– Откуда? Вообще-то я предпочитаю водку. – Кречет выпил свою рюмку залпом и пыхнул сигарой, окутавшись облаком дыма. – Во-первых, очень по-русски. Патриотично. Во-вторых, церемоний никаких соблюдать не надо. Я ведь как папаша Мюллер – до сих пор не знаю, как правильно есть яблоко: резать или кушать целиком, как делают у меня дома.

– М-да… Что-то в твоих словах есть. Но «Камю»… Здесь смесь трех уникальных спиртов разной выдержки: сорок один год, сорок три и сорок четыре. В сумме – сто двадцать восемь. Благородный, изысканный напиток… Просто симфония.

– Вам по статусу положено пить такой коньяк, чтобы держать марку.

– М-да. Статус, звание… – Дабл Вэ наполнил рюмки. – А ты, Трофимыч, по-прежнему майор… Почему?

– Антон Иванович Деникин не давал своим офицерам наград и званий за победы над красными, поскольку считал Гражданскую войну братоубийственной. Я следую такому же принципу. Свое звание получил до Катаклизма и горжусь им. А то, что мы с вами делали последние двадцать лет… Не думаю, что это заслуживает наград и чинов. Вы ведь тоже понизились в ранге до генерала.

– Знаешь, Трофимыч, я иногда позволяю в отношении тебя… Ну, всякое… Невольно проецирую на старого верного друга косяки нашей безалаберной молодежи. Их посылаешь подглядывать, а они подслушивают. Вот и срываюсь. Кричу. Оскорбляю. Ты уж прости.

– Ерунда. Я все понимаю. Как-никак, а больше полувека вместе. Понимаю и не обижаюсь.

– Да. И все эти годы мы пахали, как рабы на галерах. Кто оценит, Трофимыч, кто оценит? Я уверен, что войду в историю как один из целого пантеона главных разжигателей ядерной войны, приведшей к краху человеческой цивилизации.

Дабл Вэ вытащил из кармана платок с вышитой на уголке литерой W и старательно промокнул им вспотевшую лысину.

– Почему-то считается, что все, сделанное мною, совершено во имя каких-то личных амбиций, ради власти. А в народе я якобы вижу лишь бессловесное стадо, способное только на то, чтобы идти в направлении, указанным пастухом. Это не так. Я всегда ценил людей, однако… Кому-то ведь надо быть вожаком. Так было во все времена. Моисей возглавлял исход евреев из Египта и не позволил им загнуться в пустыне. Заслуги Наполеона, которого любило столько же французов, сколько и ненавидело, оценены по достоинству – прах императора покоится в Доме Инвалидов. Кажется, Виктор Гюго сказал о дне похорон Наполеона: казалось, будто весь Париж переместился в одну часть города, как вода в вазе, которую наклонили. А ведь находились те, кто видел в Наполеоне Антихриста. Таких примеров можно привести сколько угодно. Разве они не применимы к России? Да, были ошибки. Порой грубые. Но были и победы. Мы делали для России все. Даже то, о чем иные думали, но боялись сказать вслух. Мы работали. С утра до ночи. Изо дня в день, из года в год. И до Катаклизма, и после, не афишируя себя любимых. Мы, в конце концов, добились в Метро стабильности. Расставили на станциях подходящих лидеров. Рассортировали всех по наклонностям. Хотите на поверхность? Да пожалуйста! Только организованно и продуманно! Что толку, если все, кто пожелает, уйдут из Метро? На поверхности никто не будет ждать их с распростертыми объятиями и потчевать хлебом-солью. Что в сухом остатке? Дележка территорий и ресурсов! Новая война? Чтобы не допустить этого, покидать Метро люди должны планово. А план этот разработаем мы – самая дееспособная сила! Вот чего хотим я и мое правительство на самом деле. А стоит объявить об этом, как на меня обрушатся обвинения в имперских амбициях. Это справедливо? Я достаточно стар и не хочу облажаться на закате своей политической карьеры – вот все амбиции!

Генерал яростно, с придыханием затянулся сигарой.

– Будущие поколения определят, что вы сделали на самом деле.

– Надеюсь. Еще по одной, Трофимыч? Да ты бери шоколад. Что там с этим анархистом? Том… Томским?

