон уже устала вслушиваться в разлившуюся тишину.

– Ты сумеешь заснуть?

На следующей неделе девушки передумали. Теперь им казалось, что лучше за Альфонса пойдет Роза, потому что тот, будучи единственным сыном, захочет только одного ребенка, а Жасинте хотелось намного больше – как минимум шесть (в некоторые дни и девять).

Бланка издала приглушенный смешок.

– А ты? Ты сумеешь?

Альфонс разницы не заметил.

– Уже почти ночь. Ночи опаснее дня. А ты устала. И я. Нам требуется отдых, иначе мы пропали.



– А если кто-то…

После случая с посылкой, содержащей ценные лопасти, Жубер подвел противоречивые итоги. Плохой новостью было то, что он потерял почти двести тысяч франков. Хорошая новость – они опаздывают всего на десять дней. Он поздравил себя с тем, что сумел сохранить хладнокровие и не провел потери как «официальные», хотя на самом деле ему просто-напросто не хватило на это смелости. Все снова становилось возможным. Дожидаться результатов не стали и в начале сентября объявили публичные испытания, куда он пригласил членов «Французского Возрождения», всю прессу и правительство. Собирались продемонстрировать, что все сделано превосходно, что можно переходить к изготовлению первого в истории турбореактивного двигателя. Что не пройдет и восьми месяцев, как в небо Франции взлетит первый в мире реактивный самолет.

Шерон вскинула руку, прислушиваясь, и слепая замолчала, пытаясь оценить гнетущую, затаившуюся, зловещую тишину.

Наконец-то показался свет в конце туннеля.

– А если кто-то найдет нас, пока мы спим?

Члены правительства под предлогом неотложной работы послали вместо себя чиновников рангом ниже. Жубер и бровью не повел. При первом же успехе они приползут за результатами.

– Об этом я позабочусь.

Предприятия, которые бросили на это дело много специалистов и денег, подтвердили присутствие, но не скрывали своего скептицизма. Журналисты, жадные до эффектов и напряженных моментов, готовились прибыть в большом количестве.

Бланка подумала, с видимым трудом поднялась:

Жубер чувствовал себя на коне. Разве он когда-нибудь сомневался? – спрашивал он себя, забывая о минутных слабостях, которые теперь в его глазах ничего не стоили.

– Тогда надо поискать более подходящее место. Рядом с лестницами опасно – все равно что лечь спать на охотничьей тропе хищника.

В мастерской царила деятельная атмосфера – как перед премьерой: заканчивалась работа, которую когда-то начали на подъеме, с уверенностью, бывали и тяжелые дни, но теперь дело решительно шло к успеху.

Подходящее место они нашли через череду мрачных пустых залов, в чьи окна заглядывал неуемный дождь. Там была арка, ведущая в заросший сад. Или двор, превратившийся в сад. Теперь уже не поймешь, что изначально планировал архитектор.



Пять бело-серых, влажно блестящих мраморных беседок торчали из зарослей ежевики и шиповника. Шерон выбрала одну из них, самую дальнюю, пробежав вместе с Бланкой по желтой кирпичной дорожке, чувствуя, как тугие струи бьют по волосам, плечам и спине.

Получив письмо от Поля, Соланж позвонила. Из Мадрида. Консьержка поднялась к ним в плохом настроении: «У меня тут не почтовое отделение!» Поль отказался ответить, и она спустилась к себе также в плохом настроении: «Я вам не телеграфистка!»

– Здесь будет холодно ночью. Без огня. – Госпожа Эрбет развернула скатанное в тугой валик маленькое одеяло, до этого привязанное к ее сумке.

В течение месяца Соланж забрасывала Поля письмами и подарками, нотами, пластинками, афишами, все это можно было определить по форме свертков. Но он не вскрывал посылки. Влади каждое утро смахивала с них пыль, приговаривая:

– Будет, – согласилась Шерон, мокрые волосы, пускай и коротко остриженные, так, как она носила их в Нимаде, все равно липли ко лбу и щекам. – Но вон там проход. И там. И вон там. Мы не зажаты в комнате с одним выходом.

