Он так же медленно прошел в маленькую гостиную, не улыбаясь, указал ей на кресло напротив:
– Давай поговорим.
Эгле села, внутренне похолодев.
– Ты провела тайные переговоры с половиной Совета кураторов, и я узнал об этом последним.
– Это не так. – Эгле посмотрела ему в глаза. – Элеонора попросила меня о встрече, Виктор принудил. Ни одному из них я ничего не обещала.
– Но они тебя убедили. – В его голосе не было вопроса, а только утверждение.
– Нет. – Она снова поняла, что врет, и быстро добавила: – Я ничего не обещала!
– Ты позвонила мне днем. Хотела рассказать?
– Да. – Эгле сжала зубы.
– Почему не стала? Из-за Лары Заяц?
– Да. – Эгле встала, не в силах усидеть на месте. – Потому что ты убил ее своим решением не вмешиваться. Не пытаться. Оставить все как есть. Даже не попробовать ее спасти!
– Всех спасти невозможно, – сказал он сухо. – Я через это прошел, а ты, со своими несбыточными мечтами, сегодня меня подставила.
– Помешала тебе стать Великим Инквизитором?!
Ох, как она пожалела о своих словах. В следующую же секунду, когда увидела его лицо.
– Прости, – сказала быстро. – Но… ты же мне тоже ничего не рассказываешь. Я не понимаю, как ты можешь даже думать… Что скажет Ивга… Ты же всегда все это ненавидел, борьбу за кресло, интриги…
– Не говори, о чем не знаешь, – он ощетинился.
– Да я ничего не знаю! – она уже с трудом сдерживалась. – Я подчиняюсь тебе, принимаю твои решения, сижу под твоим надзором и без твоего ведома не могу ни с кем встретиться! Ты говорил, в мир пришло что-то новое… ты был готов использовать этот шанс… А потом ты просто испугался, Мартин. Решил сделать вид, что ничего не случилось.
– Я испугался, – сказал он медленно. – Я очень испугался, когда ты оказалась в том кабинете, в Вижне. Ты… понимаешь, какой ценой тебя выкупили… у этой своры? Даже не кураторов-упырей… а у вековой инквизиторской традиции?
– А я ненавижу вашу инквизиторскую традицию. Я хочу разрушить вашу инквизиторскую традицию. Я не боюсь ни этих… упырей, ни тюрьмы, я уже вообще ничего не боюсь. Я хочу, чтобы этот проклятый мировой порядок перестал существовать, почему ты не хочешь помочь мне?!
– Ты меня не слышишь, – проговорил он глухо, устало и очень разочарованно.
* * *
«…и сказала сироте: ступай в лес и не возвращайся без хвороста. А был лютый мороз, но сирота не могла перечить, повязалась платком и пошла. Вошла она в лес, а хвороста нет – все завалило снегом и не видать ничего – темно, ветер задувает… Вдруг слышит: поют тонкие голоса и зовут ее. Пошла сирота и увидела огонек, и решила, что это костер и вокруг костра сидят добрые люди и ждут ее, и зовут. Пошла она на огонек и увидела высокую гору, а под ней глубокую нору, и в обе стороны идет лестница. И пошла она в гору, но тяжко идти, будто страшная ноша лежит на плечах и чужие руки цепляется за полы, не дают идти. И ослабела сирота, и видит: идет-то она в гору, а ноги ведут ее в нору, и шагают будто сами по себе…»
Камин сожрал бумагу, компьютерный диск был переформатирован, но мозг продолжал работу – как однажды запущенный ядерный реактор, который не остановится, пока не выгорит топливо.
Ивга ходила от стены к стене, не зная, как остановить захлестнувший ее поток. Это мог бы сделать Клавдий, но тот сидел перед остывающей чашкой чая и смотрел в пустоту, и этот взгляд приводил Ивгу в отчаяние.
«…Явились звери из тумана и пепла, пришел большой пожар, и ведьмы творили свои дела с утра до ночи: одна насылала болезнь, другая призывала зверей и разжигала пламя, а третья лечила людей и обещала, что напасти не вечны и придет век любви и покоя. Инквизиторы вошли в первое селение, пошли по домам и отыскали ведьму, и убили ее. Вошли во второе селение, и сельчане сами привели свою ведьму, и инквизиторы казнили ее. Вошли в третье селение, и ведьма сказала соседям: «Защитите меня, ведь я помогала вам». Но сельчане устрашились. Инквизиторы поволокли ведьму на казнь, и она сказала: «Лишь тогда придут в этот край покой и любовь, когда вода загорится, камни станут легче пуха, а соседи заступятся за свою ведьму, а если нет – то и нет». И инквизиторы сожгли ее…»
– Клав, – она остановилась на пороге кухни. – «Чистая» инициация существует.
– Да, – сказал он приветливо, но взгляд остался неподвижным. – Конечно.
Ивга поняла, что он не слышит ее, что он уходит все дальше и вернуть его нет возможности.
* * *
На улице моросил дождь.
Эгле вышла, сказав в пустоту: «Я куплю сигарет». На самом деле она не собиралась ничего покупать, ей надо было вырваться из-под одной с ним крыши, собраться с мыслями и прекратить истерику.
Блестели мостовые, отражая городские огни. Лужи на обочинах брались льдом, ледяные иголки прорастали, тянулись друг к другу, складывались в узоры – и разбивались под колесами, и снова пытались расти. Эгле шла, ни на кого не глядя, не узнавая города, в котором жила много лет, не узнавая свое отражение в тусклых витринах.
На перекрестке скучал таксист, из опущенного окна машины бормотал профессионально-бархатный голос:
– …Прежнего Великого Инквизитора много раз упрекали за чрезмерную снисходительность к ведьмам. Мягкость, объяснимую его личными обстоятельствами. Кто бы ни явился на смену господину Старжу, этот человек будет вынужден ответить на вызов времени: ведьм слишком много в нашей жизни. Им следует указать их место…
Эгле, не касаясь, не подходя к машине, отключила радиоприемник. Таксист озадаченно повертел ручку; Эгле прошла мимо, не глядя на него.
