– Ты ему за все это время не сказала? – хмыкнула сойка. – Не представилось случая?.. Бланка считает, что ты убил ее брата. Иан Эрбет его звали.

Тэо нахмурился, вспоминая ночь, когда все началось. Статуэтку Арилы, залитую кровью Хенрина, темные тени, уничтожающие головорезов, прыжок на соседнюю крышу, искаженное лицо человека, что приказал убить фокусника.

«Помоги мне, артист! Помоги, и я обо всем забуду!»

Короткий вскрик. Удар о землю.

– Значит, Бланка его сестра… – Он опустил веки на мгновение, думая, что любой плохой поступок, совершенный человеком, рано или поздно приводит к последствиям. К расплате. К тому, чтобы взглянуть в глаза пострадавшему от твоих действий. Пускай у него и нет больше глаз. Что же, Тэо придется заплатить так или иначе.

– Ты что, и вправду кого-то угробил? – недоверчиво хмыкнула Лавиани. – Тот веселый наивный парень, что встретился мне на пыльной дороге, не очень-то походил на… кхм. Вид у тебя как у побитой собаки. Ладно, потом будешь думать, как объясняться. Если я вообще тебе от нее хоть что-то оставлю… Вариантов у нас сейчас немного. Можем наладить жизнь здесь, на корабле: удить рыбу, переругиваться друг с другом и превратить его в свой дом. А потом, конечно, сдохнуть. Думаю, очень долго ждать не придется. Либо попытаемся добраться до берега.

– Как мы доберемся до берега? – Указывающая посмотрела на маслянистую гладь. – И главное, где он?

– Там. – Сойка махнула на запад. – Где-то за деревьями и туманом. Я отправлюсь вплавь, посмотрю, что да как.

– Сейчас зима, – напомнила Шерон. Она хмурилась, глядя на низкое, серое, как после дождя в середине осени, небо. – И здесь холодно. Особенно если сравнивать с Карифом. А если берег в лиге от нас? А если ты не найдешь обратную дорогу?

– Я хорошо плаваю и не боюсь холода. Ну подберите какой-нибудь котелок и стучите в него, чтобы я вас услышала. А когда вернусь, станет понятно, что делать дальше. Хотя бы в какую сторону плыть. Разломаем доски, возьмем пустые бочки, соорудим плот и доберемся.

– Мы потеряем на это много времени. Они уйдут очень далеко.

– Что ты предлагаешь?

Шерон ощутила слабость. Желание. Снова голод. И тихий, довольный смешок.

Оставалось непонятным, смеялось ее «я» или то, что желало стать с ней единым целым.

– Верни мне его. – Казалось, губы помимо воли произнесли слова.

Словно кто-то заставил. Подтолкнул. Но Шерон знала, что это ее решение, и она осознает и последствия, и свою ответственность за все, что может случиться.

За все, что случится.

– Что ты задумала?

– Дакрас…

– Ну конечно, – прикрыла глаза сойка. – Кто же, как не она. Дакрас.

Молчание.

– Уверена?

Тэо, не понимающий, о чем идет разговор, терпеливо ждал, не задавая лишних вопросов.

– Отдай.

С тяжелым вздохом, словно оказывала невероятное одолжение приговоренному к смерти, сойка полезла в свою котомку, намереваясь извлечь из нее разом помост, плаху, топор и палача с двумя помощниками.

Шерон тем временем закатала левый рукав темно-коричневой рубахи, обнажая тонкое загорелое запястье. Лавиани бросила на него быстрый взгляд и недовольно поджала губы:

– Не особо заметно улучшение. Хотя времени-то прошло уже порядком.

На запястье у девушки красовался круговой алый рубец, столь яркий, что в первый миг его можно было принять за шерстяную нитку, которые по обычаю носили замужние алагорки в западной части этого герцогства. Сразу за рубцом виднелся широкий опоясывающий синяк цвета грозовой тучи, почти черный, жуткий, словно гниющая плоть.

Сойка бросила браслет, та ловко его поймала и защелкнула на запястье, затем несколько раз в задумчивости сжала пальцы в кулак, словно привыкая к руке. Тэо почувствовал, что у него пересохло во рту, так как серые глаза Шерон залило молоко.

Они стали… Белые. Жуткие. Неживые.

– Каждый раз внутренне вздрагиваю, – пожаловалась сойка. – Ты не можешь как-то исправить это?

– Не могу. – Голос у Шерон стал ниже, и появилась хрипотца, которой до этого циркач никогда не слышал.

– Потерплю исключительно ради тебя, рыба полосатая. Что-то еще сделать?

– Нет. Просто не мешайте, пожалуйста. – Указывающая откинула упавшие на лицо волосы, собрала их на затылке, перетянула шнурком, который достала из кармана. – Хотя, если несложно, найдите еду. После всего этого я буду умирать с голоду.

Рот наполнился слюной, и указывающая сглотнула, а после потянулась к мертвым огням, что веками лежали под водой, страшась прихода такой, как она. Она касалась одного за одним, грубо встряхивала, пробуждая, возвращая с той стороны, заставляя быть покорными.

Чужая ненависть за то, что забрали покой, поработили, вернули в давно покинутый мир, страшной болью отозвалась в ее позвонках, и дополнительным крещендо, нарастая, желудок пронзил кинжал лютого голода.

Зрение раздвоилось. Три, десять, двадцать… сто. Она смотрела на вселенную множеством глаз и едва не потеряла сознание от головокружения и полной утраты себя в пространстве. Радуясь, что заранее села на доски накренившейся палубы, разжала правую руку, и игральные кости скатились с ладони, стуча гранями, запрыгали по откосу, но внезапно изменили траекторию, не подчиняясь обычным законам мира, и поползли вверх.

Краем уха Шерон услышала слабый шепот:

– Это ведь другие? Прежние были меньше.

– Потом, – только и сказала Лавиани.

Указывающая сильно щелкнула пальцами левой руки, белой от охватившего ее света. Кубики засияли, сгущая воздух вокруг себя, как и предупреждала Дакрас, но мир вновь стал понятным. Единым. Теперь она могла смотреть как Шерон из Нимада и в то же время легко перемещаться между слугами, переходя к глазам одного или другого.

Браслет пульсировал, тепло грел ее запястье, и девушка чувствовала, что он доволен, точно ласковый кот. Едва ли не урчит, не ластится, благодарит за внимание, оказанное ему. Сила той стороны проходила через указывающую, она могла щедро черпать мощь и не скупилась.

Зеркальная, похожая на темно-зеленое стекло, странно неподвижная вода закипела вокруг корабля. Появилась одна голова, затем другая, и через несколько мгновений все открытое пространство оказалось заполнено непонятными угольно-черными «пеньками». Скалящимися, шипящими, щелкающими редкими зубами и пронзающими живых взглядами пустых глазниц.

– Дери меня шаутты, рыба полосатая! – не сдержавшись, воскликнула Лавиани, подавшись вперед, не веря своим глазам. – Да сколько же их тут?! Откуда?!

Она понимала, что Шерон не врала, но до последнего не верила, что где-то на дне лежат мертвые со времен, когда Вэйрэн и Шестеро ходили по земле. По всей логике от них мало что должно было остаться, но магия этой воды плевать хотела на разум.

Они походили на старые сапоги. Черные, расползшиеся, с ярко-рыжими, медными, блестящими в тусклом свете дня волосами. Лавиани слышала о подобном, когда людей из прошлых столетий доставали из торфяных болот. Их плоть чернела, а волосы, наоборот, становились яркими, часто огненными.

Мертвые двигались к ним со всех сторон, по отмели, вырастая из воды зловещими угольными силуэтами, а вода за ними колыхалась, извещая о тех, что брели в глубине, по дну.