– Szkoda nie otworzyć tej przesyłki… W środku mogą być prezenty, naprawdę nie chcesz otworzyć?[36]

– Дождь шумит. К тому же за ним ничего не видно.

Поль отрицательно качал головой. Ему бы следовало их выбросить, но это было выше его сил. Он вел себя как отвергнутый любовник, который решился на расставание, но какая-то часть его еще этому противилась. Фотографии Соланж по-прежнему украшали стены, но он больше не слушал ее пластинок. Понимая, что Полю необходим любой предлог, любое оправдание, Влади продолжала настаивать:

– Это работает в обе стороны. – Шерон села рядом. У нее одеяла не было, оно осталось у Тэо, и Бланка подвинулась, но девушка отказалась. – Я с Летоса. Это не холод для меня. У тебя есть еда?

– Skoro nie chcesz otworzyć, uprzedzam cię, że sama to zrobię![37]

– Баранина. То, что дала Лавиани.

Она вытащила обрезки мяса, отдала половину спутнице. Они поели, даже не ощущая вкуса, всматриваясь в серую мглу, которая с каждым мгновением становилась все темнее, пока их не накрыла ночь.

В середине августа Поль наконец сдался, ну хорошо, взял большой розовый конверт, пахнущий пачули, – Мадлен всегда говорила: как ужасно воняют эти духи, не понимаю, как можно любить подобное… Это был первый ответ Соланж. Поль подозревал, что она будет защищать себя и рейх. Хуже, объявит об отмене концертов в Берлине, но назовет не те причины. Полю было не важно, поедет она туда петь или нет, – ведь, по сути, она разделяла ценности национал-социалистов. Она писала неровным почерком, еще более напыщенно, чем обычно:

Шерон бросила кости. Те поколебались, словно ожидая позволения, и, когда девушка махнула рукой, выкатились под дождь а затем, разделившись, скрылись среди кустов, направляясь каждая в свою сторону.

– Они предупредят об опасности.

Да, рыбка моя, я во всем виновата! Я хатела поскрытничать, потому что хатела, что бы ты приехал, это было бестактно, ты поверил в вещи, от которых я краснею, а чтобы такая старая карга, как Соланж, покраснела, надо постаратца! Я тибе званила по телефону, а ты не захател со мной гаварить! Ты больше не отвечаеш на мои письма! Если будешь молчать, я специально приеду в Париж, что бы увидитца с табой, мне неважно, я отпою сольники по программе и сразу приеду к тибе. Что бы объяснить тибе.
Ты знаешь, как миня обожает Рихард Штраус…


Бланка вздохнула:

Соланж хвасталась не без причины. Штраус неоднократно выражал свое восхищение тем, что он называл «загадкой Галлинато». Это очень точно определяло чувство, которое испытывали зрители, когда видели, что эта огромная женщина сидит и поет, как птичка, что ей стоит пальцем пошевельнуть – и вы плачете от ее «Тоски» или «Мадам Баттерфляй». И Штраус, пользующийся доверием Геббельса, первым превратил приезд Соланж в выдающееся событие, а Геббельс – в политический ход. Их в этом убеждали и многочисленные утверждения самой Соланж: «На пахвалу я была щидра! Геббельс сам мне написал, что очин горд тем, что я приизжаю, я везде это повторяла и всегда добавляла что-нибуть приятное о Гитлере, им это правда доставила удовольствие».

– И что тогда?

Программа полностью отвечала тому, на что надеялся рейх, – Бах, Вагнер, Брамс, Бетховен, Шуберт. Уже в июне немецкие газеты раструбили о том, что все места проданы.

– Мы постараемся убежать. Снова. – Шерон сама удивлялась своему спокойствию.