Она может приподнять эту машину и уронить с высоты. Вместе с водителем.
На ходу она отвесила себе пощечину. На нее покосились прохожие, кто-то хихикнул, жест вышел истеричный и смешной, и щека теперь горела, и дергалось веко. Она должна подтверждать свой выбор каждый день, да что там, каждую минуту. Она целительница, а не флаг-ведьма…
Можно позвонить Элеоноре – сейчас. У Эгле появились союзники, это ненадолго, это редчайший случай, который нельзя не использовать. Сейчас – или никогда. Что скажет Мартин? Посмотрим. Когда Мартин увидит, что Эгле права, он смирится. Победителей не судят…
– Не могу, – сказала Эгле шепотом. – Страшно.
Под мостом плавали лебеди на незамерзшем пруду. Потемневшая от времени табличка призывала не кормить птиц; Эгле с горечью подумала, что, глядя на лебедей, теперь всегда будет вспоминать трагическую историю девочки, так и не ставшей балериной… Лебеди в городе. Зимой, в Ридне. Почему не улетели?!
Она остановилась у чугунной ограды моста. Лебеди дремали, спрятав головы под крыло, на черной поверхности плавали куски размокшего хлеба. Эгле нахмурилась, пытаясь сформулировать простую и неприятную мысль – что-то насчет хлеба и свободы, и не совсем ясно, при чем тут ведьмы. Знал ли Клавдий, что его отставка повлияет не только на Мартина – на всех? Что маятник качнется, что ведьм начнут сторониться, а потом и гнать отовсюду?
Она пошла дальше, и вечерний людный город казался странно пустынным. На автобусной остановке мерзла девочка в куцем пальто, Эгле прошла мимо…
И остановилась, дернувшись, будто ее ткнули иголкой. Обернулась. Узнала эту девочку.
Руки Лары Заяц, покрасневшие от холода, по-цыплячьи торчали из слишком коротких рукавов. Вязаная шапка была надвинута низко на лоб. Лара переминалась с ноги на ногу и смотрела на Эгле, исподлобья, напряженно, будто решая, что делать. Ей хватило бы секунды, чтобы метнуться в сторону и раствориться в переулках.
– Привет, – сказала Эгле одними губами. – Я тебя не выдам.
Лара Заяц не двигалась с места – усталая, измученная, настороженная, но по-прежнему «глухая», неинициированная ведьма. Чудо, что она до сих пор не прошла обряд. Осталась человеком. Есть надежда.
– Лара, ты… где ты была весь день? Как ты сюда попала?!
– Я тебя искала. – Лара неуверенно улыбнулась, улыбка преобразила бледное лицо. – Я… послушай. Ты сказала, что ты одна такая ведьма – ты не одна такая. Есть еще.
* * *
– Это далеко?
– Полчаса. Мы пойдем пешком. Я не сяду в автобус, они меня поймают.
– Как ты нашла эту женщину?!
– Это она меня нашла. Пустила к себе. Я рассказала про тебя. Она сказала, что, если ты придешь, она все расскажет про чистую инициацию.
– А тебе рассказала?! – Эгле почти бежала, приходилось сдерживать шаг, чтобы не шарахались прохожие. Рядом, в двух кварталах, втыкались в небо офисные здания в заплатах цветных огней, и серое небо казалось грязно-розовым. Здесь, на неширокой улице, светились окна жилых домов – город Ридна похож на лоскутное одеяло.
– Она говорит, ты поймешь лучше. Ты через это прошла и можешь проводить остальных, она покажет, как…
Лара остановилась, повертела головой и решительно свернула по дорожке, мощенной плитами, в глубину дворов. Для девчонки, проведшей детство в горах, она ориентировалась в городе очень уверенно:
– Такие здоровенные дома… И как это люди живут на головах друг у друга…
Эгле показалось, что она перенеслась в собственное детство: ее двор был неотличимо похож на эти, зеленые и сырые, дворы-ущелья, дворы-заповедники под прицелом квадратных окон.
– Как зовут эту женщину?
– Орпина. Она уже старая… Она сказала, есть и еще такие ведьмы, помоложе. Она сама их провела через обряд.
– Она проводила «чистую» инициацию?!
– Она сказала, что да, проводила. Раньше, когда жила в горах.
– И действующие ведьмы… оставались людьми?!
– Подожди. Она обещала все рассказать.
Лара набрала код на дверном замке – неуверенно, но не потому, что не помнила цифр. Само устройство было для нее непривычным. Лара никогда не пользовалась такими замками.
– Заходи! – Лара вошла в подъезд, остановилась на секунду, будто принюхиваясь. Двинулась по лестнице, но не вверх, к лифтам, а вниз, ко входу в длинный коридор. Шевеля губами, набрала еще один код.
– Она не очень-то любит выходить. Не хочет встречаться с инквизиторами. Когда я ей сказала, что они тебя держат на свободе, она даже сперва не поверила…
– Чем больше нас будет, – прошептала Эгле, – тем свободнее мы станем… Лара, ты сама не понимаешь, что произошло и как это все меняет. Ты просто молодец… То, что ты меня нашла… А кстати, как ты меня отыскала?
– Я сейчас расскажу…
Они шли по длинному, слабо освещенному коридору без окон, пахло подсобным помещением – не то складом, не то спортзалом. Вдоль стен тянулись пустые деревянные полки.
– Пришли. – Лара вытащила из кармана куртки одинокий ключ на железном кольце, сунула в скважину, с усилием отперла. Внутри было темно и воздух стоял нежилой. Эгле мигнула, привыкая к темноте, и поняла, что стоит у входа в большое подвальное помещение, что здесь пусто и пол деревянный и ничего нет, кроме разнообразного мусора.
– А где… – начала она недоуменно.
Лара щелкнула выключателем. Эгле прищурилась; если это и был склад, то полностью опустошенный. На полу валялась оберточная бумага и, протянувшись от стены к стене, лежала красная капроновая веревка – метров шесть или семь. Рядом стояли плоские свечи в стеклянных подсвечниках.