Лавиани наблюдала за их приближением с мрачным недовольством, вытащив фальчион из потертых ножен. Она взвесила его в руке, оценивающе изучая возможных противников, думая, что делать, если Шерон упустит контроль над этим ужасным валом, и тут до нее дошло:

– Ты хочешь, чтобы они сдвинули корабль, рыба полосатая!

Уголок рта сосредоточенной Шерон тронул отблеск улыбки:

– Не только. Сбросьте якорную цепь.

– Они могут ее и порвать. Силищи-то у них небось немало.

– И канаты.

Сойка мотнула головой в сторону Тэо, и тот побежал вдоль борта, откидывая парусину, извлекая толстые канаты, аккуратно сложенные, подготовленные сбежавшими контрабандистами. Узлы он вязал всю жизнь, не такие, как делали моряки, но очень крепкие, ибо от их надежности зависела его жизнь, когда приходилось плясать в небе на радость публике.

Лавиани бросилась в трюм, приволокла еще несколько мотков тяжелой веревки, рыча от тяжести на спине.

Когда все было готово, перегнулась через борт, глядя на лес рук, тянущихся к ним, на страшные, искаженные смертью, временем, соленой водой лица, на целое море темной плоти.

Даже ей стало не по себе от близкого соседства. Одно дело несколько или десяток, но благодаря браслету девчонке удалось собрать здесь сотни… Три? Четыре? И вода продолжала волноваться, выплевывая из своего нутра все новых и новых мертвецов.

– Когда она этому научилась? – в шепоте Тэо слышалось потрясение.

Шерон плавно взмахнула рукой, точно кукловод, потянувший за невидимые страшные нити.

И мертвые взялись за цепь, канаты, веревки. Вцепились пальцами в борта. Надавили ладонями на корму. Подсунули руки под киль, подставляя под него спины и плечи.

Вновь взмах рукой. Они навалились единым существом. Толкали, поднимали и прилагали усилия там, где не справился бы ни один живой.

Сперва ничего не происходило, затем под ногами слабо дрогнуло. Крен под жуткий скрежет начал исправляться, багал слабым рывком дернулся.

Раз. Другой. Третий.

А затем неотвратимо, как валун, покатившийся с горки, скребя днищем по дну, он пополз вперед.

За деревья. В туман. К невидимому берегу.

По приказу тзамас.

Глава 6

Менестрель

Ах, сестра! Как она пела! Ты бы слышала – как пела лютня! Я не смогла сдержать слез. Я не могла не смеяться. Я грустила и радовалась. Мое сердце было полно печали и билось от проснувшейся надежды. Каждая песня рождала во мне столько чувств, что я… до сих пор я потрясена и не могу выровнять дыхание. Видишь, как дрожат буквы? Никогда бы не подумала, что столь суровый солдат, в латах, от которых после сражения пахло гарью, кровью и прахом, взяв лютню, так преобразится. Ты должна это услышать! Должна! Письмо сестры к сестре, посвященное Легендарному Менестрелю
Рассвет был лишь бледным подобием себя. Бесплотным призраком. Умирающим отражением света в морозном воздухе. Он пробудился болезненным стариком, мучимым съедающей его лихорадкой, надсадным кашлем и свистом в легких.

Слабая, едва уловимая глазом бледно-желтая полоса над самой линией горизонта почти мгновенно потускнела, и мир стал серым: бесконечная снежная равнина, далекие отроги гор, плоское небо, деревья, растянувшиеся вдоль замерзшей реки, село с десятком низких бедных домишек и погост, запорошенный и совершенно неприветливый. Такой, каким только может быть кладбище после двух дней пурги.

Эйрисл потер рукавицей русую щетину на подбородке и повернулся к Тиону:

– Хреновые времена, старина.

Тот промолчал. Что уж тут говорить после холодной ночевки прямо на снегу, под яростно мерцающими звездами, когда не спишь, а дремлешь и хочется сесть прямо в костер, чтобы хоть немного согреться.

Нечего говорить. Эйрисл понимал, что друг пребывает в мрачном настроении уже пару дней, и ранняя побудка ничуть не улучшила положение дел.

Услышав шаги, они вместе посмотрели на подошедшего широкоплечего человека в тяжелом меховом плаще.

– Люди готовы, лейтенант, – сказал первый десятник, Говерт, по глаза заросший бородой мышиного цвета.

– Лось? – Он знал ответ.

– Пока нет вестей.

Эйрисл нахмурился, покосился на Тиона, словно тот его осуждал. Затем перевел взгляд на село. Над крышами – ни дымка. Будто все вымерло. Вполне возможно, что так и было. Месяцы на северных границах Фихшейза наступили суровые.

– Пусть Роган со своими зайдет со стороны огородов. Выступаем.

Эйрисл стянул рукавицы, оставшись в шерстяных перчатках, запрыгнул в высокое седло, и Тион, все еще недовольный тем, как начался день, фыркнул и попытался укусить коня Говерта. Тридцать шесть человек легкой кавалерии Четвертой роты из пограничного Третьего полка фихшейзской армии медленно выехали из леса, пустив жеребцов шагом.

Выглядели они совсем не как армия. Далеки от блеска столичных полков Велата с их прекрасными породистыми скакунами, дорогой упряжью, блестящими латами, яркими плюмажами, парадными мундирами и оружием, украшенным таким количеством золота, что поднять его можно лишь с большим трудом.

Никаких знаков различия, кроме шерстяных армейских плащей серого цвета, потемневших, грязных и потрепанных. Воины не носили тяжелых доспехов, лишь некоторые надевали под меховые куртки кольчуги, а шлемам предпочитали лохматые шапки. Куда теплее и удобнее. Каждый был одет во что горазд, скорее напоминая иррегулярный отряд, чем тех, кто служит его светлости под присягой и на постоянном жалованье. Весь третий полк славился небрежным отношением к своему внешнему виду, впрочем, известен он был и делами иного рода. Стойкостью на Гнилом поле, во время весенней кампании против Ириасты в Сорокалетней войне, а также подавлением крестьянского бунта у Трехногого перевала в провинциях побережья.

Вооружение примерно такое же. Каждый сам выбирал, что ему удобнее. Меч, секира, короткое копье с широким наконечником, легкая пика. Но у всех были луки. Хороших стрелков в отряде Эйрисла имелось достаточно, и они не раз и не два выигрывали состязания между ротами Третьего полка.

Алагория, может, и славилась тяжелой конницей, но зато в Фихшейзе были лучшие конные лучники. И даже карифцы это признавали.

Кони Четвертой, как и их хозяева, не отличались особой статью. В основном это были звери варенской породы, мышастого цвета со светлыми гривами и хвостами. Лохматые, крепкие и очень выносливые. Пускай не такие стремительные, как лошади гонцов, не говоря уже о тех, что за сотни марок покупали себе благородные, дабы состязаться в скачках на древнем ипподроме Велата, но зато способные много часов, не снижая скорости, везти на себе и всадника и внушительный груз, если это требовалось. Они отличались неприхотливостью, могли питаться подножным кормом, двигаться по бездорожью, горным тропам и снегу. И когда тяжелой кавалерии требовался отдых, эти лохматые коньки вполне себе ровно продолжали путь дальше.

Лейтенант еще раз изучил мертвое село, цеплявшееся плетнями, амбарами и курятниками за серое одеяло рассвета. Неприветливое зрелище. Никакого намека, что в домах теплится хоть какая-то жизнь.

Эйрисл кивнул, и, подчиняясь его молчаливому приказу, отряд начал действовать. Десятка Рогана сразу же взяла рысью к реке и плетням, блокируя этот путь отступления. Пять солдат Смолистого – к кладбищу, возле которого проходила заметенная за ночь дорога, рассредоточиваясь. Оставшиеся вступили в маленькое поселение. Несколько человек покинули седла, быстро проверяя дома, постройки, заглядывая в колодцы, погреба и на чердаки.