– Бегство сейчас самый рациональный вариант, – одобрила госпожа Эрбет. – Не думаю, что я смогу уснуть.

Соланж подождала до середины июля и заявила Рихарду Штраусу, что будет петь также и «Verlorenes Land Meine» и «Freiheit, meine Seele» Лоренца Фрейдигера. «На них эта произвела впичатление, зайчик мой, ты даже не представляиш!»

– Ну конечно же сможешь. – Указывающая положила руку ей на плечо, ощущая такты биения сердца, ток крови, пульсацию жизни. – Ты устала. Спи.

И это понятно. Фрейдигер был ректором консерватории в Эрфурте и музыкантом относительно малоизвестным, пока в марте его не сняли с работы за отказ сочинить гимн для нацистов Тюрингии. Названия обоих сочинений – «Потерянная страна» и «Моя свобода, моя душа» – не сулили рейху ничего хорошего и пятном ложились на предстоящее событие, что Штраус и поспешил дипломатично объяснить Соланж. «Дорогой друг, – писал он, – эти два произведения вторичны и недостойны вашего таланта. Не считая того, что мы без всякого на то основания бросим тень на событие, которое здесь полагают историческим».

Прошлась по верхам, как советовала Дакрас. Чуть уменьшила скорость сердцебиения, постаралась сделать так, чтобы активность мозга снизилась и Бланка не думала ни о чем, что тревожило их обеих.

«Историческим, зайчик мой, представляишь?»

С первого раза вышло не очень.

Поль заулыбался.

Совершенно неловко. Она боялась перестараться, навредить. Не Лавиани, которая знала человеческое тело, словно механизм арбалета. Могла смотреть в больного, «снимая» с него слой за слоем, пока не находила болезнь. Сойка не любила заниматься лечением, больше предпочитала калечить, говоря, что это гораздо легче и менее затратно по силам.

– Mój Boże… ale… co to jest?[38] – спросила Влади, она держала в руках большую коробку, которая пришла вместе с письмом от Соланж.

Но и того, что Шерон сделала, хватило.

Бланка протяжно зевнула, прикрыв рот рукавом платья, а через минуту уже свернулась калачиком на одеяле, ее лицо стало безмятежным и спокойным. Шерон укрыла ее другим краем, встала у выхода из беседки, слушая шелест дождя.

Поль не ответил, он читал.

Она ощущала игральные кости. Те патрулировали двор, словно пара миниатюрных собак. Указывающая была уверена, что ее питомцы справятся гораздо лучше любого сторожевого пса.

«Штраус написал мне два разы». После чего рейх, уже привыкший командовать, не опасаясь, что его ослушаются, просто-напросто отказался добавить произведения в программу… и счел вопрос закрытым.

Мыслями она возвратилась на несколько часов назад, когда вокруг них разлетелись синие искры. Затем мир вновь укрыла тьма, наполнившись всеми оттенками свинца, олова, серебра и графита, и девушка внезапно увидела, что на стене шевелится тень.

«Я ответила Штраусу, что я прекрасна понимаю рейху и значит, концерт аннулирован».

Она не могла принадлежать никому из них, ибо не было никакого источника света. Шерон крикнула, предупреждая.

Тень взорвалась, темный короткий клинок ударил в голову Лавиани, та ловко пригнулась – и странный оплавленный металл высек из камня над сойкой очередной сноп синих искр.

Тогда в правительстве заволновались. Штраусу храбрости было не занимать, он встал на сторону Соланж, но дело решилось не благодаря его отношению к вопросу. Просто власти уже сделали то-то и то-то, да и сама Соланж все множила свои заявления, а потому было бы хуже концерт отменить, чем провести. Геббельс спрашивал себя, не поступил ли он опрометчиво, поддавшись эйфории, желанию, чтобы Галлинато пела для рейха. Отмена концерта вызвала бы в Европе бурю эмоций, и все бы узнали о ситуации этого Фрейдигера и еще нескольких. На самом деле речь идет всего о каких-то двух неизвестных произведениях, говорили в Берлине, ничего особенного.