Эгле обернулась и посмотрела на Лару. Девчонка больше не улыбалась – стояла, приподняв одно плечо, глядя в сторону. За ее спиной тянулся коридор в полумраке, и там, у противоположного входа, гулко открылась дверь подъезда.
– Прости, – сказала девчонка нехотя. – Они меня… заставили.
В коридор подвального помещения уже входил инквизиторский патруль.
* * *
Мартин смотрел, как выкипает молоко из светлой металлической кастрюли, как перехлестывают через край белые щупальца пены и в их объятиях, шипя, гаснет синяя газовая горелка. Совсем погасла; он еще несколько секунд постоял без движения, потом снял кастрюлю с плиты и выключил конфорку.
Зачем он решил вскипятить молоко? Он ведь не любит горячего молока и совсем не умеет готовить?
Эгле ушла из дома, и он ее отпустил.
Умом он понимал, что ей всего-то нужно пройтись, справиться с разочарованием, со злостью, с обидой, что она вернется через несколько минут с какой-то мелочью, купленной по дороге. Он не мог удерживать ее, это было бы жестоко и бесполезно, но он должен был удержать ее любой ценой; почему до сих пор не вернулась? Может, через мгновение повернется ключ в замке?
В прежние времена у него уже зазвонил бы телефон. Уже отец спросил бы сварливо: что у тебя случилось?
На улице взвыла полицейская сирена. Рука у Мартина дрогнула, и горячее молоко растеклось по столу, пролилось на пол длинными нитями, похожими на шерстяную деревенскую пряжу.
* * *
– Кто тебя заставил? Кто тебя подослал, говори!
В последний раз Эгле дралась лет в тринадцать. Лара Заяц уступала ей и силой, и ростом, но девчонке, кажется, много раз приходилось пускать в ход кулаки и ногти, и сражалась она без оглядки, неудержимо, в то время как Эгле все время помнила, что перед ней ребенок.
– Говори, кто тебя…
Зубы Лары Заяц сомкнулись у Эгле на предплечье, и это было так неожиданно больно, что Эгле позабыла об условностях и вцепилась в тонкие косы. Девчонка заорала.
Шаги звучали у самой двери. Инквизиторы вошли – влились в подвал, как три чернильные кляксы, все в оперативном модусе, жгучие, как кислота, непереносимые. И первым из них, во главе патруля, был Томас.
Эгле потребовалась доля секунды, чтобы пережить эту новость. Лучший для нее вариант? Или худший?
– Скажи им. – Эгле развернула девчонку лицом к патрулю. – Скажи, что здесь случилось, что это провокация, что ты притащила меня в ловушку… Томас, здесь не было и не могло быть никакого обряда!
Томас замер, чуть поддернув рукав на левой руке, приподняв ладонь характерным жестом. «Пишу я правой», – вспомнилось Эгле. Оперативники за его спиной замерли в полной боевой готовности, Эгле могла только предполагать, почему они не напали в первую же секунду.
Ведьмы избирают подвальные и полуподвальные помещения, склады и спортзалы, ангары и гаражи – для инициаций. Веревка на полу, готовые свечи, действующая ведьма – и с ней «глухая». Сцена, отлично знакомая каждому инквизитору; странным может показаться только то, что действующая заламывает «глухарке» руку, поставив девчонку между собой и инквизиторами:
– Скажи им! Признавайся!
Лара Заяц молчала – ее много раз в жизни били, таскали за волосы, на нее кричали, Эгле не делала сейчас ничего, что произвело бы впечатление на подростка-ведьму из поселка Тышка. Каждую секунду следовало ждать инквизиторской атаки, но Томас медлил, будто давая шанс.
– Томас, вы же меня знаете, – Эгле поймала его взгляд. – Пожалуйста, поверьте.
– Мы вынуждены задержать вас обеих, – медленно сказал Томас. – Отпустите ребенка.
– Говори! – Эгле затрясла девчонку, как куклу, так что Лара охнула сквозь сжатые зубы. – Добейтесь от нее признания! Сейчас! Она сказала, что ее заставили!
– Отпустите ее, – тихо повторил Томас.
Лара шумно дышала. Эгле опомнилась и освободила ее из захвата. Лара отшатнулась и чуть не упала. Первый оперативник плавно приблизился к девчонке и взял за руку выше локтя, Лара дернулась, но не издала ни звука.
Второй оперативник шагнул к Эгле, у него в руках она увидела колодки.
– Я больше это не надену. – Эгле попятилась, чувствуя, как подступает неконтролируемая паника.
– У вас нет выбора, – глухо сказал Томас.
* * *
Он лег спать в восемь. Это было так не похоже на него, что Ивга, кажется, почувствовала неладное. Она молча улеглась рядом и обняла его, будто желая защитить от всего на свете. Он дремал, чувствуя ее тепло и запах, ощущая ладонь у себя на голове и легчайшее прикосновение губ к виску, к щеке, к опущенным векам. Она подстроила свое дыхание под его вдох и выдох, и тяжесть в груди, мучившая его целый день, прошла.
Реальность смешивалась со сном. Обнимая Ивгу, он видел залитую солнцем комнату и занавески, полные ветра, будто паруса. Снаружи было лето, цвели пионы… или паруса тоже были? Он сидел на краю, болтая ногами над белейшей морской пеной, над глянцевой гладкостью пологих волн… Ивга была рядом. Она всегда была рядом, странно представить, что когда-то он жил без нее…
Клавдий проснулся. В спальне было совершенно темно. И пусто.
– Ивга?
Его сердце, в последние дни бившееся все медленнее, вдруг заколотилось, и Клавдий испугался, как бы оно не выскочило. Прижал руку к ребрам:
– Ивга?!
Стукнула ветка в окно. Тишина.
* * *
Маленький дисплей с четким изображением, зеленый огонек записи – для Ивги было важно сохранять экстренные соображения именно так, на старый диктофон, не на телефонную трубку. Рифленый узор на кнопке записи, прикосновение пальца. Огонек загорелся. Запись идет. Говори же.