Это заняло не так много времени, просветлело лишь едва-едва, когда вернулся рыжий Алет, оттянул шерстяной шарф, закрывавший лицо:

– Везде пусто, командир. Ни людей, ни собак, ни скотины. Следы замело, так что не могу сказать точно, но по меньшей мере дня два здесь никого. Дома промерзли, печи остыли. Однако это не нападение. Крови нет, двери целы, внутри ничего не перевернуто и не разбито. Жители забрали самое ценное и ушли от греха подальше.

– В Балк, полагаю, как и многие другие, – нахмурился Говерт. – Пятая деревня за неделю опустела. Люди бегут от того, что идет из Горного герцогства. А ведь их даже война не пугала.

Эйрисл покрутил шеей, чувствуя, что свитер из грубой шерсти скребет кожу. Его не покидало неприятное чувство. Слабая боль в области висков, а еще холодок, словно онемение, прямо под языком.

– Здесь Приграничный пояс, и живущие ко многому привыкли, в том числе и к войнам. Но вот к слухам, что идут вместе с беженцами, привыкнуть очень тяжело. Крестьяне напуганы.

Говерт буркнул:

– Никто не знает, где правда, а где вымысел. Мы не встречали этих созданий, командир. Хотя все о них только и говорят.

– И радуйся тому, что не встречали. Шауттов никто из нас тоже не видел, но ты же не станешь сомневаться, что они существуют?

– Шаутты это одно. А вот странные черные создания с горящими синим светом глазами, пожирающие плоть и уничтожающие всех, кто не может защититься? Плюющиеся магией? Захватившие несколько крепостей и замков в соседнем герцогстве? Скалзь, наполненный ими? А также другие города Горного герцогства? – Говерт нахмурился. – Все может быть, лейтенант.

Тион всхрапнул и едва ли не заплясал на месте, так что Эйрислу пришлось натянуть поводья.

– Да что с тобой сегодня такое?

– Кони нервничают с вечера. – Рыжий Алет сделал жест, призывая Шестерых на защиту. – Жаль, у нас нет собак. Они чуют зло.

Эйрисл вновь покосился на снежное поле, начинавшееся сразу за пустыми курятниками. Чувство боли усилилось. Отвел взгляд. Стало легче. Снова посмотрел, и слюна во рту внезапно стала кислой.

– Одолжи-ка мне свою пику, солдат.

Он взял протянутое ему оружие правой рукой, держа за середину древка, чуть наклонив узкий шилообразный наконечник вниз, и пустил Тиона шагом в сторону поля.

Десятка Говерта, пускай и не понимая, что задумал командир, не стояла сбившись в кучу. Рассредоточились вдоль границы поля и, оставаясь в седлах, взялись за луки, внимательно следя за происходящим. Причем трое из них заставили коней отойти чуть назад и повернулись в сторону опустевших домов, на случай если разведчики что-то пропустили.

Снега намело много, по лошадиные пястья, Тион шел неохотно и осторожно, громко нюхая воздух и напрягая уши. Эйрисл ткнул кавалерийской пикой вниз, почувствовал, как наконечник врезался в промерзлую землю. Несколько ярдов, и он опять проделал то же самое движение. С тем же результатом.

Теперь во рту словно лимон раздавили. И в этот момент Тион резко встал и больше не пожелал сделать ни шагу.

– Ладно, – нахмурился командир Четвертой роты. – Тогда поступим…

Он не успел сказать, так как под конем разлилось бледно-голубое свечение. Оно запульсировало в такт ударов сердца. Раз. Другой. Третий.

Крик сержанта, предупреждающий об опасности, прозвучал в миг, когда синий свет под снегом полыхнул и что-то черное поднялось из-под него.

Тион встал на дыбы, ударил выбиравшееся из снежной «берлоги» существо передними ногами. Затем рухнул на него всем весом, зло заржал, крутанулся вокруг своей оси, сильно вбивая копыта в поверженного противника, а потом прыгнул, словно заяц, в сторону, так, что Эйрисл, несмотря на все навыки опытного наездника, едва удержался в седле.

Конь пошел боком, тараща глаза, скалясь, хрипя. Лейтенант с силой ткнул пикой в человекоподобное создание, которое вставало на ноги, не чувствуя страшных ран, оставленных на нем жеребцом. Наконечник с трудом вошел вплоть, а затем древко сломалось.

Все вокруг полыхнуло синим, и на солдата надвинулись тени…



Кто-то кричал. Все время то же. На одной ноте.

– Мои глаза! Мои глаза! Мои глаза!

Эйрисл попробовал вздохнуть, но ощутил боль в ребрах и решил, что Тион рухнул на него, переломав все кости.

– Мои глаза-а!!. – Крик перешел в вой.

Он поднял веки, но с ужасом понял, что ослеп и вместо глаз у него лишь дробленое стекло, которое с каждой секундой все сильнее впивается ему в мозг. Хотел закричать, но вместо этого издал хрип, схватился пальцами за что-то липкое, ощутимое даже через перчатку, затем удар выбил из его легких весь воздух, и вновь пришли тени…



Среди тусклого снега поднималось яркое солнце. Его злой белый свет обжигал даже сквозь теплую одежду, оставлял на открытой коже раны, которые сразу же начинали кровоточить и дымиться, но боли, что удивительно, не было. Свет не разгонял тени, наоборот, сгущал их, делал резче и материальнее.

Они двигались вопреки всем законам. Ползли по снегу, и совершенно непонятно, кто их отбрасывал. У теней не нашлось хозяина, они сами по себе были чем-то, Эйрисл чувствовал это сердцем и стоял, забыв дышать.

Он смотрел, как они неспешно перемещаются. Искажаются, меняются, принимают различные формы и размеры. Он следил за ними неотрывно и завороженно, словно за ядовитыми змеями, которые с каждой секундой подбирались к нему все ближе и ближе, сужая круги.

Солнце стало ослепительным, выжигая глаза, и Эйрисл зажмурился, а когда открыл их снова, то тени уже слились в одну огромную, лежавшую на снегу фигуру, медленно колеблющуюся, дышащую, как гигантское морское животное, поднявшееся из глубин.

Нет. Не животное.

Чудовище.

Лейтенант понял, что стоит в самом центре воронки, водоворота, сотканного из густого мрака, питавшегося солнечным светом жадно, словно оголодавшая пиявка. В следующий миг в центре воронки открылся сотканный из ртути огромный глаз, моргнул, уставясь на Эйрисла, читая его память, заглядывая прямо в душу, видя все его тайны, мечты, желания и страхи.

Водоворот пришел в движение, тени сложились в новую фигуру, в острые клинья, в зубы хищника, и воронка превратилась в распахнутую пасть. Туда провалился снег, деревья, земля и человек.

Одна из осин, корнями впившись в почву на самом краю пропасти, накренилась, легла почти горизонтально, но удержалась, позволив ему обеими руками вцепиться в спасительные ветки.

Эйрисл висел над бездной, в сердце которой бушевало ледяное синее пламя, и тени вокруг него плясали и корчились, словно дикари из джунглей Черной земли. Дыра дышала влажным смрадом, выла глотками миллионов тех, кто ушел на ту сторону.

Звала его. Ждала. И собиралась пожрать.

Он держался что есть сил и понимал: это ненадолго. Ветки рано или поздно сломаются, или же пальцы ослабнут, и та сторона примет его, сотрет, уничтожит из памяти мира.

Она хотел его. Жаждала. Тянулась тенями и выла, чтобы он перестал сопротивляться, сдался и принял уготованную судьбу.

Командир Четвертой роты не желал этого, а потому боролся.

Боль в висках стала жуткой, язык корчился от вкуса лимона, мир потускнел, распался на нити.

На фоне ослепительного металлического солнечного диска появился темный силуэт. Он наклонился, и Эйрисл разглядел женщину. Молодая и красивая, но с седыми волосами и ужасными глазами. Белыми, как у мертвой рыбы.