– Громов погиб. Гэмэчел Ахунова с поставленной задачей не справился. Книга у Томского. Добровольский с ним. Они собираются торговаться с нами. – Кречет проговаривал каждое предложение четко, словно читал по пунктам с бумажки. – Считаю, что для этого Максу придется выйти на меня. Поторгуемся. Главное, что в группе Томского, который собирается уйти из Метро, у нас теперь есть свой человек.

– Свой?! Прости, Трофимыч, но…

– Свой. И лучше всего, что сам Добровольский сейчас верит в противоположное. Он не вызовет никаких подозрений у Томского и его друзей. А уж о том, чтобы Макс информировал нас, что происходит за пределами МКАДа, позабочусь я. Как и о том, чтобы в нужное время он начал действовать в наших интересах. Добровольского нельзя принудить, но можно убедить.

Дабл Вэ улыбнулся, показав слишком белые, явно вставные зубы.

– Узнаю железную хватку старого лиса. Из любой, самой пиковой ситуации умеешь извлечь выгоду. Специально ведь позволил Добровольскому сбежать, а, майор Кречет?

– Так точно, мой генерал. Простите, но вы поспешили, отдав приказ о ликвидации. Любая комбинация должна быть многоуровневой. Так нас учили.

– Куда они отправятся?

– Полагаю, в Троицк. По пути в Кремль Томский принял в свою команду парня из этого города. Зачем изобретать колесо, если оно уже существует? Троицк так Троицк.

– А Томский? Что он из себя представляет? Мне хотелось бы заполучить его в свою команду.

– Смел. Амбициозен. Настоящий боец. При этом – идеалист. Верит во всеобщее равенство и справедливость. Ярый поклонник Че Гевары. Такой же мечтатель. Любит стихи Гумилева. Слабое место – жена и маленький сын. Коммунисты как-то попробовали сыграть на этом, но перегнули палку. В итоге Томский отбил у красных целую станцию. Ненадолго, но отбил.

– Гм… Это мне известно. Кажется… Да-да. Имени Че Гевары… Да и про Рублевку в курсе. Интересный тип. Я сразу почувствовал в нем силу. Значит, будет под присмотром?

– Да. Вместе со своей командой.

Старые друзья снова выпили не чокаясь, отломили себе по кусочку шоколада.

– Раз уж так вышло и ты, Юрий Трофимович, уверен в том, что держишь все под контролем, не надо накалять ситуацию. Пусть все живут долго и счастливо. Руководи операцией сам, на выкуп главного экземпляра Конституции патронов не жалей.

– Боюсь, Томский попросит не патроны.

– Все что угодно. Мы не бедные и не жадные.

– Девушку. Он, я полагаю, считает себя обязанным покойному Даниле Громову и захочет освободить его дочь.

– Нашу слепую прорицательницу?

– Да.

– Ну, уж это чересчур. – Дабл Вэ повертел головой, затушил сигару в пепельнице. – Я не отдам девчонку, предсказания которой сбываются с такой точностью. Она – не просто мутант. Она – прообраз человека будущего. Не какой-то модифицированный учеными человек, а творение самой природы. Ее дар… Нет и еще раз нет! Такая сделка неравноценна!

– Я подумаю над тем, как сделать, чтобы накормить волков и оставить овец целыми. А вот как быть с Ахуновым?

– Свернуть эксперименты! Вся эта возня с созданием супервоинов интересна только самим экспериментаторам. У нас воины и без всего этого – супер. Пусть присматривает за девушкой. Надеюсь, хоть с этим он справится. И вообще, Трофимыч, что-то мы зациклились на Томском, Конституции и этих бестолковых экспериментах. Есть и другие, не менее важные проблемы, решение которых я могу доверить только тебе.

– Внимательно слушаю.

– Пока все не рванули из Метро на поверхность, надо срочно разобраться с Белорусской. – Дабл Вэ разлил по рюмкам остатки «Камю» и, не дожидаясь Кречета, опорожнил свою рюмку. – Начальник станции Кулашенко продолжает играть в свои игры. Требует у Ганзы топливо по льготным ценам, заявляет, что его пытаются поставить раком, и угрожает. Мол, если купцы не согласятся на его условия, то обратится за помощью в плане углеводородов к коммунистам или сатанистам.