Сформулировать. Сейчас. Еще чуть-чуть колебания, промедления – и мысли уйдут. Она останется ни с чем.
– Я исходила из того, что обряд инициации был осквернен и, следовательно, может быть очищен. Это… изначально неверная предпосылка. Обряд инициации сам по себе не может содержать ни добра, ни зла, как нет их в природе. Все мои представления ошибочны, кроме одного…
Она говорила, чувствуя, как с каждым словом проясняются мысли, – но судорогой сжимает горло. Только бы не потерять голос.
– Атрик Оль полагал, что ведьмы не знают добра и зла. Я решила, что если оскверненный обряд несет в себе зло, то «чистый» должен обязательно нести добро. Образ мира, лишенного скверны, был таким привлекательным, что позволила себе поверить в несбыточное… Я была права в главном: в мир действительно пришла новая сущность. Но это не благостная ведьма-целительница, вовсе нет…
Она перевела дыхание и осознала, что Клавдий стоит у нее за спиной, здесь, в гостиной, в нескольких шагах. Клавдий слышал каждое ее слово, но зеленый огонек горел, и Ивга говорила, не в силах ни замолчать, ни обернуться.
* * *
Двадцать этажей внизу. Улица-ущелье. Потоки фар. Отражение рекламных огней в окнах здания напротив. Пешеходы – как муравьи, муравьишки. Их можно взять в горсть и легка придавить, они начнут расползаться, источая ужас, будто кисловатый запах. Автомобили перепутают стороны света и поползут букашками по вертикальным стенам, сталкиваясь, сбрасывая друг друга, щекоча ладони…
Звонок. Звонок. Первая фраза старинной баллады. Ровно один человек вызывает ее этим рингтоном; Эгле заорала, вырываясь из кошмара увязая, почти совсем влипнув в новую реальность, – поиграть бы с людишками внизу… И ощутила жесткий бордюр под щекой как пощечину.
Она лежала на краю плоской крыши, за ограждением, лицом вниз. Стоило пошевелиться – и завертелась вокруг реальность, на секунду показалось, что машины текут в небе, а мокрое небо лежит на земле… Но машины спокойно едут, а люди идут. Никакая ведьма на них не нападала, это был бред.
Рука Эгле свешивалась с края. Телефон в ладони проигрывал знакомую мелодию, впрочем, в той песне печальный конец. Дева убила мужчину из ревности, а может быть, просто была ведьмой…
Онемевшие пальцы разжались. Телефон полетел вниз, очень медленно, поворачиваясь в полете, как маленькая плоская планета, высвечивая блестящим боком вызов от Мартина.
Свет экрана померк среди уличных огней. Эгле застонала – и села, на самом краю, готовая последовать за телефоном.
Внутреннее чувство времени отнялось, будто отмороженное. Сколько прошло с момента, как Лара Заяц завела ее в ловушку? Лара Заяц. К Эгле медленно возвращалась память, и возвращалась вместе с диким, звериным ужасом.
…Она не собиралась сопротивляться, и не потому, что чего-то боялась. Томас был сотрудником Мартина, у нее не было оснований не доверять ему, и она знала, что дело разъяснится в течение часа. Мартин поверит ей. Девчонка признается.
Поэтому Эгле, криво улыбаясь, собравшись с силами, протянула руки вперед, сдаваясь…
И в этот момент горы пришли и объявили свои права. А может быть, дело было в запахе крови. Лара Заяц прокусила ей руку, Эгле мельком вспомнила: человек на тающем снегу, а за спиной тот стрелок на пороге дома, запах крови и грохот… И мгновенное чувство боли и радости, и прилив сил, и…
Она вывалилась из собственной личности в большой и прекрасный мир. Почуяла горы, туман, свободу, и это было совсем по-другому, чем раньше, – не так, как во время танца по крышам. Острее. И страшнее. И… что она тогда сделала?!
«Когда ты что-то совершаешь, как флаг-ведьма, ты делаешь флаг-ведьму в себе сильнее».
Да неужели Клавдий и это про нее знал?! И отпустил вот так, беспечно, подтверждать свой выбор, отвечать на вопрос – кто я… Кажется, на этот раз Эгле промахнулась с ответом.
«Я хочу разрушить вашу инквизиторскую традицию. Я не боюсь ни этих… упырей, ни тюрьмы, я уже вообще ничего не боюсь. Я хочу, чтобы этот проклятый мировой порядок перестал существовать…»
Ошибка. Флаг-ведьма не хочет нарушать миропорядок. Она хочет жить, чуять кровь, играть, наслаждаться…
Что случилось с Томасом? Что она сделала с теми инквизиторами?! В памяти не сохранилось момента нападения, вот она покорно протягивает руки… И сразу горы и туман вокруг, потом улица далеко внизу и потоки фар… Но откуда взялась эта кровь на ладонях?!
Эгле поддернула рукав куртки. Увидела след от зубов на предплечье и засмеялась: нет, это не кровь Томаса. Это девочка, привыкшая выгрызать себе место под солнцем, чуть не сожрала Эгле живьем. Ничего, ничего страшного. Есть надежда, должен быть выход…
Эгле накрыла след от зубов ладонью – левой ладонью с еле заметным шрамом в виде звезды. Закрыла глаза, увидела звезды под веками, сосредоточилась; убрала руку – на коже предплечья не осталось ни следа, только подсыхающая кровь.
– Это не все, – сказала Эгле вслух. – Это мы еще посмотрим.
В нескольких кварталах, по улице-ущелью, среди вечерних людей, похожих на смазанные силуэты, сломя голову бежала девочка в коротком клетчатом пальто.
Надеялась убежать.
* * *
Мартин был на месте через двадцать минут после инцидента: Томас, едва придя в себя, связался с диспетчером.
Рыжий, пухлый, как булка, инквизитор-оперативник сидел, привалившись спиной к стенке подвала, левый уголок его рта тянулся книзу и слегка подергивался:
– Задержали… на месте инициации… не было приказа атаковать… служебное небрежение… при попытке зафиксировать она сорвалась…
Мартин перевел взгляд на Томаса. Половина лица у того была покрыта ссадинами, как если бы инквизитора из Одницы протащили несколько метров по асфальту.