Весь вид незнакомки говорил, что она не уверена, не ошиблась ли, оказавшись здесь.

Через секунду девушка протянула к нему левую руку, на запястье которой был застегнут черный браслет.

– Ну же! У тебя не такой уж и большой выбор! – Она заметила его колебание.

И Эйрисл ухватился за узкое запястье, все еще не веря, что ей удастся справиться с его весом, вытащить назад, на поверхность.

Девушка резко выпрямилась, выволакивая лейтенанта, и солнце погасло…



– Мои глаза!..

Эйрисл тряхнул головой.

Никакого солнца, все тот же тусклый серый рассвет начинавшегося дня, а вокруг кипел бой. Высокая человекоподобная фигура, странная и кособокая, в черной броне, больше похожей на обожженные глиняные черепки, выбиралась из снега на дорогу, а всадники, рассыпавшись по полю, поражали ее стрелами.

Кажется, с того момента, что он ударил пикой эту тварь, прошло всего несколько мгновений. Тион не сбросил его из седла, сделал все, как учили, разорвал дистанцию, спасая и себя и наездника.

– Мои глаза-а!!

Алет валялся на земле, зажимая лицо руками, и из-под его пальцев текла кровь. От жеребца солдата остались лишь куски плоти, перемешанные с костями и сбруей. Прежде чем Эйрисл хотя бы смог представить, что случилось, черное существо чуть подалось вперед и издало низкий, горловой, рыгающий звук.

Во всяком случае, это выглядело и звучало именно так.

От невидимой волны, понесшейся к солдатам, разлетелась снежная пыль, рухнул плетень, несколько осин рассыпались острыми щепками.

– В стороны! – напрягая горло, заорал Эйрисл.

Всадники бросились врассыпную, нахлестывая коней, и «выстрел» ударил в крестьянский дом, ломая бревна, словно те были сухим хворостом.

– Говерт! Бейте!

Лейтенант заметил, что тварь, раненная пикой, двигается неуклюже и замедленно. Она попыталась снова «плюнуть», но со всех сторон летели стрелы. Отскакивали от темной брони, попадали в щели между сочленениями, заставляя гадину дергаться, не давая ей возможности сосредоточиться.

Десятка Рогана скакала со стороны реки, по высокому снегу, собираясь атаковать врага, волочащего в расслабленной руке массивный меч грубой ковки. Такой тяжелый, что им можно было перерубить не только человека, но и быка.

Эйрисл выхватил кривой кавалерийский клинок из ножен, притороченных к седлу, и направил Тиона вперед. Тот, по счастью, не стал упрямиться, взял резво, раскидывая копытами снег, а после сделал совсем не то, на что рассчитывал его хозяин.

Вместо того чтобы изменить направление в последний момент, давая всаднику возможность рубануть мечом, проносясь мимо, ударил неизвестное создание с разгона, грудью, как настоящий рыцарский конь, опрокинул, подмял под себя, прошелся копытами, крутясь на теле, раскидывая пену из пасти и пребывая в лютой ярости, словно разозлившийся пес.

Не самое характерное поведение для жеребца легкой кавалерии, пускай и прекрасно обученного.

Эйрисл краем глаза увидел подлетающих всадников, ударом пяток и поводьями заставил Тиона уйти в сторону как раз в тот момент, когда Роган метнул дротик. Остальные, следовавшие за десятником, сделали то же самое, почти все попали, и создание, уже порядком покалеченное, плюнуло магией в небо, а убийственная волна ударила куда-то в облака.

Всадники закружили карусель по вытоптанному полю, взявшись за луки, а противник, теперь больше похожий на ежа, остался лежать и лишь корчился, дергая ногами в конвульсиях, словно кузнечик…



Тело выволокли на свободное пространство, к колодцу, и солдаты в молчании обступили его. Эйрисл изучал жуткую тварь вместе со всеми.

– Вне всякого сомнения, это человек, – наконец произнес он.

– Как скажете, командир. – Говерта его слова не убедили. – Но уж больно странный.

Странный – не то слово. Будто бы некто поиздевался над несчастным, превратив в гротескное подобие. Руки и ноги длинные, словно их тянули на дыбе и дергали, как и шею. Лицо плоское, вместо рта – узкая щель, а зубы не помещаются в нем и потому торчат во все стороны. Уши почти исчезли, нос провалился, синие глаза едва угадываются под надбровными дугами. То, что Эйрисл сперва принял за темную броню, оказалось черной ороговевшей кожей, отстающей от тела неровными складками.

– Ну по крайней мере, из него течет что-то похожее на кровь, и его можно убить, если постараться. – Лейтенант выпрямился.

– Наверное, это тот. Другой. О каких говорят беженцы, – произнес невысокий темноволосый Роган. Шапка с лисьим хвостом на его кудрявой голове была похожа на ярко-рыжее птичье гнездо. – Твари Скалзя, что пришли благодаря отступникам. И у них магия. Мы все это видели. Понятно, почему люди покидают Горное герцогство. Несчастные ублюдки. В этом они могут винить только себя.

– Не говори ерунды! – осадил его старший сержант. – Знаешь же, что у соседей полно тех, кто не принял веру Вэйрэна и не пошел за этой Рукавичкой. Простые люди, такие же как мы с тобой, и они не должны расплачиваться за глупые решения их герцога.

– У тебя уже седина в бороде, – невесело усмехнулся Смолистый, и его обожженное лицо, все в старых шрамах, исказилось, словно от боли. – А веришь в такие сказки, сержант. За чьи же решения расплачиваться, как не герцога?

– Поумничай тут у меня, – буркнул заместитель Эйрисла, но без злобы, скорее для порядка. – Не далековато он забрался от Скалзя? И почему сидел под снегом?

– Поди пойми, что в голове у таких тварей. Он убил четверых наших. И трое покалечены так, что не смогут сидеть в седле.

Все посмотрели на лейтенанта, ожидая его решения.

– Собираемся. Роган. Оставь несколько человек с ранеными, мы пришлем для них телегу из Балка через пару дней. Займите дом, посмотрите подходы, возьмите все, что вам будет нужно. Корм коням в первую очередь. Тело твари заберем с собой в расположение полка, заверните его во что-нибудь и на заводных. Но сперва похороним Алета и остальных.

Предстоял тяжелый день.



Тракт, ведущий к Балку, был забит беженцами, как и несколько дней назад. Они шли непрерывным темным потоком. Унылым, уставшим, выбивающимся из сил, испуганным, отчаявшимся и обреченным.

Тысячи ползли вереницей от Шипастого перевала. Сперва среди ослепительного снега по узкому горному серпантину, затем через тесные долины, в которых на костры был вырублен весь еловый лес, потом по предгорьям и, наконец, по бесконечной равнине, скованной стужей и иссеченной злыми метелями.

Равнине, которая брала щедрую плату с тех, кто ступил на нее. Товарами, скарбом, животными. Чем дольше шли люди, тем больше они теряли. Выбрасывали вещи, чтобы облегчить свою ношу. Часто коровы, овцы и лошади падали и больше уже не вставали из-за усталости и отсутствия корма. Тогда их пускали на мясо, а возы да телеги оставляли или сталкивали в канавы и овраги, чтобы освободить тракт.

Но позже равнину уже не устраивали те жертвы, что оставляли для нее, и она требовала новых. Ослабленные долгими переходами, холодом и скудной едой оставались в неглубоких могилах или просто засыпанные снегом, вдоль обочин, на полях и полянах.

Первыми умирали старики. Теряли силы, отставали и исчезали позади, если рядом с ними не было никого из семьи. В противном случае они умирали чуть позже. Затем, за стариками, уходили и другие. Молодые, здоровые, но обессилевшие.