– Гм… Со всеми вытекающими, разумеется. Сатанисты и коммунисты станут своими на станции, имеющей стратегическое значение. – Майор, в отличие от генерала, теперь пил свой коньяк медленно, короткими глотками. – Кулашенко стал неуправляем. Я вижу только один выход. Пусть радикальный, но единственно верный в такой ситуации – лидера Белорусской надо сместить.

– Согласен. И сделать это следовало давным-давно. Проработай сценарий, Трофимыч. А заодно подумай, как быть с Киевской. Там тоже какое-то брожение. Нехорошее брожение. Некие резвые молодцы выкрикивают нацистские лозунги. Не понимаю. Хотят присоединиться к Четвертому рейху? Совсем охренели эти бандеровцы? Пусть не забывают, что мы можем устроить им через наших друзей с Киевской-радиальной. Разберись. Возьми под свой контроль… Пожалуй, пора переходить к кофе.

Дабл Вэ коснулся спрятанной под крышкой стола кнопки. Дверь открылась. Охранник в черной форме с подносом убрал со стола рюмки и бутылку, поставил кофейник, чашки, сахарницу и бесшумно удалился.

Кречет наполнил свою чашку. К сахару не притронулся. Помешивая кофе ложечкой, он прикрыл глаза, размышляя над задачами, поставленными генералом. Когда посмотрел на Дабл Вэ, увидел, что тот спит.

Возраст вершил свое черное дело. Задремавший генерал размяк, утратил властность, харизму и выглядел ветхим стариком. Он прав. Закат политической карьеры был не за горами.

Эпилог

Томский снял противогаз. Запах гари еще не выветрился из туннеля Неглинки, но дышать пусть даже гарью было куда лучше, чем нюхать запах резины.

Обратный путь они проделали вдоль кремлевской стены. Писка больше никто не слышал, да и псы-иноходцы, видно, отчаявшись добраться до добычи, убрались восвояси. Складывалось впечатление, что Кремль их отпустил. Проверил на прочность и решил, что им рано занимать места в жутком зрительном зале Дворца.

В свет фонариков попадали обугленные сталактиты мха, под ногами хрустели останки погибших тараканов.

Был и еще один момент, который Толик сразу почувствовал. Изменилась аура, окружавшая подземелье самой зловещей из московских рек. Исчезло ощущение угрозы, исходившее от стен, у которых, по словам покойного Громова, была память. Взрыв метана стер эту чертову память, и теперь Неглинка могла писать страницы своей новой, не такой страшной и дикой истории.

Без бедняги Силы Сандунова, «урода рода человеческого» Дарьи Салтыковой, инквизитора Степана Шешковского, убийц-картежников, завсегдатаев бандитских притонов и монстра Культяпого.

Возможно, будущее этих мест теперь станет светлее и чище…

Позитивное настроение Толика рассеялось, когда он оказался у логова кладоискателя и почитателя капитана Флинта Коли Блаватского.

От уродливого толстяка осталась только бесформенная гора обгоревшей плоти. Как ни странно, фиолетовое изображение тигра, украшавшее предплечье уголовника, огонь не тронул.

Томский взглянул на груду кремлевских сокровищ. Кое-что оплавилось, кое-что покрылось налетом копоти, но по большому счету серьезного урона драгоценностям не было нанесено.

– Ого! Это все из Кремля?

Добровольский видел драгоценности впервые и был удивлен.

– Да, – кивнул Томский. – Вот только теперь эти так называемые сокровища большой ценности не представляют.

– Не скажите, Анатолий. По крайней мере, их историческая ценность не девальвирована окончательно и бесповоротно. Я настроен оптимистично. Возможно, драгоценности окажутся на своем месте даже раньше, чем мы думаем. Народ стремится выйти на поверхность, а значит, все возвращается на круги своя.

– Круги, круги, бляха-муха! Моя твоя не понимай, Макс! – подал голос Кипяток. – Жрать хочется, да и растрясли меня так, что на куски разваливаюсь. Когда привал, философы?

Анатолий улыбнулся.

– Ожил! Очухался! Ты как, Леха?