И еще – Томас не мог говорить. Порывался, делал вдох – и, ослабев, собирался с усилием для новой попытки.
Руфус, в потертом пальто, в смешной чиновничьей шляпе на макушке, стоял у дальней стены, с интересом разглядывая веревку на полу и расставленные свечи. Поднял глаза, посмотрел на Мартина – весело. С неглубоко припрятанной издевкой:
– Сколько раз мы все это видели… Инициированная ведьма приводит «глухарку» в подвал, в ангар… «Пройди свой путь, на том конце тебя ждешь ты сама, настоящая, свободная…» Это я почуял их на улице, совершенно случайно, проходя мимо. Приближаться не стал. Связался с ближайшим патрулем…
– Да-да, – закивал рыжий инквизитор и подобострастно улыбнулся Руфусу. – Именно так… Мы получили сигнал… едва успели… предотвратить инициацию…
Несколько дней назад рыжий сказал: «Я хочу забрать свой рапорт», а Мартин ответил злорадно: «Слово – не воробей, рапорт – не гигиеническая салфетка». И он занес руку над листком бумаги, собираясь одной росписью покончить с карьерой рыжего, но в последний момент подумал, что бунт уже подавлен, а опытные люди по-прежнему нужны. И он не стал подписывать рапорт этого человека, и вот рыжий и пухлый сидит, привалившись к стене, и смотрит елейно, хотя левый уголок рта у него тянется книзу, похоже, что ведьма с ним не церемонилась…
Мартин снова посмотрел на Томаса. Томас молчал.
– Я не успел вмешаться, – с сожалением сказал Руфус. – Впрочем, я все равно отстранен и не имею права… Инициации не было, но задержания тоже не случилось, девчонка сбежала под шумок. Она, конечно же, совершенно нелояльна и обязательно пройдет обряд, сегодня или завтра, не очень-то важно… – Он улыбнулся Мартину. – Похоже, ваши планы придется откорректировать, куратор Старж. Все еще куратор. Или нет?
Он выпрямился, сделавшись выше ростом и моложе лет на десять:
– А я говорил, что везение не вечно. Да? Или нет?
Его глаза смеялись.
* * *
Лара неслась, как настоящий заяц, как последний раз в жизни. С ее пути шарахались прохожие. Завизжала тормозами машина, выскочил с ругательствами водитель – девчонка бежала, не оглядываясь, будто желая как можно дальше оказаться от подвала с веревкой и свечами на полу.
А над ее головой, с крыши на крышу, с карниза на карниз, спокойно, даже медлительно, но совершенно неудержимо следовала тень. Выжидая, подбираясь, как загонщик. Никуда не торопясь.
Девчонка уже выбивалась из сил. Шапка давно потерялась, тонкие косы прыгали на плечах, от клетчатого пальто отлетали пуговицы. Эгле примерилась, дождалась, пока девчонка споткнется, и дернула ее вверх – будто на невидимой привязи. Беглянка замолотила в воздухе ногами, залитая мороком, будто тестом, и пешеходы, ставшие свидетелями похищения, удивленно уставились в пустое серое небо. Мельтешили рекламные щиты, переливались огнями вывески, Лара Заяц висела над краем крыши, на высоте шестидесяти этажей, никому не видимая, кроме Эгле.
– Значит, тебя заставили? – Эгле не надо было открывать рот, чтобы Лара Заяц ее услышала.
– Заставил… инквизитор. – Лара хватала воздух ртом. – Тот. Старый. Они сказали, если сделаю, меня отпустят.
– Но ты ведь сбежала?!
– Нет. Они меня забрали… они ведь могут делать что угодно… со мной… с нами…
Болтаясь над бездной, она беспомощно оскалила зубы:
– Я все равно пройду свой путь! Я больше не дам себя мучить! Ну попробуй удержи меня, ну попробуй!
Горы были уже рядом. Прорастали сквозь высотные здания и были выше, несравнимо выше любого небоскреба.
– И что ты теперь мне сделаешь?! – На подбородке Лары Заяц блестела розовая слюна, губы растрескались.
Эгле поставила ее на край крыши. Огляделась; на плоском пятачке, покрытом асфальтом, была размечена вертолетная площадка – будто огромная мишень.
* * *
– Как можно было не распознать провокацию? Ты инквизитор или лавочник?!
Томас молчал, отстранившись. Дворец Инквизиции Ридны оживал, несмотря на поздний час, – все чаще скрежетали двери, звонили телефоны, звучали приглушенные голоса: «Да погибнет скверна»…
– Это провокация Руфуса! – Мартин хотел бы метаться по кабинету, как язык внутри звонящего колокола, и только диким усилием заставлял себя оставаться на месте.
– Она оглушила нас и чуть не убила, – сказал Томас, глядя вниз.
– Да, потому что вы пытались надеть на нее колодки! А этого делать нельзя!
Томас оторвал взгляд от столешницы и посмотрел Мартину в глаза:
– Чего еще делать нельзя? Фиксировать действующих ведьм – нельзя? Останавливать инициацию – запрещено? Такие у нас новые правила… патрон?!
Два года назад Томас был первым, кто поддержал Мартина в Однице. Они работали вместе и бывали в разных переделках и прикрывали друг другу спину. По просьбе Мартина Томас бросил курортную провинцию, отказался от серьезной должности и явился в Ридну, потому что ценил Мартина и доверял ему – полностью. До сегодняшнего вечера.
– Мы вернемся к этому разговору, – сказал Мартин с тяжелым сердцем. – Сейчас надо взять Лару Заяц, я сам пойду и возьму ее, если мои коллеги не в состоянии выследить подростка… Я приведу ее сюда, в этот кабинет, и она расскажет много интересного.
* * *
Горы стояли вокруг, разливая туман, приглушая любой свет, кроме звездного, и любой звук, кроме голоса Эгле:
– Я не стану тебя удерживать.