Эйрисл за десять дней в патруле успел насмотреться на темные застывшие тела, припорошенные снегом. Они лежали на протяжении всего пути колонны беженцев.

Люди шли к Балку, а после дальше, на юг, к более крупным городам, надеясь найти работу, жилье и новую жизнь. Им не препятствовали, хотя все эти чужаки из-за перевала лишь пару месяцев назад считались врагами. Ведь это жители Горного герцогства. Те, с кем шла война. И до последнего времени война эта проходила не в пользу Фихшейза, сейчас вынужденного принимать бывших противников, строить для них временные лагеря и обеспечивать едой, топливом, одеждой, палатками.

Не все из живущих в Фихшейзе были довольны подобным гостеприимством к недавним врагам. В отряде Эйрисла в том числе, несколько солдат роптали, но полк получил приказ из Велата, говорят, от самого герцога. Поэтому Четвертая рота, как и другие, носилась по всей Предгорной области, проверяя деревни, обеспечивая порядок на перекрестках и во временных лагерях, вылавливая мародеров и бандитов. Помогая тем немногим, кому могли помочь.

Фихшейз готовился принять новую кровь и после повернуть ее против того, от кого она пыталась спастись.

От сторонников Вэйрэна во всех их обличьях. Ибо много оказалось среди соседей не принявших новую веру, даже из страха перед шауттами. И когда начались погромы и предавшие Шестерых стали уничтожать антагонистов, приходилось или сражаться, или бежать в соседние герцогства. Не только в Фихшейз. Но еще и в Варен, и в Ириасту, и в Дарию.

Раньше из-за гор тянулся тоненький ручеек отчаявшихся людей, но после событий в Скалзе он превратился в безумный поток тысяч голодных ртов, оставивших родные земли.

Слухи о том, что случилось в Горном герцогстве, росли и множились, менялись ежедневно, обрастали подробностями да небылицами. В них тяжело было разобраться и вообще понять, где правда, а где вымысел. Но верно было лишь одно – где-то среди всех этих страшных сказок о появлениях чудовищ ночи, о синих огнях, умирающих людях, магии, спавшей тысячи лет, и гибели герцога да Монтага скрывалась истина. И она оказалась достаточно суровой, чтобы испугать слишком многих. Иначе бы они не ушли из обжитых мест, где поколениями жили их предки.

Колонна беженцев замедляла продвижение поредевшего отряда, приходилось сдерживать коней на тракте, ждать, когда люди отойдут в сторону и то и дело объезжать возы и телеги, полные скарба. Солдат, хоть как-то следящих за порядком, было мало, в основном тройки с нашивками восьмого полка на плащах, и им приходилось выбиваться из сил, надрывать глотки, чтобы обуздать эту едва ползущую, умирающую, все время теряющую надежду стихию.

Роте удалось проехать по тракту с четверть лиги, пока возле маленького села, среди заторов, ругани, криков, разожженных костров и растущих точно грибы палаток, шатров и фургонов, не показался временный лагерь. Пахло жареным мясом, навозом, кузницей, лошадьми, людьми, а еще холодом и неуловимо – смертью.

Говерт с тройкой отправился вперед, вернувшись довольно быстро, сказал:

– Лось был здесь еще до рассвета, командир.

Эйрисл мрачно кивнул и позволил отряду недолгий отдых. Настроение у лейтенанта оставалось совершенно не радужным. Он не любил терять людей, старался беречь их и за все время, пока руководил ротой, недосчитался восьмерых. А сегодня на ту сторону отправились сразу четверо опытных, давно служивших с ним солдат. Погибших бесславно. Не в честном бою с привычным врагом.

Их гибель – его просчет. Он командир и ответственен за весь отряд, любая ошибка, недомыслие и недосмотр заканчиваются ненужными жертвами.

Перед глазами вновь встало синее сияние, воронка, женщина с белыми, как у рыбы, глазами. Странный морок, что длился всего лишь несколько мгновений, но показался ему долгим и тягучим, словно затяжная болезнь.

Хэмилл Пит

Снег в августе

Copyright © 1997 by Deidre Enterprises, Inc.

© ООО «Феникс», оформление, 2023

* * *

Эта книга – вымысел. Имена, персонажи, места и инциденты являются плодом воображения автора либо используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными событиями, местами либо людьми, как живыми, так и умершими, является случайным.

ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ моему брату Джону и ПАМЯТИ Джоэля Оппенгеймера, который услышал крики: «Янкель! Янкель! Янкель!» на летних трибунах стадиона в 1947 году Вера же означает, что мы уверены в том, на что надеемся, она означает, что мы верим в то, что некоторые вещи существуют, хотя мы их и не видим. Ер. 11: 1
Еврей не может прожить без магии. Пословица (идиш)


1

Однажды холодным и лучезарным субботним утром в пригородном поселке на южных склонах Бруклина, где сплошь дома, фабрики и трамваи, в полной темноте проснулся мальчик по имени Майкл Делвин.

Ему было одиннадцать лет и три месяца, и до конца 1946 года оставалось меньше недели, а поскольку он спал в своей комнате столько, сколько себя помнил, темнота не была для него чем-то таинственным или пугающим. Ему не нужно было видеть красный деревянный стул, стоявший перед подоконником: он точно знал, что стул находится именно там. Он знал, что его зимняя одежда висит на крюке, приделанном к двери, а все три хорошие рубашки и чистое исподнее аккуратно сложены в двух выдвижных ящиках низкого зеленого комода. Он был уверен, что книжка комиксов о Капитане Марвеле, которую он читал, пока не заснул, лежит на полу у узенькой кровати. И он знал, что как только он включит свет, то поднимет книжку и положит ее в общую стопку на верхней полке металлического шкафа у двери, где лежали все остальные комиксы о Капитане Марвеле. Затем он резким движением поднимется, задержав дыхание, чтобы не продрогнуть в ночном белье, схватит одежду и направится туда, где тепло, – на кухню. Именно так он и поступал в каждое темное зимнее утро своей жизни.

Но это утро оказалось иным.

Свет – вот в чем все дело.

В его комнате, что на верхнем этаже многоквартирного дома № 378 по Эллисон-авеню, было одновременно и темно, и светло: в синих тенях посверкивали мельчайшие серебряные блестки. Лежа в кровати, Майкл видел бледное сияние по ту сторону окна за темной шторой и резкие полосы света по бокам от нее. Он лежал под несколькими одеялами, и глаза его наполняла эта яркая темнота. Это божественный свет, подумал он. Свет Фатимы. Или такой, как в раю. Или во всяких магических местах, про которые читал в книжках. И вдруг ему пришло в голову: это что-то вроде света в Пещере семи смертельных врагов человека. Это тайное место из комикса, куда человек без лица в черной одежде взял с собой Билли Бэтсона, чтобы встретиться там с египетским волшебником по имени Шазам. Точно: мальчик-газетчик, должно быть, увидел там примерно такой же свет. Там, внизу, за тоннелем подземки, в длинной каменной пещере, где белобородый волшебник сообщил ему магическое слово, которое вызывало молнию. Ту самую молнию, что превращала мальчика в Капитана Марвела – самого сильного человека в мире.

Майкл знал, что магическое слово было в то же время именем волшебника – Шазам! А в книжке он прочел, что составлено оно из первых букв имен Соломона, Геркулеса, Атласа, Зевса, Ахиллеса и Меркурия. Это античные боги и герои. Ну, кроме Соломона, царя-мудреца библейских времен. Каждый из них символизировал что-то свое: силу, выносливость, власть, храбрость или скорость. Но это не просто имена из книжки с комиксами: Майкл нашел их и в энциклопедии. Капитан Марвел позаимствовал свои способности у каждого. Той ночью в таинственной пещере волшебник по имени Шазам сказал Билли Бэтсону, что именно его выбрали на роль борца с силами зла, поскольку он был чист сердцем. И какими бы злобными ни были его враги, каким бы страшным ни было их оружие, способ побороть их был: надо только выкрикнуть единственное магическое слово: «Шазам!»

