Мария Владимировна Воронова

У тебя есть я

© Воронова М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Маргарита не могла понять до конца, что мужа больше нет и никогда не будет. Он погиб у нее на глазах, но все равно, просыпаясь одна каждое утро, она пыталась услышать рядом его ровное дыхание.

Проходило, наверное, несколько минут, прежде чем она понимала, что дома одна и муж никогда сюда не вернется. Маргарита быстро вставала, стелила постель и бежала готовить завтрак: овсянка, круассан и кофе. Завтрак всегда был одинаковым.

В то утро Маргарита как раз сделала большую порцию слоеного теста и забила морозилку этими пижонскими булочками, которые так любил муж, и довольно странно было думать, что вечером он погиб, сама она провела неделю в больнице, а круассаны мирно ждали своего часа, и ничего с ними не произошло.

И Маргарита их ела, потому что они были из прошлой, счастливой, жизни.

И овсянку варила по той же причине.

После завтрака начинался пустой и бессмысленный день, когда идти некуда и не к кому, да и заняться особенно нечем. Маргарита убирала квартиру, готовила обед, все, как при муже, но времени, которого раньше всегда не хватало, вдруг сделалось неправдоподобно много.

Никто не звонил и не писал ей: друзья и родственники исполнили свой долг, помогли, побывали и у мужа на похоронах, и у нее в больнице, теперь она должна сама обращаться к ним за поддержкой и сочувствием. Но Маргарита не хотела никого обременять, зная, что люди не любят горя.

Она сходила бы в зал, но боялась, что ее сочтут бездушной, или, как говорила мама, «черствой», если она встанет на беговую дорожку так скоро после смерти мужа.

Какое слово – «черствая»… От безделья Маргарита начинала мысленно катать это словечко, как гоняют леденец во рту. Что оно значит? Синонимы, антонимы какие у него? Черствый – мягкий? Нет, это твердый – мягкий, а черствый какой? Сдобный?

И Маргарита поднимала голову, чтобы спросить мужа, и только через несколько секунд вспоминала, что его больше нет.

При выписке из больницы ей дали визитку психолога, и Маргарита думала, что надо бы сходить, но тут же возражала себе, что она не сумасшедшая, так зачем отнимать время у занятого человека? Ни один психолог, даже самый лучший, не вернет ей мужа, а с горем она когда-нибудь справится. Или нет, но это уже не важно.

Странно, но самой крепкой нитью, связывающей Маргариту с миром, оказались полицейские, расследующие дело о взрыве. И то они стали беспокоить ее все реже и реже, наверное, окончательно сняли все подозрения. Поняли, что такая не приспособленная к жизни особа, даже если и хотела избавиться от мужа, не в состоянии смастерить взрывное устройство или заказать его в интернете, и утратили к ней всякий интерес.

Маргарита выставила сигналы телефона на максимальную громкость, и часто проверяла его, но не было ни пропущенных звонков, ни сообщений. Ее будто выкинуло из потока жизни…

* * *

Если бы перед Мстиславом Зиганшиным вдруг появился волшебник или, на худой конец, золотая рыбка с вопросом: «Чего тебе надобно, старче?» – он без малейших колебаний ответил бы: «Спать». Ни на секунду бы не задумался.

Раньше, особенно в молодости, он легко переносил дежурства в авральном режиме и считал себя стойким к бессоннице человеком. Но тогда у него не было маленьких детей.

Фрида предлагала ему ночевать отдельно, в гостиной, например, или у Льва Абрамовича, все-таки муж один кормит семь ртов и имеет право на полноценный отдых, и Зиганшин в принципе был с ней согласен, но покинуть супружеское ложе в самый ответственный момент… Нет, он не слабак и не предатель!

Вот и ходил как зомби, каждую свободную минутку используя на то, чтобы вздремнуть, и, наверное, незаметно для себя перешел на какой-то новый уровень, потому что мог теперь выключиться из любого положения.

Как голодающий с тоской вспоминает о блюдах, которые когда-то мог съесть, но не захотел, так и Зиганшин сокрушался о зря растраченных часах. Как можно было быть такими идиотами, чтобы по полночи смотреть сериалы или, того хуже, лежать и пялиться в потолок, размышляя о всякой ерунде? Непростительная расточительность! Зиганшин чувствовал, что еще чуть-чуть, и секс тоже покажется ему преступной тратой времени, отведенного на сон.



Разобравшись со срочными делами, Зиганшин вернулся к себе в кабинет и сел якобы за компьютер, а на самом деле немножко подремать. Голова плыла, и требовалось дать себе несколько минут быстрого «волчьего» сна, чтобы снова мыслить ясно.

Откинувшись на пружинящую спинку офисного кресла, он закрыл глаза и почти отключился, как вдруг услышал громкий стук в дверь, которая сразу же широко отворилась.

В кабинет стремительно вошла очень полная и очень накрашенная женщина в сером сарафане и яркой шелковой кофточке.

– Здрасте! – сказала она, с грохотом потянув для себя стул. – Наконец-то я до вас добралась!

– Звучит зловеще, – пробормотал Зиганшин.

Посетительница энергично протянула ему руку. Мстислав Юрьевич пожал, отметив, что у гостьи, несмотря на полноту, изящное запястье и тонкая кисть.

Вообще она, наверное, была бы довольно миловидной, если б не тонны жира и косметики.

Женщина села напротив и заговорила:

– Ну вот, наконец-то познакомились лично! А то все по телефону да по бумажкам дела ведем, а ни я вас на улице не узнаю, ни вы меня!

– Теперь-то узнаю, не беспокойтесь. А с кем имею честь?..

– А, точно, точно! Я ж не представилась! Анжелика Станиславовна Ямпольская, новый следователь из комитета.

«Ох ты ж!» – подумал Зиганшин.

– Можно просто Анжела, – улыбнулась Анжелика Станиславовна, – имечко так себе, ну да ты меня понимаешь, Мстислав Юрьевич.

Он хотел заметить, что не переходил на «ты», но не смог вклиниться в ее напористую речь.

– А я к тебе с претензией, – продолжала Ямпольская, – что у тебя опера квелые такие? Еле шевелятся!

– Нормальные опера.

– Да ну где там! А дело-то такое, что шуршать надо будь здоров!

Зиганшин нахмурился. Он понял, о каком деле говорит Ямпольская.

– Ой, я тебя умоляю! Убери мнение с лица! Ничего не получается, когда ничего не делаешь, а когда что-то делаешь, что-нибудь обязательно да получается.