Мир, минуту назад развалившийся на осколки, теперь собирался и складывался заново, легко и естественно. Фрагменты разбитой чаши тянутся один к другому, каждый повторяет очертания каждого, что может быть проще, чем вернуть вещи целостность? И вернуть гармонию этому миру?
Я докажу вам всем – прямо сейчас. Я переступлю через малодушие. Я возьму на себя ответственность. Я наконец-то сделаю то, что давно обязана была сделать. Покончить с вечным противостоянием человечества и ведьм. А уж как вы после этого будете делить кресла в Совете – не моя забота…
Башня-небоскреб тонула в облаке, зацепившемся за острие. Улицы внизу едва мерцали, зато звезды над головой разгорались все ярче. Лара Заяц стояла напротив, у ограждения крыши. В своем клетчатом пальто с оборванными пуговицами, с растрепавшимися по плечам волосами, с тонкими коленками под гармошкой детских колготок, она казалась очень хрупкой и очень легкой. Невесомой. Тяжелые мокрые ботинки представлялись якорями, не дающими девчонке оторваться от крыши и взлететь.
У Эгле спазмом сдавило горло – от жалости. И от надежды. Горы ждали и молча требовали; Эгле не знала, что сделает в следующую секунду, не было ни инструкций, ни планов. Ее вел инстинкт, дремучий, как леса на склонах.
Она опустилась на одно колено и прижала ладони к покрытию вертолетной площадки. Что это – битум? Асфальт? В провинции Ридна глубокие корни – у сосен, у горных хребтов и у небоскребов, как видим. Да и город пронизан корнями, надо только увидеть, почуять, почувствовать…
– М-музыка, – запнувшись, пробормотала девчонка. – Ты слышишь?!
Черное покрытие дрогнуло под ладонями Эгле. Зашевелилось, зарябило, как поверхность пруда во время землетрясения, из-под битума, как из глубины гор, поднялась рельефная спираль – будто известковый отпечаток огромной раковины. Только что не было – и вот она. Уже здесь.
Высоко над городом Ридной пели тонкие, нежные голоса.
* * *
Мартин второй раз в жизни нарушил собственное железное правило: не патрулировать в одиночку. Он знал цену самонадеянности. Но сегодня у него не было выбора.
Туман, пришедший с гор, укрывал город причудливо и непредсказуемо: арками, тоннелями. Залеплял фасады, оставляя чистой середину улицы, пробивал колодцы в небо, серыми столбами бродил среди пешеходов. Позвони мне, молча просил Мартин. Дозвонись. Неужели ты думаешь, что я поверил?! Нет, конечно, тебя подставили, и я это докажу, только позвони мне.
Неинициированные ведьмы попадались на улице часто, слишком часто, и были в основном очень молоды – студентки, школьницы. В Ридне ведьм рождается больше, чем в любой другой провинции, но потом они стараются отсюда сбежать – как когда-то Ивга Лис. Как потом Эгле Север. Дозвонись, мысленно умолял он, не выпуская из рук телефона.
«Глухарки» заранее вынимали свои учетные карточки. Смотрели со страхом: было чего пугаться. В оперативном модусе, готовый выслеживать и хватать, он выглядел прескверно. Куда могла забиться Лара Заяц, она ведь так и не прошла обряд, она не сможет ни укрыться от инквизитора, ни сбежать, раз уж Мартин взялся за дело всерьез…
Протянулся след, тонкий, как ниточка. Мартин пошел по следу, готовый, что в любой момент ниточка оборвется. Но нет: он заметил пластиковый блеск на краю ливневой решетки. Наклонился и подобрал разбитый телефон Эгле.
Телефоны не умеют летать. А ведьмы?
Мартин поднял голову. Туман на секунду разошелся, будто напоказ, открывая небо в рваных облаках и красные огоньки на верхушке небоскреба. Высоко… По крайне мере понятно, почему она не позвонила ему сразу же и почему не отвечала на звонки.
Она была там, наверху. Теперь исчезла. Но Эгле жива, Мартин запрещал себе сомневаться. Она жива, она в своем рассудке, иначе не может быть. Она в шоке, ей нужна помощь, она обязательно дозвонится. Из телефонной будки, из полицейского участка… Ей нужен Мартин не меньше, чем она сейчас нужна ему. Она отыщет способ.
Туман сомкнулся, пряча верхние этажи. Мартин пошел дальше. Если Эгле не позвонила сразу… может быть, она тоже выслеживает Лару Заяц? Показания девчонки на вес золота, и Лара соврать не сможет. Хоть бы Мартину удержаться и не отомстить ей на допросе, лучше пусть допрашивает кто-то другой…
Он шел, лавируя в тумане, следуя интуиции, протянувшей для него шлейф: еще квартал. И еще. Деловой центр города, здания-щепки, огни, безликий район, выросший в последние лет двадцать…
Многоэтажная башня впереди, иголка, острием утопающая в тумане.
И – будто взрыв наверху, поток, забивающий дыхание.
* * *
Диктофон лежал посреди стола в гостиной, на темной гладкой столешнице. Ивга взяла его в руки, почувствовала шероховатую кнопку подушечкой указательного пальца. Зеленый огонек погас.
Клавдий за ее спиной молчал. Но, по крайней мере, он больше не был безучастным.
– Даже новорожденного гусенка невозможно засунуть обратно в яичную скорлупу, – шепотом сказала Ивга. – Не говоря уже о человеческом младенце… которого не вернуть в утробу. Мир изменился, ты или признаешь это… или случится катастрофа.
– Ивга, – сказал он не своим обычным, а очень старым и больным голосом. – Я больше не могу, все. Я устал. Избавь меня от этических тупиков накануне смерти. Договаривайся с Мартином, если хочешь. Через пару дней он станет Великим Инквизитором…
– Что?!
Ивга обернулась. Клавдий стоял у подножья лестницы, тяжело опираясь на поручень:
– Да. Договаривайся с ним, пусть он меняет мир ценой твоей жизни и свободы. И ценой жизни Эгле. Я свой выбор сделал, я…
Он замолчал и тяжело задышал, Ивга похолодела:
– Сердце?!
– Что-то случилось, – сказал он глухо. – Там. У них.