Увы, сколько бы ни старался Майкл вместе со своими друзьями, но в его округе магическое слово не срабатывало, и они уже три года кряду спорили о том, почему так происходит. Возможно, все дело в том, что слово должен был сообщить лично волшебник-египтянин. А может быть, они не были достаточно чисты. Или, как сказал его друг Сонни Монтемарано, Капитан Марвел – всего лишь персонаж какого-то сраного комикса. Но Майкл продолжал настаивать на том, что все это может происходить и в действительности. Кто знает… Может быть, все, что им нужно, – это твердо верить в то, что такое бывает.

В реальность Майкла вернул звук ветра. Вначале это было завывание на низких нотах. Затем высокий визг. Несколько тромбонов, а затем саксофон-сопрано. Оркестр Томми Дорси, потом Сидни Беше. Он знал эти имена и музыку из радиопрограмм. Майклу показалось, что звук исходит от света. Сердце забилось сильнее, и он сел, не понимая, который час, и перепугавшись, что проспал, и спустил ноги на пол. Под ногами оказалась книжка комиксов о Капитане Марвеле.

«Так не хочется идти, – подумал он. Порою роль алтарного служки в храме казалась ему невыносимым бременем. – Я мог бы просто валяться в кровати и слушать завывания ветра. Вместо того чтобы переться в собор Святого Сердца – нести всякую белиберду на языке, на котором никто даже не разговаривает. Вот бы мне сейчас упасть в теплую постель, натянуть на себя одеяла и дрыхнуть».

Но он не нырнул снова в тепло. Он представил себе разочарованное лицо своей матери и сердитый взгляд отца Хини. Хуже того – он почувствовал тревогу за то, что едва не впал в грех лености. Даже Шазам предостерегал от лени, относя ее к числу семи смертельных врагов человека, а ведь он даже не был католиком. Даже само это слово звучало отвратительно, и он вспомнил картинку из энциклопедии с изображением животного ленивца. Пухлый, косматый, гадкий. Он представил себе, как такое животное размером с Кинг-Конга вразвалочку шлепает по городу, источая вонь, лень и звериное дерьмо. Грязный, поганый гигантский ленивец, в него стреляют из пулеметов тридцать восьмого калибра, но пули бесследно исчезают в волосатой массе его тела, и он разевает слюнявую пасть. Господи Иисусе!

Поэтому Майкл даже не стал поднимать черную штору. Он схватил свои брюки, подумав: наверное, антоним к слову «леность» – «самопожертвование». Или «движение». Или слово, которое означает «подними свою задницу, встань и иди». В то время, когда святые отцы, братия и монахини не вдалбливали им в головы синонимы-антонимы или таблицу умножения на одиннадцать, они постоянно талдычили о самопожертвовании. Именно поэтому он, застегивая ширинку в темноте, отказал себе в удовольствии отодвинуть штору или хотя бы подвернуть ее, чтобы открылся источник этого лучистого света. Это может и подождать. Он отгонит от себя видение. Он лучше пожертвует своим комфортом, как этого требуют его учителя, ради тех душ, что страдают в чистилище. Будь хорошим. Будь чистым. Потерпи боль и тем самым искупи грехи тех, кто сгорает в адском пламени. В его голове зазвучали холодные приказы наставников по катехизису – так явственно, будто бы он слышал Шазама.

Без рубашки и босиком он поспешил через темную гостиную мимо двери маминой спальни на кухню, выходившую окном на нью-йоркскую гавань. За ночь уголь в печи прогорел и погас, и ступням было холодно на линолеуме. Но его это нисколько не тревожило. Вот сейчас-то он не сможет себе в этом отказать. Он поднял кухонную штору, и сердце мальчика екнуло.

Вот откуда шел свет.

Снег.

Он все еще падал на крыши и во дворы Бруклина.

Снег был таким глубоким, плотным и всепокрывающим, что весь мир будто бы утонул в его ослепительной белизне.

От такого вида аж мурашки пошли по коже. Снег шел уже два дня и две ночи – в первый день крупными белыми хлопьями, а затем жесткими мелкими снежинками, которые приносил ветер из гавани. Мальчик никогда не видел ничего подобного. Ни разу. Он помнил шесть из своих одиннадцати зим, но такого снега он припомнить не мог. Такой снег он видел только в кинолентах про Юкон, что крутили в кинотеатре «Венера». Это было похоже на арктические снежные бури в романах Джека Лондона, которые он ходил читать в библиотеку на Гарибальди-стрит. Такой снег служил убежищем для волков, накрывал автомобили, расплющивал сараи и не давал проехать трамваям. Этот снег заваливал лавинами входы в золотые шахты и ломал ветви деревьев в Проспект-парке. Снег, принесенный могучей бурей. Вчера вечером по радио сказали, что метель парализовала город. Так и вышло, и наутро снег все еще продолжал падать, стирая этот мир с лица земли.

Он вошел из кухни в узкую ванную, закрыв за собой дверь. Плитка оказалась холоднее, чем линолеум. Его зубы застучали. Он пописал, дернул цепочку слива, умылся в раковине холодной водой, продолжая думать: я выйду туда, встану лицом к буре, чтобы взобраться по буграм, пойду против штормового ветра и дойду до собора, что на холме. Отец Хини, ветеран войны, будет служить восьмичасовую мессу, и я буду там, при нем. Я буду единственным человеческим существом, которое одолеет бурю и придет. Даже старушки в черном, странные старые тетки, которые приходят в собор и в жару, и в ливень, – даже они не смогут прийти в бурю. Скамьи останутся пустыми. Свечи будут дрожать в холоде. Но я буду там.

Сердце забилось еще сильнее, когда перед ним замаячила перспектива большого испытания. Ему было уже не до душ, что в чистилище. Ему хотелось приключений. Как было бы круто, если бы внизу поджидала собачья упряжка. Тогда он мог бы закутаться в шкуры, поднять кожаный хлыст и приказать собакам гнать вперед, покрикивая: «Пошли, парни, пошли!» У него в сумке сыворотка, и, ради всего святого, он должен доставить ее в Ном.

Он расчесал волосы, а когда вышел из ванной, Кейт, его мама, выгребала золу из печи; она была закутана во фланелевый халат, а на ногах коричневые шлепанцы. Из ее рта в холодный воздух выходила струйка пара. На чугунной плите в ожидании тепла стоял чайник.

– Мама, давай я это сделаю, – сказал мальчик. – Это ведь моя работа.

– Нет, нет, ты уже умылся, – сказала она с легким ирландским акцентом и ноткой раздражения в голосе. Уборка золы была одной из обязанностей Майкла, но он пришел в такое возбуждение из-за метели, что забыл это сделать. – Иди одевайся.

– Я уберу, – сказал он, отобрал у нее совок и принялся выгребать золу из поддона. Он ссыпал золу в бумажный мешок, и в воздух поднялся серый пепел, смешиваясь с паром от его дыхания. Затем он забросил на колосники уголь из ведра. От пепельной пыли он чихнул.

– Оденься, Майкл, ради бога, – сказала она, отодвигая его в сторону. – А то замерзнешь тут насмерть.

Вернувшись в свою комнату на другом конце квартиры, он натянул через голову фуфайку, а сверху – темно-зеленую рубашку, которую заправил в брюки. Надев на ботинки галоши, он наконец поднял плотную штору. Напротив окна на решетке пожарной лестницы лежал слой снега не меньше чем в пару футов толщиной. За крутым заносом снег клубился, будто туман, такой плотный, что другую сторо-ну Эллисон-авеню не было видно вовсе. Он заторопился и вернулся на кухню. В печи уже пылал уголь, запах его отдавал тухлыми яйцами. Жаль, что мама не может покупать синий уголь, рекламу которого он видел в «Шэдоу»; тот был тверже – как говорили в школе, «антрацит» – и почти без запаха. Однажды мама сказала ему, что они не могут себе это позволить, и он больше не задавал вопросов на эту тему.