– И ведь не возразишь.

– Ну а то! В общем, давай, родной, накрути своих, пусть работают, и сам подключайся! Не сиди, а мысли! Я слышала, «чайник» варит у тебя.

– Устаревшие сведения, – буркнул Зиганшин, которому, несмотря на злость и изумление, все же трудно было удержать глаза открытыми.

– Что так?

– Ничего. Я вас услышал. – Зиганшин считал, что эта фраза оскорбительна для любого человека, но посетительнице все было нипочем.

– Ну вот и давай, вникни! Посмотри свежим глазом, может, мы что-то пропустили. – Анжелика Станиславовна поднялась. – Поднажми, родимый!

– Да вы что, дамочка, какой я вам родимый, – сказал Зиганшин в спину Ямпольской.

Она точно его слышала, но виду не подала.

Кристина Кабони



Таинственный язык мёда

Зиганшин вышел вслед за ней в коридор и проводил взглядом шарообразную фигуру. Надев шубу, которую зачем-то оставляла у дежурного, Анжелика Станиславовна из шара превратилась в эллипсоид, или, вернее сказать, геоид, и, подумав так, Зиганшин обрадовался, что кое-какие школьные знания еще держатся в голове.

Cristina Caboni

– Что это сейчас вообще такое было? – спросил он у начальника отдела, как раз вышедшего из туалета.

La Custodie del Miele e Delle Api

Начальник взял его за локоть и провел к себе:



– Я сам обалдел, – сказал он задумчиво, – врывается вдруг такое туловище с лицом, и начинает с места в карьер права качать. Но как только вник, сразу ее к тебе отправил.

© Cristina Caboni, 2015

– Спасибо, товарищ полковник.

© ООО «Издательство АСТ», 2020

– Не за что.

* * *

– Откуда она вообще взялась?

– Вынырнула из трясины декретов, – хмыкнул начальник. – Следственный комитет уже воет от нее. Сам знаешь, там люди все интеллигентные, тонкие подобрались, и вдруг такое. Беспардонность, говорят, ее второе имя.

– Да у нее и первое-то не ахти, – улыбнулся Зиганшин.

Пчела опустилась На розы бутон, Слегка подкрепилась И вспорхнула вон. И вот для счастья одного Не нужно, в целом, ничего. Трилусса
– Ежу понятно, что это никакой не работник. Всю жизнь просидела следователем в жуткой глухомани, и то либо в декрете, либо на больничном с детьми. Представляешь, какая это была головная боль для руководства?

– Да ужас. Работника нет, а ставка занята, и никого на нее не возьмешь, хоть ты умри.

Посвящаю эту книгу моему мужу Роберто и сыну Давиде. Потому что у них большие сердца и они способны разглядеть великолепие пчел.
– В общем, никто бы ее никуда не взял, но у нее муж какая-то шишка. Вот эта Анжелика Станиславовна и наглеет. Ничтожный следователь, даже не по важным делам, а в любые кабинеты вламывается – как к себе домой. Детей навоспитывалась, теперь вот решила проявить себя на ниве профессионализма. Дело о взрыве хапнула, хотя, конечно, никто особо не возражал.

– Ну да, кому охота на себя лишний глухарь вешать…

Золотые пчелы ищут мед. Где найдут его? В синеве, что над бутоном розмарина. Федерико Гарсия Лорка
– Короче, амбиций там выше крыши, так что она из вас душу вынет, а раскрытие обеспечит. Дело-то резонансное.



– Да пусть старшие братья надрываются. Взрыв же, не хухры-мухры.

Пролог

Начальник покачал головой и взглянул на Зиганшина с ленинской хитринкой:

Ветер, пропитанный солью и влагой, поднимается над морским побережьем, навевая воспоминания. Маргарита Сенес открывает глаза и устремляет свой взор в яркую синеву неба.

– Старшие братья пусть как хотят, а тебе громкое раскрытие совсем не помешало бы. Я иду на повышение и буду тебя рекомендовать на свое место.

Она устала.

– Спасибо, товарищ полковник.

Уже несколько месяцев дышать все труднее, и сердце бьется все чаще.



– Уже почти, – бормочет она, устремляя взгляд к горизонту.

И улыбается.

Зиганшин думал, что неожиданная новость лишит его сна, но ошибся. Вернувшись от начальника, он первым делом покемарил десять минут, и только потом стал думать о будущем.

Маргарита медленно садится, юбка легко скользит по ступенькам. Ткань белая, потому что пчелы любят светлые, солнечные цвета. Рука, когда-то крепкая и волевая, сжимает соломенную шляпу с сеточкой. Уже много лет она не надевает эту шляпу, но всегда носит с собой.

Повышение – это, конечно, хорошо, только вряд ли реалистично. Сейчас помашут перед носом перспективой, как морковкой перед ослом, чтобы вызвать в нем всплеск активности, а потом пришлют кого-нибудь со стороны. Дело известное.

Ее пчелы покладистые, и она терпеливо и спокойно трудится, собирая только излишки, которые не забирает себе улей. Пчелы знают это – они с ней пришли к согласию. Договор, который они заключили, теряется где-то в прошлом, когда она была еще девочкой.

Трудись, заслуживай, а мы тебя прокатим.

Новая хранительница.

Нежное жужжание окутывает ее и расслабляет. Словно мелодия, которая становится то громче, то тише. Вода из источника порой вторит этому звучанию, нашептывая ей истории былых времен.

«А вы любите меня таким, какой я есть, – усмехнулся Зиганшин, потягиваясь в офисном кресле, – вот женщины же обижаются, когда им говорят, что женишься, если они научатся хорошо готовить, убираться и покажут чудеса в постели. Ну да, от такого заявления сразу по морде схлопочешь, если женщина нормальная. А сам должен терпеть и выслуживаться, раскрывать все подряд, пусть всем и так ясно, что я с новыми обязанностями прекрасно справлюсь. Хотя… Куда мне теперь с таким выводком покорять карьерные вершины? Все же это было опрометчивое решение – усыновить троих детей. Альтман, зараза, подловила нас, когда мы еще не способны были мыслить здраво… А теперь все. Обратно, как говорится, не засунешь».

Она поднимается на ноги.

Теперь дыхание стало ровнее, и кажется, будто на сердце полегчало.



– Пойдем, – шепчет она и возвращается к обрыву, который оберегает пчел от бушующих мистралей[1]. Затем бросает взгляд на пчел, следя за полетом рабочих особей, что с пыльцой направляются к улью. Она улыбается, и ее взор скользит по лесной чаще, которая тянется вдоль горизонта.