* * *
Лара Заяц стояла в центре вертолетной площадки – будто на вершине огромного смерча. Эгле видела ее – не глазами. Витки спирали уходили из-под тяжелых мокрых ботинок, вниз, как узкая дорога-серпантин, и по этой горной дороге брели тени – женщины и девочки, сотни, а может, миллионы, они терялись в тумане, сливались и расходились, их невозможно было сосчитать.
Эгле впервые наблюдала инициацию со стороны, это было как отражение в мутном стекле. Она не слышала голосов, задававших вопросы, не слышала ответов Лары, только видела, как шевелятся ее обветренные губы. Эгле окончательно потеряла счет времени – но девочка дошла до центра, туман развеялся, и музыка, достигнув крещендо, умолкла.
Лара стояла в центре лабиринта-ракушки на вершине небоскреба, и ее лицо менялось, как небо в очень ветреный день: уходило напряжение, таяла озлобленность, исчезал страх. Наконец, лицо девчонки сделалось умиротворенным и радостным, будто освещенным изнутри.
– Привет, – сказала Эгле шепотом. – Добро пожаловать.
* * *
Мартин ворвался в холл офисного здания, чуть не снеся с ног охранника:
– Верховная Инквизиция Ридны!
Все его сотрудники, или сотрудники Руфуса, все, кто был способен чуять ведьму, стекались сейчас в центр, к небоскребу-щепке. Тяжелый дух инициации растекался над городом, как чернейший ядовитый смог.
Лифтовая шахта лепилась к стене снаружи, пол был прозрачным, стеклянным, и, когда коробка лифта взмыла над городом, Мартин воочию увидел, как уходит земля из-под ног.
* * *
Видение смерча пропало. Под тяжелыми ботинками девчонки снова была вертолетная площадка с рельефным отпечатком огромной ракушки. Эгле протянула ей руку:
– Сейчас они сбегутся, уже сбегаются. Мы их вместе встретим, да?
Девчонка молчала.
– Не бойся, все хорошо. Я сама – я зря боялась… Наступает новое время, Лара. Никого больше не запрут в колодки. Никто не будет бояться осознавать себя ведьмой. Это не я придумала, это заслуга одной замечательной женщины, тоже ведьмы… Она отыскала «чистый» обряд. Она меня научила. Мы, – Эгле запнулась, вспоминая текст Ивги, – свидетели величайшего перелома в истории. Обряд инициации перестанет быть приговором… и не останется места насилию и страху… понимаешь?
– Насилию и страху, – повторила девчонка еле слышно.
– Да! Потому они не будут никого больше ловить, брать на учет… хватать… пытать…
Девчонка улыбнулась. Это была саркастическая, желчная усмешка. Эгле осеклась:
– Лара?
– Они всегда будут хватать и пытать, – глухо сказала девчонка. – Им все равно, за что.
– Нет, – Эгле растерялась. – Если действующие ведьмы никого не будут убивать…
– Всегда будут пытать, – повторила девчонка и ухмыльнулась шире. – И тебя тоже. Думаешь, ты особенная? Умаслила их, втерлась в доверие? Нет, ты инквизиторская подстилка. А я не такая, как ты.
Эгле шагнула к ней – и будто натолкнулась на стену. Лара смотрела на нее веселыми злыми глазами:
– Я такая, как я. И пусть они плачут теперь.
* * *
Лифтовая шахта со стеклянным полом дернулась и замедлила ход. Сама собой разъехалась автоматическая дверь, и пол накренился. Тяжелый лифт подпрыгнул и затанцевал, как игрушка на резинке.
Мартин вцепился в единственный поручень – тот отклеился от стены под его руками, словно накладной ус под руками начинающего гримера. Мартина вытряхнуло из лифта на высоте пятидесятого этажа, как жука из спичечной коробки, но, в отличие от жука, Мартин не умел летать.
Совсем рядом, на крыше, над головой, заливался веселым смехом молодой женский голос. Мартин и раньше слышал подобный хохот – в кошмарах.
Он повис, цепляясь за дно кабины одной рукой, раскачиваясь вместе с лифтом, болтая ногами, будто пытаясь бежать по воздуху. Вслепую начертил в воздухе знак. Над небоскребом вспыхнула, как цветок фейерверка, кособокая, очень яркая звезда, на секунду превратившая ночь в день, и смех оборвался. Там, на крыше, боролись две ведьмы, одна из них Эгле, и ей было плохо, а вторую Мартин не мог на расстоянии прочитать.
Звезда погасла. Та, вторая ведьма, была не столько оглушена, сколько раздосадована – свет-знак на время ослепил ее, но не обжег. Она больше не хохотала – взвизгнула на грани слышимости, и на улице начали лопаться фонари. Затрещали электрические разряды, окна небоскреба напротив зарябили, освещаясь и угасая, из сотен стеклянных квадратов на мгновение сложилось площадное ругательство – это было грандиозно и очень по-детски. Внизу началась паника: орали гудки, сталкивались машины, с грохотом корежилось железо о железо.
Мартин выждал момент, когда лифт-маятник на мгновение замер в равновесии, подтянулся на руках, распластался на стеклянном полу, как морская звезда. Сосредоточился, сосчитал до трех и вырвал кабину из-под власти ведьмы: теперь у лифта не было злой воли, он был просто неисправен и болтался на единственном тросе. Хорошо, что до крыши совсем недалеко, сгодится и аварийная лестница…
Мартин почувствовал странное умиротворение. Как будто все, чего он так боялся, случилось и бояться больше нечего.
Теперь их ложь сделалась правдой. Провокация обернулась реальностью. Инициация произошла, и действующую ведьму, в которую превратилась Лара Заяц, так просто остановить не получится, а Эгле…
Эгле.
Когда он выбрался на крышу, Эгле пыталась оторвать чужие руки от своего горла. Мартин накрыл обеих ведьм своей волей, не касаясь, на расстоянии, Эгле на миг потеряла сознание, Лара Заяц пошатнулась и вскочила. Мартин поймал ее взгляд, замеряя колодец. Лара зашипела, как раскаленное масло на сковороде: Мартин был прав, когда почуял, что с ней что-то неладно.