Сверху, прямо с потолка, соскользнули еще две тени, напоминающие лохматых пауков, двигавшихся со скоростью ящериц.

«И это еще ни все. Я продолжаю выступать с громкими заивлениями. Хвалить рейх. А по поводу декораций – прикладываю тебе проект, который я одобрила».

И тогда Тэо что-то сделал.

– Mój Boże… ale… co to jest? – еще раз спросила Влади, протягивая Полю посылку.

Шерон увидела его совершенно иначе, другим существом, непохожим на человека. Высоким, стройным и полупрозрачным. Увидела в миг «вспышки» мрака, словно плащом упавшего на широкие плечи акробата. Мрака густого, непроглядного даже для ее необычного зрения.

Полю потребовалось бы много времени, чтобы выразить свою мысль, а потому он сказал кратко:

Бланка ахнула, отшатнулась, выставляя вперед левую руку с раскрытыми пальцами, словно пытаясь защититься от него, а не от демонов.

– Ч…что? От…отличный с…скандал г…гот…готовится…

А затем та сторона, Шерон это ощущала очень четко, то, что Пружина одновременно находится здесь и тянет колоссальную мощь из другого мира, взорвалась вокруг них необычной магией.

Он, который так яростно отказывался приехать к Соланж в Берлин, теперь почти впал в отчаяние оттого, что не мог туда попасть.

Было больно. Так больно, что она ощущала эту резь даже сейчас, в беседке, слушая дождь. Как будто несколько кинжалов ударили ей в спину, пронзили легкие, задели сердце. Смертельные раны.



Лавиани взвыла, точно ее внезапно окатили кипятком, и ее вой слился с воем шауттов. Один из них лопнул ртутными каплями, двое других оплели асторэ, пытаясь помешать ему, отрезать от той стороны.

Начиная с июля Бродски отлично поработал.

Вновь кинжалы поразили Шерон. В почку. В печень. В живот и голени. Она упала на пол, а через секунду Тэо сгреб демонов и растворился в тенях. Лишь вой лунных людей все еще звенел в ушах.

– То, что вы просите, не очень сложно, потому что ни на что не годно.

Лавиани крутилась на месте как ужаленная, трясла головой, взмахивала руками, отгоняя невидимых ос. Затем начала срывать с себя одежду.

Он не отказывался, но получил еще пятьсот франков, в его положении это было важно.

– Что ты делаешь?! – заорала ей указывающая.

В конце августа консистенция продукта была стабилизована, она стала приятной на ощупь, чуть жирной, хорошо впитывалась. Кремового цвета, как домашнее масло. Что же касается запаха, Поль, перепробовав многие, решил, что выбирать стоит из двух – березовый лист или масло чайного дерева.

– Жжется! – вопила сойка. – Будь ты проклят, Попрыгун! Как же жжется!

«Теперь надо переходить к тестированию», – написал он на доске. И показал на керамические горшочки под крышками.

– Ложись! Слышишь?! Ложись! Дай посмотрю! Где?!

– Спина!

Леонс вышла из себя:

Шерон задрала Лавиани рубашку и вытаращилась на татуировку. Бабочки носились вокруг водопада, их контуры светились золотом, полет казался встревоженным, хаотичным, а одна, нарушая правила, переместилась на левую лопатку.

– Нет, Мадлен, я не подопытный кролик! Вы не можете этого от меня требовать!

Мгновение указывающая не могла сообразить. Пересчитала. И сказала тихо:

– Но это совершенно безопасно!

– Их пять. Их пять!

– Откуда вы знаете?

– Да похрен сколько их! Сделай что-нибудь!

– Аптекарь же сделал!

Шерон не знала, что надо делать в подобной ситуации со сходящей с ума от боли сойкой. Сделала Бланка, решительно отодвинув указывающую в сторону.

– Этот ваш немец? Ну спасибо! И к тому же еврей.