– Каком вверх! Слышу и понимаю – уже хорошо! А вы думали, склеился Леха Кипяток? Не такой я парень, чтоб… Жрать хочется, мочи нет!

– Он прав, – кивнул Юрий. – Пора отдохнуть и перекусить.

– И спокойно обсудить дальнейшие планы. – Добровольский поднял руку, указывая в ответвление туннеля. – Вижу приличное место. Сухо, и деревяшки для костра есть.

Через десять минут измотанные до чертиков друзья грелись у костра, с наслаждением вдыхая терпкий аромат грибного чая, булькавшего в серебряной чаше из запасов Коли Блаватского. Вездеход, шутки ради, притащил не только чашу, но и четыре отделанных золотом потира.

– Надо же, братва, хоть какой-то бонус иметь со всего этого.

– Да уж, бляха-муха, хоть чайку хлебану по-царски! – Кипяток, который недавно помирал, теперь уплетал вяленую свинину с таким энтузиазмом, что ему позавидовали бы и здоровые. – Никакого, друзья-товарищи, навару с этой экспедиции. Уж не знаю, что в Троицке своим скажу. Не поверят ведь, что в Кремле был. Слышь, Толян, а можно я хоть какую бирюльку из той горы цацек возьму? С возвратом, бляха-муха! Ну, для доказательства того, что на самом деле все было… А?

Последнюю фразу Леха сказал таким просительным тоном, что все расхохотались.

– Возьми уж, – махнул рукой Толик, вытирая выступившие на глазах слезы. – Только не царскую корону. Скромнее будь.

Кипяток кивнул, сунул в рот кусок мяса и поплелся к сокровищнице.

В ожидании того, на чем Леха остановит свой выбор, Томский поинтересовался у Добровольского:

– Что теперь делать думаете?

– Точно не знаю. Но в Метро мне больше делать нечего. Правительство никогда не простит того, что я натворил. – Макс задумчиво допил чай и отставил потир в сторону. – Рано или поздно меня поймают. Не стану искушать судьбу. Заскочу на Полянку за вещами и… С вами в Троицк подамся.

Сказав это, Макс расстегнул комбинезон, достал из кармана пакет из полиэтилена и разложил на доске ножницы, опасную бритву, мыло, помазок и зеркальце. Из другого кармана вынул флакончик одеколона. Налил кипятка в пустой потир. Поймав удивленные взгляды, улыбнулся.

– Пообещал себе, что, если выберусь из Кремля живым, сбрею бороду.

– Придется выполнять, – усмехнулся Томский. – Живой ведь. А у тебя, Юрец, какие планы?

– Мы ж уже договаривались. В Троицк так в Троицк. Хотя, бляха-муха, этот Кипяток мне уже порядком надоел!

– Я все слышу!

Леха подошел к костру и показал всем кинжал в инкрустированных золотом и слоновой костью ножнах.

– Ну и кто тут кому надоел? Не забывай, Корнилов: я вас в своем городе представлять буду.

– По одежке встречают! – отмахнулся Юрий. – Тоже мне – региональный представитель!

– Тихо! – Толик повернулся к Носову. – Твое слово, Вездеход!

Карлик протянул Шестере кусочек мяса, пожал плечами.

– Куда ж я без вас, ребята?

– Что ж… Решили-постановили. – Толик встал, задумчиво обошел вокруг костра, остановился. – Остается только понять, что делать с дочерью Громова. Думаю, все мы Даниле чем-то обязаны. Будет некрасиво, если…

– Обменять ее на Конституцию! – безапелляционно заявил Леха. – Нам она без надобности, а твое правительство, Макс, жить без этой книжки не может. И всего делов!

– Ну-ну. – Добровольский обрезал бороду и начал намыливать щеки. – Делов, Кипяток, тут как дров. Не промахнуться бы… Есть у меня одна мыслишка. Попробую выйти на майора Кречета. Но в таком случае придется здесь задержаться. Что думаете, Томский?

– Из Лехи сейчас плохой помощник. Он ранен. Считаю, что для переговоров с Невидимыми Наблюдателями хватит и нас двоих. Разделимся. Корнилов, Вездеход и Кипяток идут на Автозаводскую, забирают мою жену и сына. Леха ведет их в Троицк. Ну а мы, Макс, с вашего позволения, пощупаем за вымя господина Дабл Вэ. Как вам такая идея?