– Если хочешь, можешь остаться дома, Майкл, – сказала она уже несколько раздраженно. – Они ведь знают, что тебе далеко идти.

– Я дойду, – сказал он, расчесывая волосы и решив не напоминать маме о том, что от дома 378 по Эллисон-авеню до собора восемь кварталов ходу. Со двора раздавался такой звук, словно выла сразу тысяча волков.

– И все же, – сказала она, заваривая чай, – это слишком дальний путь для такой бури.

Вслед за нею он взглянул на часы: семь двадцать пять. Время еще есть. Он был уверен, что она взглянула еще и на фотографию его отца, висевшую на стене в рамке. Томас Делвин. Майкла назвали в честь маминого отца, давным-давно умершего в далекой Ирландии. Фото его собственного отца висело рядом с портретом президента Рузвельта, вырезанным мамой из журнала «Дейли ньюс» после того, как президент умер. В голове мелькнула мысль: о чем мама думает, когда смотрит на портрет его отца? Мальчик немногое помнил о человеке, которого она называла Томми. Он был большим и темноволосым, с небольшой жесткой бородкой, и он ушел в армию, когда Майклу было шесть лет. Больше он не вернулся. На фото, снятом в студии, он был в военной форме. Кожа на его лице выглядела гладкой. Намного глаже, чем это запомнилось Майклу. Волосы были скрыты под фуражкой, но по бокам были светлее, чем мальчик помнил. Он помнил эти каштановые волосы. И глубокий голос с резким ирландским акцентом. И синий воскресный костюм, и черные ботинки. И песню о зеленых долинах Антрима. И истории про собаку из его ирландского детства, пса по имени Стики, который мог разгонять лодку, опустив в воду хвост, и взлетать выше гор. Мама наверняка помнила о нем больше. Мальчик знал, что его отец погиб в Бельгии прошлой зимой, и подумал: метель напоминает ей о том, что Томми Делвин был найден мертвым в снегу далеко-далеко от Бруклина. Возможно, в этом и есть причина ее раздражения. Это не из-за меня – бездельника. А из-за снега.

– Напрасно ты не поел, – сказала она, отхлебывая чай; Майклу она чаю не предложила, поскольку знала, что до того, как он отслужит мессу, есть и пить мальчик не будет.

– Мне еще причащаться, мам.

– Отслужи и бегом домой. Будет яичница с ветчиной.

Обычно по утрам перед мессой ему очень хотелось и есть, и пить, но возбуждение, испытываемое им из-за бури, взяло верх. Он вытащил драповое пальтишко из шкафчика у двери.

– Шапку-то надень, – сказала она.

– Мам, ну есть же капюшон, в нем тепло, правда. Не волнуйся.

Она сняла с сушилки накрахмаленный стихарь, завернула его в оберточную бумагу и заклеила скотчем. Майкл открыл дверь на лестницу, и мать поцеловала его в щеку. Пройдя половину лестничного пролета, он оглянулся – она смотрела ему вслед, сложив руки, со стены за спиной улыбался ее муж, а рядом с ним висел мертвый президент Соединенных Штатов.

Жаль, что она так печалится, подумал он.

И понесся, прыгая через три ступеньки, по лестнице – на улицу, навстречу буре.

2

Когда мальчик шагнул из подъезда в то, что Джек Лондон называл «белым безмолвием», он почувствовал резь в глазах. В первые секунды после того, как он очутился на улице, снег показался ему даже не белым; здесь, в центре вихря, все вокруг было серым, словно в толще ледяного кристалла. Или в мертвых глазах слепого Пью из «Острова сокровищ». Майкл заморгал – его веки дергались сами собой, а от холода глаза наполнились слезами. Он потер глаза, чтобы сосредоточиться, холодные слезы растеклись по щекам. Он все тер и тер – и наконец прозрел. И единственное, что он увидел, был снег, яростно гонимый ветром.

Он сунул руки в карманы пальто. Перчаток там не оказалось. Черт. Он вспомнил, что оставил их сушиться у керосинового обогревателя в гостиной. Вязаные шерстяные перчатки, правая – с дыркой на указательном пальце. Подумал: поднимусь и возьму. Нет. Это отнимет время. И я опоздаю. Мне нельзя опаздывать. Жаль, что у меня нет часов. Буду держать руки в карманах. Если замерзнут, буду считать, что принес их в жертву.

И он пустился в путь, держа под мышкой обернутый в бумагу стихарь и засунув руки в карманы пальто. В своем квартале на Эллисон-авеню, среди трехэтажных домов, он был хоть как-то защищен от ветра, и мальчик неуклюже пробирался по образовавшимся у стен сугробам, жалея, что у него нет валенок. Пока он прищуривал глаза, чтобы лучше видеть, в голову пришла фраза из Джека Лондона: «Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира» – и мальчика охватило возбуждение. Все это призрачная пустыня. Все это мертвый мир. А он – единственная частица живого.

Снег полностью завалил стоявшие вдоль улицы авто. Утонул в снегу и газетный киоск перед конфетной лавкой Словацки, в которой впервые на его памяти не горел свет. Витрины всех окрестных лавок тоже были темными, а у входных дверей лежали сугробы. Ни огонька не было и в баре Кейсмента, где портье по имени Альфред обычно намывал полы перед тем, как открыть заведение для посетителей. Никаких признаков трамваев, уличного движения вообще, даже следов пешеходов. Где-то вдали выли волки. Может быть, там, впереди, он встретит Мэйлмюта Кида. Или Ситку Чарли. Разведет костер на замерзшем берегу озера Ле Барж. Там, впереди, были суровые бары Доусона. И перевал Чикут. И утерянный путь в Золотой каньон. Здесь, на Эллисон-авеню, Майкл Делвин ощутил себя таким же, как многие персонажи тех историй, – единственным человеком на Земле.

Однако ему не было страшно. Он был алтарным служкой уже три года, и дорога к собору Святого Сердца была ему знакома не меньше, чем обстановка квартиры, из которой он только что вышел. Воют волки, дует ветер, не видно неба. Но опасности нет, думал он. Здесь мне ничто не угрожает.

Когда он миновал столовую Пита на углу Коллинз-стрит, ветер взял его в оборот. Непростой ветер – яростный, воющий, пытающийся оторвать улицу от гавани, обозленный на землю, выплескивающий свою злобу на ее могучие деревья, гордо стоящие дома и чахлых людишек. Ветер поднял мальчика в воздух, обрушил вниз и завертел, гоня по покрытой ледяной коркой улице. Одной рукой обхватив стихарь, другой Майкл пытался хоть за что-нибудь зацепиться, но вокруг был лишь заледенелый снег.

Он катился, пока не уткнулся в оранжевый столб пожарной сигнализации.

– Святый боже, – сказал он вслух. – Святый боже.

Он втянул в себя воздух вместе со снежными иглами, и нос забился льдом. Если он и поранился, ему было слишком холодно, чтобы понять, какую часть тела он мог повредить. Все еще сжимая стихарь, он проехался на руках и коленках, упершись в конце концов в пожарный ящик с подветренной стороны, – и съежился внизу, где ветер не был таким сильным. Ничего не болит. Все цело. Он исподлобья огляделся и понял, что ветер прогнал его через все шесть полос Эллисон-авеню. Он увидел тяжелую неоновую вывеску над входом в салун Непобедимого Джо – она болталась на проводе, качаясь и трясясь от ветра, и временами билась о стену здания. Но Коллинз-стрит отсюда не была видна, даже табличка с номером дома, где располагалась стикбольная площадка. Все было белым и диким. Затем он увидел, что его пальто занесло снегом, и вспомнил, что персонажи из юконских преданий всегда замерзали до смерти, если оставались неподвижными либо засыпали. Они укладывались с собаками, хватались за волков – лишь бы согреться. Или вставали и шли. Я должен встать, подумал он. Если не встану, помру к чертям собачьим. Майкл засунул стихарь под пальто и заткнул за ремень. Затем побежал, пригибаясь к земле.