– Нити деформировались. Это можно легко исправить. Сейчас.

– Не вижу связи.

Она положила длинные бледные пальцы на спину Лавиани, провела по ней, словно играла на арфе или перебирала пряжу на раме ткацкого станка.

– Я им не доверяю.

– Вот. Здесь. Так.

– Вас просит Поль. Он каждый день массирует себе этим кремом ноги и не умер!

Сойка дышала сквозь стиснутые зубы. Затем осторожно села.

– Пока не умер, хотите сказать!

– Ненавижу асторэ, – наконец произнесла она. – Куда он провалился?

– Ох…

Леонс извинилась. Ладно, что надо делать? Мадлен не могла честно сказать ей, что проверить предстоит в основном, не появятся ли прыщи, гнойнички, нарывы, воспаления и так далее.

Вместо ответа до них долетел отдаленный грохот и дрожание пола. Будто упало множество камней.

– Массируете себе ноги, пока крем не впитается. Один день из горшочка с белой крышкой, другой день – с серой. И скажете мне, какой вам больше понравится.

– Хорошо.

– Тэо надо найти. – Шерон поняла, что не ощущает костяную булавку, что дала ему. Словно та сгорела.

– Нет. Хватит мне на сегодня его цирковых фокусов.

Участие приняли все – Поль, Влади, Бродски, Дюпре, Мадлен. Но тестирование контролировалось не полностью. Бродски был уверен, что крем этот – как мертвому припарка, поэтому ничего не делал. Дюпре постоянно забывал, но каждый раз, когда его спрашивали, говорил, что все хорошо, Мадлен воздерживалась, потому что боялась аллергии: у меня слишком чувствительная кожа, она ничего не переносит. Что же до Леонс, та придумала, что было абсолютно в ее духе, делать Роберу «самый-самый возбуждающий массаж», уверенная, что ноги можно заменить на любую другую часть тела, лишь бы крем хорошо впитался. Чайное масло выиграло у березы – пятеро проголосовали за, один против, полновесная, но относительная победа, потому что на самом деле только Поль с Влади серьезно отнеслись к этой игре, молодая полька решительно мазалась с ног до головы, и за ней шлейфом тянулся устойчивый запах масла чайного дерева («Ach, uwielbiam zapach tego kremu!»[39]), это смешило Мадлен. Отношения, которые она поддерживала с молодой полькой, очень изменились. Она нанимала ее против своей воли, вынужденно, но так никогда и не полюбила. Поэтому тремя неделями ранее она первая удивилась своей реакции на то, что случилось в молочном магазине у Вале.

Они не успели начать спорить, когда топот множества ног, гортанные крики и звон стали сообщили им о том, кто спешил сюда.

Фернан Вале, молочник с улицы Минье, человек невыдающегося ума, говорил уверенно и громогласно, потому что ему нравилось выказывать характер. Однажды утром он решил больше не обслуживать Влади:

После было бегство, скоротечная схватка с одним из отрядов загонщиков, выскочивших на них из смежного коридора. Лавиани прикончила пятерку, а Шерон с разочарованием поняла, что ее способности не действуют на тела этих созданий. Она не может их заставить подчиниться себе.

– Мы тут пшекам больше не отпускаем! Пусть проваливают к себе в Польшу, у французов работы нет!

Преследование продолжалось, мэлги почти наступали им на пятки, и Лавиани мрачно сказала:

Влади смутилась и пошла за покупками в другое место. Мадлен об этом узнала и попросила объяснений. Молодая женщина покраснела, потому что чувствовала себя виноватой за то, что родилась полькой. Мадлен стала настаивать.

– Разделяемся. Я уведу их. Перебью, сколько смогу. Потом найду вас.

– Nie mogę już tam chodzić. Nie chcą mnie obsługiwać[40].

И вновь никаких споров. Все трое понимали, что рационально, а что глупо. И вот – итог.