– Логично, – ответил за всех Добровольский. – Так мы сведем возможные риски до минимума.

Через десять минут он закончил свои гигиенические процедуры, полюбовался отражением в зеркальце и поднял голову.

– Ну и как я вам в новом обличье?

Корнилов вдруг закашлялся, выплюнул чай.

– Ты… Слышь, это точно ты? Ну, который…

– Я. А что, сильно постарел?

– Ребята! Это же…

– Хватит восторгов, – отмахнулся Макс. – Давайте лучше взглянем на то, за что мы все рисковали жизнями. Страшно хочется увидеть штуку, имеющую высшую юридическую силу.

Томский кивнул, расстегнул молнию комбинезона и вытащил книгу. Все встали. Бумага с шуршанием упала на землю. В свете костра блеснул серебряный герб. Томский провел пальцами по красной обложке основного документа страны, которая прекратила свое существование двадцать лет назад, и бережно развернул главный экземпляр Конституции Российской Федерации. Гробовую тишину нарушало только потрескивание костра. Столпившиеся вокруг Толика люди готовы были увидеть все что угодно, кроме того, что увидели. Вместо белых страниц с черными буквами внутри книги желтели пергаментные листы с обтрепанными, потемневшими краями. Витиеватые литеры были темно-багровыми, как кровь в лунном свете.

На первый взгляд они казались знакомыми, но как только Томский попытался прочесть текст, буквы задрожали, задвигались и перемешались, превращая слова и предложения в абракадабру.

Толик закрыл глаза, рассчитывая на то, что стал жертвой остаточного эффекта, вызванного прививкой кремлевской биомассой. Через пару секунд он вновь посмотрел в книгу. Теперь страницы стали черными, как уголь, а буквы – золотыми. Они мерцали так, словно дышали.

– Тебе не понять, вам не понять, – прошуршал тихий, как шелест ветра в траве, голос. – Не понять. Вы не готовы…

Томский захлопнул книгу. Голос стих. Толик присел на корточки и принялся заворачивать таинственный манускрипт в бумагу. Мысли поначалу путались, но вскоре из длинной их вереницы выделилась одна, и звучала она как вопрос: на чем клялись и кому присягали все эти долгие годы те, что называли себя гарантами Конституции?

Послесловие автора

Не устаю удивляться тому, насколько широк и многогранен, несмотря на всю его замкнутость, мир, созданный Дмитрием Глуховским. Казалось бы, авторы «Вселенной Метро 2033» уже описали все, что можно описать, побывали в самых далеких уголках московской подземки и давно ответили на вопрос «Есть ли жизнь за МКАДом?».

Но вот загвоздка! Чем больше тайн Метро мы раскрываем, тем больше их маячит на горизонте.

Секретов не становится меньше, как и вопросов, задаваемых нашими читателями.

Лично меня всегда интересовал Кремль, подвергшийся в момент Катаклизма биологической атаке.

В чем тайна звезд на его башнях, насколько разумна биомасса, безраздельно властвующая на прокаженной территории?

Не менее интригующим кажется мне и влияние, которое оказывают на жизнь Метро Невидимые Наблюдатели.

Вот и мелькнула шальная мыслишка связать эти две тайны воедино, поразмышлять над тем, так ли опасно первое и так ли безобидно второе.

На этот раз, дорогие мои, я предлагаю вам совершить восхождение на Эверест, именуемый Кремлем. Само собой, в сопровождении моих любимых героев, которым вечно не сидится на месте.

Анатолий Томский и Николай Носов, Юрий Корнилов и Макс Добровольский, как и всегда, пройдут через огонь, воду, медные трубы и мрачные подземелья, чтобы достигнуть новой цели. Опять доказать нам, что настоящая дружба и стремление сделать жизнь лучше способны осветить любой мрак и перевернуть с ног на голову кажущийся непреложным постулат «Выхода нет».

Пусть все это звучит и слишком наивно, и чересчур помпезно, но разве не эти понятия вращали и вращают Землю?

Я уверен в этом и постараюсь убедить в этом вас, дорогие читатели.

Вечно ваш

Сергей Антонов