Зиганшин вскочил от первого звонка будильника, как мог тихо вышел из комнаты, чтобы не потревожить Фриду и угомонившихся только к рассвету малышей, в одних трусах выбежал во двор и быстро растерся снегом, чтобы проснуться.

А вот и оно. Ей удается разглядеть его вдали. Тысячелетнее дерево – олива, вырисованная слепящим солнцем и ночной сверкающей луной. Древняя царица в окружении своего двора из изумрудного мха. Ее корни уходят в глубь самых чистых вод, а могучие ветви словно ласкают небо. Маргарита протягивает руку, будто хочет прикоснуться к ним.

Немножко постоял на крыльце, вдыхая колючий морозный воздух.

Всего лишь миг. Она разворачивается к тропинке и радостно ступает по ней.

– Шесть утра, – вздохнул он, – скотина не доена, баба не мята.

– Спускаться всегда легче, – тихо произносит она.

Больше всего на свете хотелось вернуться в кровать, обнять Фриду, почувствовать ее уютное родное тепло, а потом… Нет, пожалуй, все-таки уснуть. Просто уткнуться носом в затылок жены и спать.

Остается сделать всего одно дело. Теперь она готова, уже можно, она чует сердцем. Это ее долг. Чтобы оставить свой след и помочь сделать то же самое другим женщинам.

Зиганшин протяжно зевнул и вернулся в дом. Стуча хвостом, подбежала Найда, он запустил руки в ее густую шерсть и потерся щекой о холодный мокрый нос. Это были минуты, принадлежащие только человеку и собаке.

Эта мысль сопровождает ее по пути домой и потом, когда она пишет письмо, закрывает его и оставляет на кружевной скатерти. Рядом с бумажным конвертом стоит фарфоровое блюдо, на нем лежат жемчужные соты, источая благоухание воска и весеннего меда.

Далеко в прошлом остались неспешные сборы на службу, тщательное и приятное бритье, долгий утренний кофеек и плотный завтрак. На эти удовольствия уходил целый час, а то и полтора – непростительная расточительность. Теперь Зиганшин брился и завтракал за рулем, в те минуты, когда это позволяла дорожная ситуация. Пришлось даже купить электробритву, хотя Мстислав Юрьевич презирал мужиков, пользующихся этим прибором, и в свое время клялся, что сам ни за что делать этого не станет. Ох, не зря мама предупреждала его никогда не зарекаться…

От всех утренних удовольствий пришлось отказаться, кроме одного – общения с Найдой. Она была крупная овчарка, не злая, но все же воспитанная как служебная собака, а не как болонка, и Зиганшин немного опасался оставлять ее наедине с Фридой и малышами. Он на девяносто девять и девяносто девять сотых процента был уверен, что Найда не станет проявлять агрессию, но одна сотая так его пугала, что он стал на день отводить обеих собак ко Льву Абрамовичу. «Дедушка старый, ему все равно», – неизменно говорил тот, принимая Найду с Пусиком. Собаки хорошо к нему относились, но для Найды настоящим хозяином оставался Зиганшин, и он считал, что каждый день должен напоминать ей, что любит ее ничуть не меньше, чем когда в доме не было никого, кроме человека и его собаки.

1

Этот самый Пусик, молодой вельш-корги, был взят специально для племянников, считался детской собакой и Зиганшина не слишком уважал.

Розмариновый мед (Rosmarinus officinalis)

Зиганшин отвечал ему тем же, свою искреннюю любовь и уважение отдавая Найде.

Тонкий, ароматный и мягкий.

– Ты моя хорошая, моя радость, – приговаривал он, чесал Найду за ухом и потихоньку от самого себя дал ей кусочек сахару. Делать это, конечно, было не нужно, потому что собака в последнее время заметно потолстела, но как иначе выразить свои чувства…

Это мед пробуждения и чистоты, он дарует смелость перемен. Напоминает аромат синих цветов, из которых рожден.

Вдруг он увидел девочку, неподвижно стоящую в дверях кухни. Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить, что эта малышка в пижаме с зайчиками и спутанными со сна прекрасными золотистыми волосами – его приемная дочь Света.

Почти белый, кремообразный.



Вот так, две девочки Светы в одной семье, и обе слишком большие, чтобы называть одну из них как-то иначе.

Рассвело. Больше всего она любила именно рассвет, его цвета, тишину, запах. Таящееся в нем зарождение нового дня.

Под пристальным взглядом ребенка Зиганшину стало неуютно, и он быстро натянул джинсы и толстовку.

В жизни Анжелики Сенес было уже много рассветов. Одинаковых, но в то же время таких разных. Если испанские рассветы зажигали чистое небо, в них таились слезы, свобода и бесконечность, то северные – переливчатые, словно опал, – были холодны, рассудительны и серьезны. А чуть южнее, в Греции, заря появлялась неожиданно и искрилась, как фейерверк.

– Ты что не спишь? Попить хочешь?

Но был и другой рассвет – из ее воспоминаний. Хрустальный. В его бесконечной синеве отражалась ее душа.

Не дожидаясь ответа, он налил воды в чашку и дал ей. Девочка послушно попила, глядя на него не со страхом, а как-то завороженно. Зиганшину стало совсем не по себе. Он не знал, что сказать этому ребенку.

Она ловко выпрыгнула из фургона, в глазах виднелись следы бессонной ночи. Рука сжимала небольшую металлическую стамеску, которая прекрасно ложилась ей в ладонь, повторяя все ее мельчайшие изгибы. Гладкая рукоятка, с тонким наконечником, но достаточно прочная, чтобы приподнять рамку, полную меда. Она была словно продолжением руки.

– А можно погладить собачку? – вдруг спросила Света шепотом.

В те моменты, когда Анжелике хотелось пожалеть себя, ей нравилось представлять, что этот предмет олицетворяет ее саму. Соорудил его Мигель Лопес, управляющий одной из пасек в Испании, где она провела свои первые годы вдали от дома. В этом поместье под синим небом на красных холмах выращивали серебристый розмарин. Тогда Анжелика была не словоохотлива, и это особенно ценил старый пасечник. Может быть, именно поэтому он стал таскать ее за собой, когда ездил на пасеки или бродил пешком в поиске новых мест для ульев.

Он хотел разрешить, а потом вдруг представил, как маленькая детская ручка исчезает в Найдиной пасти, и так испугался, что быстро притянул к себе собаку.