Было не очень понятно. Мадлен схватила Влади, хозяйственную сумку и заявилась в молочную лавку, где, как обычно, разглагольствовал Фернан Вале.

Шерон и Бланка одни. Где-то в Аркусе. Сокрытые ночью, дождем и начавшим сочиться из земли серо-белым туманом.

– Да! – заорал он в ярости. – Здесь французское заведение! Тут обслуживают только французов!

Она потянулась за границы беседки. За границы двора. Насколько ей хватало сил, но не ощутила ничего. Ничего мертвого. Как и прежде, никакого «материала», которым можно было бы воспользоваться и обратить в свою пользу.

Говоря это, он брал в свидетели многочисленных в это время клиентов, он хотел убедиться в обоснованности своей позиции. Все согласились. Вале скрестил руки на груди и уставился на Мадлен.

Превратить в оружие.

Она так никогда и не поняла, как она все учуяла. Может, по тому, как покраснела Влади. Может, из-за хамского поведения продавца…

Это разочаровывало. И в то же время радовало.

– А не потому ли, что она отказалась с вами спать?

У нее оставалась надежда, что Тэо и Лавиани живы.

Клиенты возмущенно охнули, но, поскольку там собрались в основном женщины, матери семейств и служанки, их возглас относился скорее к молочнику, который что-то забормотал, глядя исключительно на молодую женщину, а та уставилась в пол и поджала губы. Как и почти все, услышав как-то, что Влади не из пугливых, он и правда вбил себе в голову воспользоваться ее благосклонностью и постоянно ей надоедал. Но Влади не всех привечала. И Вале, не вошедший в число счастливчиков, разобиделся…

Дождь продолжал литься с темного неба, разбиваться мелкими капельками о мраморные ступени и бортики. Затоплять заросли, сонно шелестеть и не собирался успокаиваться или хотя бы слабеть. Шерон поплотнее запахнула длинную овечью жилетку, подышала на озябшие пальцы. Перевела взгляд на браслет, мысленно обратившись к нему:

Мадлен пообещала ему, что закатит такой скандал – весь район узнает, и преспокойно задала несколько вопросов. В курсе ли госпожа Вале? А что, теперь надо спать с молочником, чтобы купить сыра? Быть может, в этот округ Парижа вернули право первой ночи? Если бы Влади была француженкой, Вале все равно бы ее выгнал? И кстати, он бы ей такие же намеки делал?

«Ты желал помочь все это время. Твой шанс».

Она спрашивала, а покупательницы из женской солидарности постепенно покидали магазин. Вале, оскорбленному, но проигравшему, пришлось отпустить кусок сыра и полфунта масла, а Мадлен внимательно проследила, чтобы он их не обвесил и не обсчитал.

Но тот молчал. А может, никогда и не умел говорить, а Шерон слышала лишь свое воображение? Или свой дар, ставший для нее проклятьем?

Пусть так.

33

Она потерла холодный металл, стараясь не обращать внимания на то, что он впился глубоко в кожу и из-под него, если надавить чуть сильнее, сочится желтая сукровица.

В мастерских все было готово к действию. Приглашенные теперь не принадлежали к числу энтузиастов-поклонников с вечеринки, которая состоялась в январе прошлого года в «Клозери де Лила», лица были сплошь серьезные, суровые, «здравствуйте» едва слетало с губ, руки пожимали с неохотой. Чиновники низшего ранга, которым, вероятно, дали определенные инструкции, отклонили приглашение остаться на фуршет. Промышленники «Французского Возрождения» рассматривали стоящий в глубине ангара стол с угощениями от «Потель и Шабо», белые скатерти, ведерки для шампанского и, казалось, прикидывали цену тарелок с птифурами и жалованье официантов. Саккетти вел себя отстраненно, но при этом как дипломат, то есть открыто, со сдержанной теплотой, по-флорентийски. А представители прессы уже заранее угощались, тут были все до одного репортеры и фотографы.