Двигаясь против ветра, он пересек Коллинз-стрит и вцепился в забор фабрики «Юниверсал лайтинг». Здание возвышалось над ним, будто ледяная гора над Клондайком – одна из опасных вершин, на которых люди гибли зимой и тонули весной, их тела смывало в реку Юкон. Черные прутья решетки жгли его руки холодом, и он испугался, что кожа может прилипнуть и оторваться. Но этого не произошло, и он, перебирая руками, хватался за забор и шел, пока не скрылся от нещадно колотившего его ветра.

На Корриган-стрит он сделал все точно так же: опустил голову, пригнулся к земле, упал, опять поднялся, и все снова – пока не добрался до лавок, где не было ветра. Вдалеке, кварталах в трех, он заметил очертания трамвая. Фары горели, но он стоял неподвижно. Высоко над улицей трепыхались провода, по которым к трамваям подавался ток; они были натянуты, словно тетива лука. Майкл задержался под вибрировавшим козырьком кинотеатра «Венера», глядя на афиши фильмов «Четыре пера» и «Ганга Дин». Он просмотрел каждый из них как минимум по три раза и сейчас пытался вызвать в памяти картинки теплой Индии или безбрежные африканские пустыни с кучерявыми фази-вази, атакующими из облаков пыли, и изнывающими от жары британскими солдатами. От этих картинок ему стало лишь холоднее. И впервые за все это время он испугался.

Мне нужно идти, подумал он. Зайти за угол и подняться по Келли-стрит, пройти мимо арсенала, мимо еврейской синагоги, пересечь Мак-Артур-авеню и у парка повернуть направо. Я должен сделать это сейчас же. Пусть мне в спину дует ветер. Я должен идти. Не только потому, что должен служить мессу. Нет. Причина куда серьезнее. Если я поверну обратно и приду домой, я буду паршивым трусом. Никто не увидит, что я повернул вспять и убежал домой. Но я-то буду это знать.

Он повернул за угол на Келли-стрит. Слева виднелись трехэтажные дома, справа – горбатые силуэты запаркованных авто, а вокруг него, под ним и над ним слышался тонкий, рвущий уши визг, дикий бессловесно-волчий клич ветра, который врывался в него, поднимал его вверх и швырял вниз, гнал мимо возвышавшихся над ним сугробов, которые намело над стоящими автомобилями. Визг был настойчивым и беспощадным. «Кто ты такой, Майкл Делвин, – вопрошал этот голос, – чтобы тягаться со мной?»

Он посмотрел вверх и увидел перед собой преграду. Гигантский вяз упал на землю, перегородив двор перед одним из домов. Дерево рухнуло по ветру, смяв изгородь, проломив крышу стоящего возле авто и дотянувшись до противоположной стороны улицы. Ветви его вздымались к небу, словно протестуя. Мертвый ствол заносило снегом. Стекла разбитой машины рассыпались, и снег занес сиденья. Мальчик подумал: если бы это дерево упало не на машину, а на меня, я бы погиб.

Святый боже.

Он протиснулся сквозь рыхлый, по пояс, снег между двумя автомобилями, пересек улицу, перерезанную убитым деревом, и добрался до торца здания арсенала. На убежище не тянет. За окнами в решетках располагался боксерский ринг, дюжины старых джипов и нацгвардейцы, которых в народе называли «воскресными воинами». Но стены возвышались над улицей шестью запретными этажами, и при этом ни одной двери, куда можно было бы войти. Мальчик заметил, что медные водостоки арсенала оборваны. Высоко над землей сквозь их распоротые швы свисали иглы гигантских сосулек, бросивших вызов ветру. Они были толстые и мускулистые, не меньше фута у основания, и острые, как копья, внизу. Майкл Делвин вспомнил фотографии сталактитов из энциклопедии – те были серыми и мертвыми, и сосульки выглядели столь же примитивными, древними и зловещими. И все они целились прямо в него.

Он оторвал взгляд от сосулек и поплелся дальше, в который раз пожалев о том, что у него нет наручных часов. «Похоже, что прошло уже несколько часов с тех пор, как я вышел из дома, – подумал он, – а может, и минут. Я действительно не знаю, а буре вообще время неведомо». Он подумал: вот же идиотизм. А что, если церковь окажется закрытой? Что, если отец Хини взглянет на эту бурю и примет решение отслужить мессу в одиночку, не выходя из дома? Что, если электричество отключат и алтарь останется без освещения? А что, если упадет еще одно дерево или сосулька-монстр – и прямо на меня? Без всякого предупреждения. Никто не крикнет: берегись, паренек! Это просто случится, и все. И он останется лежать в сугробе, и рядом ни собаки, ни друга, ни кого-нибудь из лагеря старателей. Маме придется меня похоронить, и она останется в полном одиночестве. Или я стану калекой, обузой для нее и всех остальных. В одном из рассказов Джека Лондона старатель сломал себе ногу в бурю и его лучшему другу пришлось последовать закону тропы – выстрелить ему в голову. Иначе погибли бы оба.

Сторонясь громоздящихся снежных куч, Майкл представил своего отца в снегах Бельгии. Немцы тогда убили много американцев в сражении, которое называли Битвой за выступ. Несколько тысяч. Он видел отца одетым по полной форме, в каске и тяжелых ботинках, с ружьем в руках, а снег несся еще сильнее, чем в эту бурю в Бруклине, и завывал ветер, и где-то в слепящей буре поджидали проклятые немцы: может быть, совсем близко, как Мак-Артур-авеню, как синагога. Невидимые. Скрытые. Готовые убить. Думал ли Томми Делвин о том, чтобы повернуть вспять и убежать домой? Конечно нет. Он не был поганым трусом. А был ли с ним его друг? Или он был один в тот момент, когда его подстрелили и его красная кровь пролилась на белый снег? Онемели ли у него руки и ноги, прежде чем он был убит? Плакал ли он? Слышал ли волчий вой? Думал ли о маме? О квартире под крышей дома на Эллисон-авеню? А о синем костюме? А думал ли он обо мне?

И вдруг Майкл Делвин услышал голос.

Человеческий голос.

Это был вовсе не ветер, а первый настоящий голос, который он услышал после того, как покинул дом.

Он остановился и принялся вглядываться в пустынный мир вокруг.

А затем сквозь косую снежную пелену он увидел человека, который выглядывал из двери синагоги на Келли-стрит. Человека с бородой. В черной одежде. Прямо как тот, кто окликнул Билли Бэтсона из темного вестибюля подземки. Человек размахивал руками, делая знаки Майклу.

– Привет, привет! – кричал бородатый мужчина, будто бы он находился намного дальше, чем через улицу. – Привет… – Будто совсем издалека, из другой страны.

Он до сих пор чувствовал во рту кислый привкус, от которого нельзя было избавиться на протяжении всего дня пути.



Они покинули временный лагерь, свернули с тракта на проселочную дорогу, не чищенную, в снегу, добравшись до Первой Сторожки – села на границе большого елового леса. Здесь их облаяли собаки, и местный староста подтвердил, что видел десятку Лося, ушедшую в лес.

– Я их отправил, – сказал он и, словно бы чувствуя свою вину, пожаловался: – Пришлые разбойничать стали. Соседа убили, когда он по дрова пошел. А потом пытались напасть, но псов мы не зря хорошо кормим. Одного задрали, остальные в лес отступили.

– Местные? – спросил Эйрисл.