Мигель сразу понял, что она говорит на языке пчел. Невероятная редкость. В жизни он ни разу не видел никого, похожего на Анжелику Сенес. В этой девочке было что-то особенное. Из былых времен.

– Лучше не надо, – сказал он хрипло, – лучше не подходи к ней.

Он тайком наблюдал за Анжеликой и обнаружил, что она не просто умела говорить с пчелами, она пела. Она им пела. Пока чистый девичий голосок парил над синим цветочным полем, Мигель чувствовал, что сердце его бьется быстрее. Эти переживания воскресили в его памяти давно дремавшие воспоминания. И поскольку он не мог поделиться с ней своей мудростью, ведь Анжелика знала о пчелах больше, чем кто бы то ни было, он решил соорудить для нее что-нибудь особенное, то, чего у нее не было: пасечную стамеску.

Девочка молча смотрела на него.

Это он умел, как никто другой.

Он смастерил стамеску из подковы, потихоньку разгибая ее. Внешне хрупкая, легкая, специально подогнанная под маленькую руку. Женскую руку.

– Иди поспи еще, Светик, – Зиганшин растянул губы в улыбке, понимая, что никого этим не обманывает, – успеешь еще вставать в такую дикую рань, уж об этом жизнь позаботится.

Он хотел обнять девочку, но она отпрянула и побежала вверх по лестнице.

C того самого момента Анжелика не расставалась с подарком. И в тот раз, когда она подходила к розмариновому полю, стамеска была при ней. Единственное, что ей нужно, чтобы проверить улей.



Поместье раскинулось, насколько хватит глаз, и его окружало зеленое и синее море. Тонкие листочки саженцев, покрытые росой, отражали неуверенный утренний свет, а легкий ветерок разносил их терпкий аромат.

Зиганшин выехал с тягостным чувством. Погладить собачку, надо же! Все же как крепко сидит в детях эта потребность гладить, обнимать, любить… Самого Зиганшина в детстве тоже было не оторвать от злых собак и помойных кошек, тоже была какая-то неистребимая тяга коннектиться с живыми существами. Ребенком он любил мир, и мир долго отвечал ему тем же, а вот к этой девочке повернулся спиной.

Розмарин. Из нектара его цветков получается светлый мед, почти белый, который быстро и нежно застывает. Ароматный, сладкий и густой. Ее любимый.

Близнецы только появились на свет, они не знают, что их биологическая мать умерла, и будут считать настоящими родителями их с Фридой. Потом можно рассказать, что они приемные, а можно не рассказывать, это не так уж важно, настоящей боли от потери матери они не узнают. А Света – совсем другое дело. Ей пять лет, уже сознательный возраст. Каково это – узнать, что мать умерла, и в одночасье оказаться среди незнакомых людей, которых теперь следует считать родителями?

Над полем поднималась дымка, молочно-белое облако уже слегка рассеивалось. Громадный неаполитанский мастиф шоколадного цвета остался ждать в фургоне, который много лет служил ей домом. Своими темными глазами мастиф неусыпно наблюдал за каждым движением хозяйки, и, когда та жестом позвала его, огромный пес помчался ей навстречу.

– Иди сюда, Лоренцо, уже пора, – сказала она ему и потрепала по голове.

Зиганшин нахмурился, не в силах представить себе состояние души девочки. Вдруг они с Фридой совершили ошибку и надо было усыновить только близнецов, а Свету отдать каким-нибудь родственникам, которых она знает? Троих детей трудно поднимать, это да, не всякий способен, а одну прелестную девочку почему бы не взять в семью? Света красивый и спокойный ребенок, она хорошо воспитана, не стала бы обузой и видела бы вокруг родные лица, а не его угрюмую физиономию.

Спускаясь по тропинке, она решила, что начнет оттуда. Время от времени Анжелика оглядывалась, подмечая каждую деталь, и принюхивалась, ведь именно воздух может многое рассказать. Пока собственными глазами не увидишь ульи, нельзя сказать, что не так с пчелами господина Франсуа Дюпона, который вызвал ее неделю назад.

А с другой стороны, если родственники не готовы взять всех троих, то и одного им доверять опасно.

Это и было делом ее жизни: пчельница на выезде.

Впрочем, что теперь размышлять, дело сделано. Надо думать, как девочке помочь.

Она знала пчел, их жужжание было для нее самой виртуозной музыкой. Их язык она чувствовала очень тонко, он был соткан из запахов, звуков и ощущений. Она устраняла проблемы, возникающие в ульях, и уезжала.

Но Зиганшин этого не знал, потому что никак не мог представить себя на ее месте.

Хранительница. Последняя хранительница пчел. Она хранила это древнее искусство, которое передавалось от женщины к женщине.

В пять лет смерть открывалась ему мертвым кротом, бархатистым черным тельцем, неподвижно лежащим среди цветов, и жутким черепом с молнией в глазу на жестяной, чуть тронутой ржавчиной табличке: «Не влезай – убьет», привинченной к столбу линии электропередач. Табличка тоже явилась ему летом, в ясный солнечный день, небо было голубым и ярким, сияло солнце, вокруг цвели иван-чай и лютики, желтые, как солнце. На краю поля росла старая яблоня, в изумрудной листве светились плоды, и почему-то страшный череп с веселым оскалом и пустыми глазницами показался маленькому Мите вполне логичным и необходимым среди всей этой красоты.

И вот Анжелика обнаружила пчелиный коридор. Как обычно, мысли вмиг улетучивались, стоило ей попасть в этот мир, ее мир. Все остальное просто переставало существовать. Пчелы жужжали и стремглав летали туда-сюда. Она проследила за их движением и увидела ульи. Они располагались вдоль кромки поля, вдали от всех ветров. Хорошо, наконец-то верное решение! Ничто так сильно не могло навредить улью, как беспощадный порывистый ветер. Это был тот самый регион Франции, где мистраль мог вырвать дерево с корнем.

Она подошла поближе, пристально исследуя каждую деталь. Когда взгляд упал на выстроенные в ряд, совершенно одинаковые синие ящики, она нахмурилась.

Но все это была лишь сказка, пусть и страшная. До его взрослых лет смерть махала своей косой где-то вдалеке, и он о ней почти не думал. А уж в пять лет родители точно казались ему бессмертными богами, которые всегда будут рядом!