Мутант, химера, искаженное сочетание воин-ведьмы и флаг-ведьмы, как если бы на личность Лары контуром легла искаженная, изуродованная тень Эгле. Мартин удерживал ее долю секунды, потом существо, прежде бывшее Ларой, вырвалось из его захвата и провалилось сквозь крышу, не оставив следа. Эгле пошевелилась – у самого края, рывком поднялась, не глядя на Мартина…
И молча, избегая его взгляда прыгнула вниз.
Часть шестая
Во Дворце Инквизиции Ридны плотным облаком стоял сигаретный дым, за окнами светало – начинался еще один хмурый, холодный день. В кабинете куратора, в своем кресле, сидел Руфус – по-хозяйски развалясь, спокойный и благостный:
– Первым своим приказом я разрываю любую связь с Вижной, отказываюсь от подчинения и провозглашаю независимую Инквизицию Ридны, а себя – ее Великим Инквизитором. Вижна обезглавлена и слаба, нам не помогут, нам попытаются связать руки, но мы не станем…
– Господа, – распахнув дверь ногой, Мартин бесцеремонно прервал его, – мне нужна группа добровольцев, дело связано с риском для жизни.
Он нашел взглядом своих людей из Одницы – те держались особняком, все были очень мрачны, Томас играл желваками. На креслах, стульях, подоконнике располагались сторонники Руфуса – среди них и те, кого Мартин отстранил несколько дней назад. Почти все курили – даже те, кто сроду не прикасался к сигаретам.
– Вылетаем немедленно, – сказал Мартин, игнорируя человека в кураторском кресле. – Кто со мной?
– Он не понимает, – сказал Руфус в пространство, неведомо к кому обращаясь. – Не осознает, что случилось… Дорогой господин Старж, ваша жена провела свой экзотический обряд, сама, без принуждения! И тварь, которую она инициировала, вырвалась на свободу! Что происходит на улицах Ридны?! Хаос, ужас, мне звонит наместник… заметьте, он звонит мне, а не вам!
…С момента, когда Мартин не нашел на мостовой тела Эгле, разбитая вдребезги реальность снова сложилась перед глазами, но непрочно и неправильно, будто криво сросшиеся кости. Он искал Эгле всю ночь, в голове у него одновременно звучали, кажется, все разговоры, которые выпали на их долю: «С-спасибо, Мартин, это был кошмар… Ты отлично держишься… Проехали, ничего не было… Моя жена… Я клянусь, что никуда не денусь и всегда буду с тобой… Ты струсил, Мартин…»
«Глухие» ведьмы города Ридна и пригородов спрятались, замерли в спальных районах, их страх вытекал наружу сквозь неплотно закрытые форточки и сбивал Мартину чутье. Действующие, сколько их было, выжидали, Мартин то и дело натыкался на обрывки морока – фальшивые витрины, несуществующие фасады, за которыми недавно кто-то прятался, а потом ушел, не желая встречаться с инквизитором, ускользая. Эгле не было среди этих ведьм. Несколько раз Мартин натыкался на ее след и загорался надеждой, но след истончался, как дым на ветру, и терялся на улицах Ридны. Если Эгле не хочет, чтобы Мартин нашел ее, он никогда, никогда ее не найдет.
Полицейские патрулировали улицы, эвакуаторы растаскивали битые на улицах машины, в приемных госпиталей маялись окровавленные пациенты. Никто, кажется, не спал. Ридна мучилась страхом и неизвестностью. Чем дольше затягивалась пауза, тем муторнее становилось на душе у Мартина.
Существо, в которое превратилась Лара Заяц, не остановится, ему нужна кровь. Где будет следующая атака? Не переставая рыскать по городу, как обезумевшая ищейка, он взялся вспоминать все, что знал о Ларе Заяц, с той самой секунды, когда впервые почуял ее – в деревенском доме, где воняло омерзением и злобой, средством от моли, пылью, отчаянием…
И остановился посреди улицы. И проклял свою тупость. И понял, конечно, где сейчас Лара и что она будет делать. И понял, где Эгле – она пытается исправить то, что натворила, но Лара не сентиментальна и жизнь другой ведьмы для нее ничего не стоит…
Тогда Мартин бросился во Дворец и прибыл как раз вовремя – чтобы услышать, как Руфус провозглашает независимую Инквизицию Ридны.
– У меня есть основания полагать, что новая ведьма направилась в селение Тышка. – Вся выдержка Мартина расходовалась сейчас на то, чтобы игнорировать Руфуса. – Это мутантная ведьма огромной силы, со сложной структурой, ее надо остановить. Кто-то пойдет со мной?!
– Никто, господин Старж, – веско произнес Руфус в тишине многолюдного кабинета. – Вы проиграли.
– Я не играл. – Мартин не выдержал и посмотрел Руфусу в глаза. – Кто ваш враг, я или ведьма? Новая мутантная ведьма с колодцем под сотню?!
Кто-то тихо присвистнул, свист прозвучал оглушительно.
– Вы не враг. – Руфус смотрел очень серьезно. – Вы изменник, это хуже врага. Кто отвечает за все будущие атаки, за неизбежные смерти? Вы. Лично.
– Хорошо, я за все это отвечу, – сказал Мартин. – Но потом. Сейчас Лару Заяц надо остановить. Не хотите со мной работать – тогда ведите опергруппу сами!
– Не надо давать мне советов. – Голос Руфуса сделался елейным. – Вы пытаетесь показным геройством искупить преступление, это понятно. Но не всякий раз следует бросаться под танки: пусть эта ведьма выплеснет начальный импульс, стабилизируется, заляжет на дно, тогда ее можно будет вычислить, обложить и без лишнего риска спокойно ликвидировать. Вы так ничему и не научились, звезда вы наша, герой телеэкрана… Господа! – он снова оглядел собравшихся. – Инквизиторам, запятнавшим себя сотрудничеством с Мартином Старжем, я предписываю покинуть Ридну в двадцать четыре часа!