«Все мы чем-то жертвуем ради важных для нас вещей, – подумала девушка. – Но сейчас мне ни к чему лишняя сила».

Она расстегнула застежку, потянула, стиснув зубы. Браслет отпустил запястье с неохотой, оказывая большое одолжение. Она перевязала рану тряпицей, а затем, достав из сумки пузырек, вылила едкий пахучий раствор прямо на ткань.

Пригласили весь коллектив мастерских. От него тоже осталась лишь тень того, что присутствовал на торжественном открытии. Он оказался столь немногочисленным, что для создания толпы велели прийти сотрудникам охраны и уборщикам. Стоя возле «девушки сверху», как он называл уборщицу, ответственную за кабинеты, которую он при каждой возможности хватал за задницу, Робер держался прямо, как солдат. Он уже сходил к официантам и договорился о двух бутылках шампанского якобы для обслуги, но на самом деле рассчитывал их унести с собой, чтобы распить вместе с Леонс. Он также стащил и спрятал в свой шкафчик в раздевалке коробку птифуров.

Тут же по коже расползся благословенный холод. Вместе с ним, потеряв силу и «опору», указывающая ощутила голод, слабость. Словно бы она потеряла часть себя. Столь важную, что хотелось лишь сожалеть о случившемся.

На стальной платформе, установленной на рельсы в занимающей треть мастерской зоне, находилась уменьшенная модель реактора. Фотографам разрешили пройти за ограничивающие доступ в это пространство цепочки, чтобы сфотографировать ее вблизи. Круглый предмет из светлого, как алюминий, и блестящего сплава напоминал лежащую на боку большую кастрюлю без дна.

Но она села рядом со спящей Бланкой на пол и достала книгу Дакрас. Шерон помнила, что на Талорисе уничтожила шаутта, развоплотила его. И теперь хотела знать, как она это сделала.

Жубер волновался, но это было незаметно. Он ограничился парой слов. В любом случае никто бы ничего не понял, даже если бы он говорил многословно.

Возможно, здесь есть ответ. Надо лишь найти его. А сон… чуть позже.

– Господа, этот реактивный двигатель представляет собой уменьшенную модель того, которым мы вскоре оборудуем самолет-истребитель, что сделает его способным достигать скорости, в три раза превышающей нынешнюю. Он снабжен компр… – он хохотнул, – но что же я вам надоедаю всем этим! Скажу только, что мы собираемся продемонстрировать грозную мощь турбореактивного двигателя. А теперь наш коллектив… – он сделал широкий жест, – будет счастлив сообщить вам все необходимые подробности.

Дождь шумел. Страницы шелестели. Кости беззвучно катились по двору.



Репортеры защелкали вспышками, а затем вновь прошли за цепочки и перезарядили фотоаппараты. Театральным движением Жубер повернулся к мужчине в белом халате, стоящему около агрегата с паяльной лампой, которую он и зажег. Двигатель заработал, и тогда все увидели, как мощное, совершенно горизонтальное пламя вырвалось из задней части, произведя шум гигантской горелки; это очень впечатляло, даже немного пугало, и участники инстинктивно отступили на шаг.

Косая крыша была сделана из стекла, рассеченного тонким серебристым каркасом. Во всяком случае, Лавиани так думала, когда смотрела на нее снизу, глубокой ночью.

Жубер поднял руку.

Косой скат, никакой видимой опоры, так что было непонятно, на чем удерживается вес. Конечно, она казалась воздушной, но сойка видела площадь, которую та занимает, и представляла, сколько может весить такое количество материала.

Платформа молниеносно двинулась вперед, чем вызвала среди собравшихся возглас удивления. Она катила по рельсам с сумасшедшей скоростью, казалось, она вот-вот проломит заднюю стену мастерских. Затрещали вспышки. Цепи резко остановили платформу, пламя потухло, но реактивное движение было столь неудержимым, что все впали в оцепенение. Никто даже не пошевелился.

Много. Очень много.