– На всей пасеке нет ни одного отличительного знака, даже маленького рисунка. Тут, наверное, сумасшедшее блуждание пчел, – бормотала она, скрупулезно все изучая, и покачала головой. – Как, по мнению господина Дюпона, пчелы должны тут ориентироваться? По номеру улья? – обратилась она к Лоренцо, который семенил за хозяйкой. – Достаточно ведь любого значка, никто не просит его рисовать здесь Сикстинскую капеллу! – покачав головой, произнесла Анжелика.

Нет, он не знал, чем помочь этой девочке. Оставалось только надеяться, что женщины лучше разбираются в таких вещах, да и вообще ладят с детьми тоже лучше. Фрида сможет утешить Свету, а он мужик, что возьмешь? Его задача – обеспечивать свою семью, чем он и займется.

Она пробралась сквозь ветви, подошла к ульям с тыльной стороны и краем глаза заметила, что пес свернулся клубочком под кустом. Анжелика улыбнулась. Все как обычно: сначала он рядом, но стоит начать открывать улей, он тут же мчится в укрытие.

Как раз открылся ровный и прямой участок дороги, и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, Зиганшин глотнул кофе из термокружки, хорошо откусил от половинки батона (для экономии времени он теперь не делал себе даже бутерброд) и стал думать о деле, раскрытие которого якобы сулило ему повышение по службе.

– И это пес-пасечник, ну как не стыдно? – улыбаясь, упрекала она.



Приподняв улей, она просунула стамеску между ящиком и крышкой. Легким движением руки подняла крышку и дождалась, пока выберутся пчелы. Они поползли по ее пальцам, и она их внимательно рассмотрела. Блестящие и толстенькие. Они были великолепны в своих золотисто-желтых с охрой шубках. Продолжая крепко сжимать стамеску обеими руками, Анжелика полностью открыла ящик.

Две недели назад в доме, не так давно построенном на территории их отдела, раздался взрыв. Погиб один человек, двое получили травмы разной степени тяжести.

И запела. Чистые и прозрачные слова того напева лились над полем. Она закрыла глаза. Звуки рождались внутри и струились из ее губ. Она языком ощущала нежность и ритм этой мелодии. Чувствовала, как поток льется из ее сердца, потом сквозь кончики пальцев, куда-то вдаль. Она пела и пела, пока не услышала задорное жужжание и ей не почудилось, будто она летит вместе с пчелами.

Одна из них, хозяйка квартиры, до сих пор находилась в крайне тяжелом состоянии, и врачи давали пессимистические прогнозы, а вторая, гостья по имени Маргарита Павловна Рогачева, отделалась легкой контузией, и дала подробные показания.

Ее сердце бешено колотилось. Она ощутила жар, который шел изнутри улья, словно руки коснулся приятный бодрящий поток воздуха. Очень осторожно она отложила крышку в сторону, плотно прижав нижнюю губу к зубам, сосредоточенная и молчаливая. Спустя мгновение она выдохнула и снова запела.

Около восьми часов вечера в дверь позвонили. Хозяйка решила, что это муж, и отправилась открывать, но через несколько минут вернулась в гостиную, держа в руках пакет. Это оказался «пузырный занос» от бывшего аспиранта мужа из Краснодарского края, благодарного и признательного парня, который при каждой оказии присылает научному руководителю виноградную чачу производства своего дедушки. Напиток волшебный, в магазине такой не купишь.

Гнездо вроде бы в порядке, хотя и переполнено растерянными пчелами, которые из-за блуждания забились в первый же улей в ряду, а теперь заползали одна на другую, удивленные неясным вторжением. Линии в рамках превосходные. Густой аромат жемчужного воска и меда разлит в воздухе вместе с дымом, оставшимся от прежних посетителей ульев и уже въевшимся в дерево.

Оксана Максимовна, так звали хозяйку, очень обрадовалась неожиданному подарку и сказала, что это просто здорово – получить нежданный привет от Алеши Седова именно сейчас, когда у нее такие приятные гости. Теперь она может угостить их чем-то исключительным, таким, что они никогда и нигде и ни за какие деньги не попробуют.

Она осторожно приподняла первые рамки, оценивая собранные в них запасы, и затем добралась до гнезда. Рамка, которую она выбрала, была тяжелой, пчелы-кормилицы ползали по вощинам с личинками. Молодые пчелки, покрытые нежным пушком, пробравшись сквозь тонкий слой воска, который закупоривал похожие на люльки соты, медленно выбирались наружу. Их тут же встречали пчелы-кормилицы, лаская усиками и лапками. Крылышки молодых пчел впервые раскрывались.

Прежде чем открыть пакет, Оксана Максимовна позвонила мужу, который отсутствовал дома, рассказала про подарок и позлорадствовала, что сейчас будет с гостями вкушать чудесный нектар, пока он «там сидит», а поскольку чача очень уж хороша, то, может, он даже понюхать не успеет.

В этом мгновении было что-то магическое. Рождение новой жизни всегда было особенным событием. Анжелика заворожено наблюдала за ними, ей казалась, что она видит и чувствует то, что видят и чувствуют они.

И муж действительно не успел. Когда стали открывать пакет, сработало взрывное устройство. Гость, Константин Иванович Рогачев, погиб на месте, Оксана Максимовна Дымшиц получила тяжелые травмы, а Маргариту Павловну, жену погибшего, спасло только то, что хозяйка попросила ее принести из кухни что-нибудь для закуски, пока она достает рюмки.

Взгляд следил за круговыми движениями рабочих пчел. Возвращаясь в улей, они своим танцем показывали подругам местонахождение медоносов, а остальные пчелы собирали упавшие крупинки пыльцы или всасывали капли нектара и переносили их в соты.

Женщина вышла из гостиной за едой, а вернулась уже на место преступления.

Пчелы были замечательно организованы, у каждой было свое, хорошо знакомое ей дело. Каждая прекрасно знала свое место в этом мире.

Погибший Рогачев был довольно заметной фигурой в российской культурной жизни. Известный литературовед, он, помимо научных изысканий, занимался еще и публицистикой, писал критические статьи, издал несколько книг о творчестве русских классиков, но сфера его интересов вся находилась в культурном поле. Он хоть и придерживался либеральных взглядов, но ярым политиком не являлся, каких-то острых высказываний себе не позволял и великодержавным шовинистом, равно как и апологетом православия, точно не был, так что вроде как и нечем было ему привлечь к себе интерес террористических организаций.

Вдруг одна мысль сжала Анжелике горло. Она прикрыла веки, затем глубоко вздохнула и прогнала ее от себя. Анжелика сосредоточилась на пчелином домике, приподняла следующую рамку, затем еще одну, пока не дошла до последней. Она работала осторожно, окутанная резвым жужжанием пчел, в тени крупных кустов ладанника, окаймляющих розмариновое поле. Мир вокруг нее уже пробудился. К пчелам присоединились щеглы с их звонкими трелями, белые бабочки… как их называют? Капустницы, вспомнила она, наблюдая их полет. А вот одна догнала другую прямо на цветке.

Только по всему выходило, что Рогачев погиб случайно, а преступление планировалось против хозяина, Давида Ильича Дымшица, который на роль жертвы террористов годился еще меньше.

Чем больше она смотрела, тем больше открывалось взору. Любуясь этой вселенной, сотканной из звуков, красочных насекомых и похищенного времени, она словно проникала в какое-то параллельное измерение, где, погрузившись в созерцание, можно заблудиться или замедлить шаг, просто наслаждаясь тем, как луч солнца касается твоей кожи. Просто потому, что тебе так захотелось, без особых на то причин.

Для Анжелики это был миг полной свободы, когда она могла быть собой. Миг, который переполнял ее радостью. Всего одно мгновение, но оно совершенно.

Кто мог ополчиться на скромнейшего, тишайшего профессора, заведующего кафедрой русской литературы? Какие-нибудь филологи-радикалы, требующие жи-ши писать через Ы? Или, наоборот, ультра-консерваторы, возмущенные тем, что кофе теперь допускается склонять в среднем роде?

Таков был мир пчел.

Зиганшин усмехнулся. Раньше, до ввода ЕГЭ, вполне правдоподобной выглядела бы версия о мести абитуриента. Обещал профессор устроить в вуз и прокатил, так получи, фашист, гранату, причем в прямом смысле слова. Да, эта версия стала бы ведущей, тем более что лет тридцать назад действительно было совершено такое преступление. Тоже передали заведующему кафедрой бутылку коньяка со взрывным устройством, и тоже погиб случайный человек.

Но сейчас положение дел изменилось. Теперь профессора ничего не решают. Получил низкий балл, и все, пролетаешь, никакие взятки не помогут. С другой стороны, квартира Дымшица куплена явно не на профессорскую зарплату. Три комнаты, высокие потолки, престижный район. А жена – домохозяйка. Со студентов берет? Или диссертации за деньги пишет? Допустим, наваял опус какому-нибудь очень тупому аспиранту, деньги взял, а того на защите прокатили… Вариант, надо покопать в этом направлении.

«Лети, лети, царица цветов. Лети, лети, золотая пчела. Ты оберегаешь жизнь, ты оберегаешь то, что грядет…»

А терроризмом пусть занимаются представители другого ведомства, они именно за это деньги получают.

Закончив проверять первый улей, она была вполне удовлетворена. Ящик в отличном состоянии. Пчелы блестящие, задорно летают, нагруженные пыльцой и нектаром. Запасы обильные, и их более чем достаточно. Она не нашла ни одной причины, почему бы они страдали или плохо размножались. Настораживало лишь блуждание пчел. Пчеломатка была молодая, она правильно откладывала яйца в соты, отведенные для кладки. Полукругом их обнимали соты с медом, самка четко разграничивала разные виды сот и отделяла соты с кладкой от деревянной рамки.

Проехав поворот, Зиганшин откусил еще от батона и стал думать дальше.

Анжелика с осторожностью открыла один за другим все ящики, повторяя все те же движения, не спеша, сосредоточенно и внимательно все изучая. Закончила она ближе к обеду, дождалась, пока сидящие на ней пчелы улетят, и вместе с Лоренцо поднялась по тропинке. Остановилась у бака с водой для пчел. Лоренцо сунул морду внутрь и принялся лакать воду. Анжелика тоже решила освежиться. Вода стекала по коже, и, словно пчелы, в ее голове зароились мысли. Солнце уже припекало, скоро придется работать в шляпе.

И тогда картинка в ее голове обрела четкие формы: Маргарита, ее Яя, женщина, которая обучила ее этому пению, всегда носила с собой шляпу.

Хуже нет – разбираться в преступлении, когда даже не знаешь точно, кто именно должен был стать его жертвой.

Она на мгновение остановилась в задумчивости, посмотрела вдаль. И продолжила путь наверх.

Идея собраться у Дымшицев возникла стихийно. Утром Оксана Максимовна позвонила Маргарите Павловне с вопросом, как делать холодец.

Можно успеть осмотреть еще одну пасеку, подумала она спустя какое-то время, изучая местность. Чуть ниже, ближе к морю располагалась еще одна пчельня. Начать лучше оттуда.

Рогачева готовила если не как сам бог, то как его заместитель по кулинарным вопросам, к ней часто обращались за консультацией, так что интерес Оксаны не удивил женщину, и она пустилась в подробные объяснения. Оксана только вздыхала в трубке, а потом прервала урок, заявив, что неспособна на такие подвиги. «Зато ты отлично шьешь», – утешила Маргарита. Слово за слово, и из бездны забвения всплыли скатерти, которые сто лет как надо подрубить, и пара Маргаритиных юбок со сломанными «молниями». В результате женщины договорились, что вечером соберутся у Дымшицев. Маргарита приготовит что-нибудь вкусненькое, а Оксана сядет за швейную машинку, мужья как раз обсудят новый сборник статей, и в целом замечательно проведут время.

Забравшись в кабину фургона, она разложила свои инструменты и собралась в путь. Старый фургон закашлял, Анжелика прикрыла глаза и начала молиться. Снова повернув ключ, бросила взгляд на Пепиту, полосатую кошку, свернувшуюся клубочком на приборной панели, еще одного члена этой странной семьи.

Только человек предполагает, а бог располагает. Рогачевы прибыли к Дымшицам в назначенное время, но не успела Маргарита вручить хозяйке контейнеры с заготовками для ужина, как прибежала соседка сверху. У мужа случился сердечный приступ, и нужно помочь врачам спустить носилки. Давид Ильич отправился на помощь, а Константин Иванович остался с дамами, потому что еще один доброволец уже нашелся, а больше не требовалось.

– Держись крепче, радость моя.

Соседка металась: ей хотелось поехать с мужем в больницу, но нельзя было оставить двоих маленьких детей одних в квартире, и Давид Ильич любезно вызвался посидеть с ними, пока она не вернется, тем более врач сказал, что больница, в которую их направили, находится буквально через дорогу и часа за два женщина точно обернется.

Кошка лишь окинула ее безразличным взором, зевнула и закрыла глаза. Когда мотор со скрежетом завелся, Анжелика с облегчением выдохнула.

Дымшиц остался в квартире соседки с детьми, а внизу Оксана с Маргаритой, решив отложить ужин до возвращения хозяина, расчехлили швейную машину, а Константин Иванович погрузился в научные материалы, которые Дымшиц дал ему, уходя.

2

Мирная идиллическая картинка, будто со страниц старого английского романа.

Акациевый мед (Robinia)

И тут раздался звонок в дверь…

Из белых цветов с запахом ванили и ароматом свежей травы.

Как ни говори про правила личной безопасности, все же в целом люди остаются крайне беспечны. Мы типа филологи, приличные люди, живем в приличном доме, разве может с нами случиться что-то плохое?

Если закрыть глаза, кажется, будто видишь целое цветущее поле. Этот мед вызывает улыбки и дарует жизненные силы. У него тонкий и нежный вкус.

И если какой-то незнакомец звонит в дверь и протягивает непонятный пакет, заявляя, что это чача от Алеши Седова, разве может там оказаться что-то другое?

С мелкими кристаллами.

Почему никто не насторожился, что не было предварительного звонка от Алеши, или хотя бы человек, которого попросили передать божественную чачу, сам не позвонил заранее, не уточнил, будет ли кто-то дома?



Алеша Седов – хороший парень, значит, его именем не могут воспользоваться плохие люди, – идиотическая логика, доверчивость, стоившая жизни человеку, а если врачи не помогут, то и двоим!

Ранним утром Анжелика покинула имение господина Дюпона. Она дала ему некоторые указания и советы и получила вознаграждение за консультацию. Основной рекомендацией было нарисовать на ульях разноцветные отличительные знаки, чередуя любимые пчелами цвета: желтый, синий и зеленый – пчелы всегда возвращались в ульи, но очень важно было помочь им сориентироваться, особенно в такой продуваемой ветрами зоне, как эта. Анжелика уехала: задача выполнена. Но не чувствовала ни удовлетворения, ни радости, ни грусти. Совсем ничего. Ничего.

Ну ладно, Оксана Максимовна не сообразила, но сам Дымшиц? Профессор, а мозгов не хватило насторожиться! Родной муж, неужели нигде не екнуло, не трепыхнулось, чтобы перебить смеющуюся жену: «Ничего не трогай до моего возвращения!»

Она смотрела на движущиеся впереди нее автомобили, а перед глазами всплывали давние воспоминания.

Прошлой ночью ей опять приснилась Яя, женщина, которая вырастила ее как мать: та звала ее, и Анжелика бросалась к ней навстречу, но все никак не могла догнать. Яя хотела что-то сказать, она все время что-то повторяла. Но что?

Ладно, что теперь…

На мгновение она прикрыла глаза, а затем сконцентрировалась на дороге. Болезненное ощущение неудовлетворенности было еще таким резким, что она чувствовала эту боль физически. Абсурд! Она вздохнула. Ей это уже начинало порядком надоедать.

После взрыва Алешу Седова плотно взяли в оборот краснодарские оперативники. Перепуганный парень показал, что последний раз отправлял гонца с бутылкой для Давида Ильича три месяца назад. Он уже семь лет снабжает любимого профессора дедовской чачей – единственный алкогольный напиток, который Дымшиц употребляет с удовольствием. Жена его вообще полная трезвенница, пышных пьянок они не устраивают, живут скромно, так что бутылка обычно не успевает иссякнуть, как Алеша уже присылает следующую.

– Будь осторожна со снами в рассветные часы, – прошептала она, вспоминая слова матери. И снова вспомнилась Яя.

Он не является закадычным другом Давида Ильича, но во время учебы был вхож в дом, узнал уклад семьи и теперь с большой долей вероятности может предположить, что если бы Дымшиц в тот вечер был дома и без гостей, то открыл бы подарок в своем кабинете, чтобы спокойно наедине с собой посмаковать рюмочку. Оксана Максимовна точно пить с ним не стала бы.

– Пчелы – это стражницы цветов, доченька. Они мудрые и все-все про нас знают. Они нас питают, лечат, делятся своими знаниями. Нужно просто научиться их слышать. Не бойся их.

Парня немножко помотали, но, в самом деле, не идиот же он так подставляться! Кто мог воспользоваться его именем, бывший аспирант затруднился ответить. Пока он учился в аспирантуре, его знала вся кафедра и с нетерпением ждала дедушкиных посылок, а теперь он уже три года как дома, и в Питере все давно о нем забыли. Здесь же в курсе дела только те, кого он просил передать чачу. Это двоюродный брат, лучший друг и тетя Лариса. Они часто летают в Питер, но далеки от литературы, и профессора Дымшица знают только как адресата. Тем более Давид Ильич и Оксана Максимовна люди деликатные и всегда договаривались о встрече в удобном для посланца месте, а тетю Ларису Дымшиц вообще встречал в аэропорту и подвозил, куда ей надо. Дома у них бывал только двоюродный брат, который еще молодой, может и побегать.

– Да, Яя.

– Вот и умница. А теперь можешь запеть. Ты помнишь слова?

Оперативники проработали указанных лиц, включая шестидесятилетнюю тетю Ларису, только зацепиться оказалось не за что.

Анжелика поднимает глаза и кивает. Конечно, помнит. Они высечены у нее в памяти. Простые, ясные и светлые.

– Да, да. Лети, лети, царица…

В отчаянии допросили деда, но тут доподлинно установили только одно: свидетели не врали, чача действительно выше всяких похвал и похмелья после нее не бывает.

В остальном старик ничем не помог следствию. Внук просил продукт – он выдавал без всяких вопросов.

Все ее внимание сосредоточено на отрытом улье. На поляне, неподалеку от поля асфодели, выстроены в ряд десять пчелиных домиков. Цветы покачиваются на ветру, словно белоснежное покрывало, от которого тянется ввысь насыщенный аромат диких трав. Анжелика очарована ульями, она чувствует их тепло, запах, слышит их шум. Она знает, что сначала нужно понаблюдать, – это первое правило, которому ее научили. Ей не страшно. Но запах яда окутывает ее, словно предупреждает о чем-то. Он сладковатый, и хотя все сжимается внутри, нравится ей. Зимой она видела бушующее море, высокие темные волны, ревущие, вздымающиеся в белой пене. Завораживающее и одновременно пугающее зрелище. И сейчас перед ульем она ощущает нечто подобное. Она сглатывает, в горле пересохло, губы горят, но она не хочет останавливаться. Нужно просто быть внимательной и проявлять уважение. Она медленно снимает сетку с головы. Вот теперь между ней и пчелами нет ничего лишнего. Вновь взмывают ввысь слова из ее песни, нежные и изящные. К девичьему голоску присоединяется глубокий и напевный голос зрелой женщины, которая стоит рядом и подбадривает девочку.

Кажется, краснодарские коллеги хотели отличиться, показать класс питерским, потому что сработали быстро и красиво, жаль только, что впустую. По оперативной информации, собранной ими, у Алеши Седова не было причин убивать своего профессора, а у Дымшица и Рогачева не обнаружилось никаких дел в Краснодарском крае, ни настоящих, ни прошлых. Похоже, они даже отдыхать туда никогда не ездили.

И та грациозно протягивает ручку, прямо как учила Яя.

Искать нужно здесь, и первое, что необходимо, – найти истинную жертву.

– Теперь можешь дотронуться до сот.

По логике, все указывает на Дымшица. Взрывное устройство не подкладывают спонтанно, в состоянии сильного душевного волнения. Его надо или собрать самому, или купить, а этот товар не продается на каждом углу. Придется поискать, причем с риском, что поймают. Кроме того, у тебя всего одна попытка, поэтому надо хоть маленько изучить свою цель, чтобы в нее попасть. Что ж, если преступник узнал про Алешу Седова, то должен был выяснить и другие привычки Давида Ильича: на какой машине ездит, когда бывает дома…

Анжелика распахивает глаза. Золотая капля растекается по белому воску. Тут же слетаются пчелы, через секунду высасывают каплю, и она исчезает. Пчелы сразу улетают, оставляя необходимое девочке пространство.

Девочка легонько просовывает внутрь соты кончик указательного пальца и чувствует мягкий, теплый и ароматный воск. Мед обволакивает ее маленький пальчик. Она подносит палец ко рту и пробует на вкус. Сладкий и ароматный мед тает на языке. Анжелика улыбается и повторяет это движение снова, а затем позволяет меду стечь ей в ладонь словно в чашу.

Допустим, преступник выясняет, что профессор живет замкнуто, вечера проводит дома с женой, а перемещается на «мерседесе» красного цвета номер такой-то. Известно ему и о том, что Оксана Максимовна не пьет, и Дымшиц порой пропускает рюмочку-другую в тиши своего кабинета.

– Ты готова? Они сейчас прилетят…

Профессор живет скучно, размеренно, в конце концов, он недавно отметил полувековой юбилей, и каждый его день похож на предыдущий, и разнообразие в эту жизнь привнесут теперь только болезни.

А вот и пчелы. Одна за другой, очень осторожно пчелы садятся на ее руку. Момент невероятного счастья. Их ножки танцуют по нежной коже Анжелики, ей щекотно. Ее смех разносится повсюду, веселит ее спутницу и доходит до моря, которое вздымает в ответ изумрудные брызги. В голове Анжелики снова звучат слова:

Среда была такой же, как вторник и понедельник, значит, четверг будет, как среда, заключает он и прибывает к дому профессора в девять вечера, когда все добропорядочные граждане сидят дома. На парковке он видит машину Дымшица – и правда, дома. «Скорая» уже уехала, как он догадается, что Давид Ильич сидит с соседскими детьми? Правильно, никак. И о том, что у Дымшицев гости, тоже неоткуда ему узнать. Сейчас люди вообще редко навещают друг друга, а уж в будний день и вовсе почти никогда.



Да, по всему выходит, что жертва – Дымшиц, и спасла его только случайность.

Лети, лети, золотая пчела.

Лети, лети, царица цветов.

А если нет? Если это Оксана Максимовна? Возможно, но маловероятно. Чачу-то пьет Давид Ильич, он бы и открыл. Или расчет был на то, что хозяйка сама распакует подарок? В любом случае преступник не мог быть уверен, кто из супругов погибнет, так, может быть, он ненавидит всю семью, и все равно, кто пострадает, он, она или оба?

Ты оберегаешь жизнь, ты оберегаешь то, что грядет.

Предположение, что жертвой изначально был Константин Рогачев, хоть и подкупает своей нетривиальностью, но весьма шатко.

Воды ты делаешь слаще, слова и пение…

Если бы хоть визит к Дымшицам планировался заранее, можно было бы как-то пофантазировать насчет логики злодея, но решение было принято спонтанно, причем женами. Сам Константин Иванович узнал, что идет в гости, только к концу рабочего дня. Значит, за ним должны были неусыпно следить или прослушивать телефонные разговоры, а если у тебя есть на это мощности, то ты можешь и нанять приличного киллера, а не совать наобум святых самодельное взрывное устройство.



Да, вроде бы так изящно все продумал, грохнуть человека в гостях, а Дымшиц взял и жадный оказался. И поставил чачу в кабинет себе, в специальный глобус или что там у него для этой цели служит. Кофейком угостил, и до свидания. Может, только через неделю решил пропустить рюмочку, и взорвался бы. Оно, конечно, поделом ему, раз такой жмот, но истинная цель-то, Рогачев, жив-здоров, коптит небо как ни в чем не бывало!

– Видишь? Они признали тебя. Теперь ты тоже их хранительница, доченька.

Нет, слишком уж вычурно, даже если представить, что человек, желающий убить Рогачева, знает, что у его друга Дымшица есть аспирант Седов с бесперебойными поставками чачи.

– Хранительница?

– Да. Отныне ты, Анжелика Сенес, хранительница пчел.

Достаточно реалистичной выглядела поначалу версия о том, что преступление спланировала и осуществила жена Рогачева Маргарита. В самом деле, жена всегда первой подозревается в убийстве мужа, и, чтобы этого избежать, надо подойти к делу творчески. Вот дама и обставилась. Оксана Максимовна была, к примеру, любовницей Константина, жена узнала и решила отомстить.

– Как ты, Яя?

Достала где-то взрывное устройство и напросилась в гости. Дымшиц остался у соседки, но это не смутило преступницу, а может, и обрадовало. Наверное, она сама хотела его услать под благовидным предлогом, а тут такая оказия. Дымшиц свалил, Маргарита достала из сумочки якобы бутылку: «Ой, смотрите, что у меня есть! Ах, я и забыла! Скорее открывайте, а я в кухню за закуской метнусь!» Ну а потом уж насочиняла про гонца от Алеши Седова.

Молчание, затем легкий смех, будто дуновение ветерка.