– Что, простите?

– Все еще возражаете против того, чтобы я вас подвозил?

– Да, Владлен Трофимович. И так будет до конца процесса, поэтому не трудитесь переспрашивать.

– Как жаль… И кофе со мною не выпьете?

– Нет, не выпью.

– Жаль, жаль…

Вздохнув, как плохой актер, изображающий отчаяние, он опустился за ее стол и сложил перед собою руки корзиночкой.

– Кажется, я вас просила не садиться на мое рабочее место.

– Ирина Андреевна, дорогая вы моя! – Владлен Трофимович по-пасторски покачал головой. – Вы уж позвольте мне по душам с вами побеседовать на правах старшего товарища…

– Не позволю.

– Ах, Ирина Андреевна, Ирина Андреевна, что вы со мной делаете! – протянул Лестовский. – И все-таки давайте говорить. Поверьте, вы мне потом еще спасибо скажете!

Она посмотрела на часы:

– Рабочее время закончилось. Прошу вас покинуть кабинет.

– Зачем же так сурово? – возопил Лестовский и тут же весело, со вкусом расхохотался.

Ирина поморщилась. Эта липкая публика до странности терпима к чужому хамству, уму непостижимо, сколько оскорблений они готовы проглотить, пока им это выгодно, и на какую ерунду обижаются, когда могут себе это позволить.

Она молча начала одеваться.

Лестовский вскочил и подал ей пальто, встав слишком близко и подержав его в руках дольше, чем нужно.

– Я вас хочу предостеречь, – вкрадчиво сказал он, – возможно, вы не до конца отдаете себе отчет, насколько важен этот суд. От нас ждут результата на самом верху.

Он многозначительно закатил глаза.

– Я это знаю, спасибо.

– Быстрого результата, Ирина Андреевна. А вы, простите, занимаетесь какой-то ерундой. Скажите на милость, зачем нам знать, есть ли у Еремеева машина? А что касается консультации офтальмолога… – Лестовский сокрушенно покачал головой, – вообще ни к селу ни к городу. Нам точно известно, что Еремеев не слепой и прекрасно ориентируется в пространстве, так к чему затягивать процесс, сея никому не нужные сомнения?

Ирина вышла в коридор, поигрывая ключами. Лучше бы у него носки воняли, ей-богу.

– Быстрого правосудия не бывает, Владлен Трофимович, – сказала она, – возможно, вам вскружило голову, что вы обладаете равными правами с судьей, и вы решили, что раз старше, то можете учить меня выполнять мою работу. Так вот я вам поясню: вы обладаете таким же голосом, как у меня, в вынесении конкретно этого приговора. Но кроме равных с вами прав у судьи есть еще обязанности, например, соблюдать социалистическую законность, потому что в нынешнее время, вы уж меня простите, но одного революционного правосознания маловато. Я обязана проследить, чтобы вы получили всю информацию, необходимую для того, чтобы принять верное решение.

– И на мой взгляд, вы великолепно справились с этой задачей. Лично у меня не осталось ни малейших сомнений в виновности Еремеева, так к чему тянуть, впустую тратить народные деньги? И уж совсем непонятно, зачем отвлекать специалиста от выполнения его прямых задач? Подумайте, скольким людям мог бы оказать помощь видный офтальмолог, а вместо этого вынужден будет тратить день на то, чтобы сообщить нам ничего не значащую и ничего не меняющую информацию. Тут, дорогая Ирина Андреевна, и до разбазаривания народных средств недалеко!

Он погрозил пальцем, глядя на нее с фирменной ленинской хитринкой – отработанный взгляд опытных аппаратчиков.

– Владлен Трофимович, советское правосудие не бывает ни быстрым, ни дешевым.

– Это слова, дорогая Ирина Андреевна, просто красивые слова…

«Тебе ли не знать», – мысленно огрызнулась Ирина.

Выйдя на улицу, Ирина сразу увидела «Волгу» Лестовского, ожидающую хозяина почти у самого крыльца. Хорошо бы сейчас сесть в теплый и удобный салон, вытянуть ноги, закрыть глаза и дремать, пока ее доставят сначала к садику, а потом к родной парадной. Владлен Трофимович, кажется, настроен серьезно, и на руке у него нет обручального кольца. Разведен? Что ж, он не государственный деятель, а всего лишь журналист, им можно быть чуть-чуть аморальными. Развод на карьеру не влияет, а, наоборот, только усиливает образ творческого человека. Главное, что он певец государственной идеологии, пишет прокоммунистические очерки и статьи и может считаться вполне подходящим спутником жизни для депутата Верховного Совета.

А что? Ирина хихикнула. Она его не уважает, так что легко обеспечит ему все то, за что Владлен Трофимович так рьяно ратует в своем литературном творчестве. И восхищение, и восторг, и даже никогда не спросит «Где ты шлялся?», потому что ей будет на это абсолютно наплевать. Идеальный брак.

Лестовский призывно распахнул перед ней дверь со стороны пассажира, она полюбовалась малиновой кожей сиденья, покачала головой и пошла в другую сторону.

Для женщины-депутата у нее отличная биография: мечтала создать семью, но муж оказался козел, осталась одна с ребенком и всего добилась сама. Бабы ее полюбят, пойдут к ней со своими тревогами и горестями и простят ей кусочек личного счастья в виде слизняка Лестовского, который в своей подлости прекрасен. Он даже не понимает, что в стремлении услужить вышестоящим обрекает человека на смерть.

А почему, кстати, вышестоящие так хлопочут? Где у них припекает, что надо не просто приговорить, но и сделать это быстро? Боятся, что Еремеев каким-то образом обнародует свои бумаги и выяснится, что руководство НПО «Аврора» сильно обосралось и в погоне за победой в соцсоревновании утопило дорогостоящий подводный крейсер и, что конечно менее важно, забрало двадцать одну жизнь? А поскольку тут замешан День ВЛКСМ, то без организаторов и вдохновителей наших побед в лице партии и комсомола не обошлось, и директор НПО об их вкладе в общее дело молчать не станет, как только его возьмут за задницу. Заявит на суде, что действовал по прямому приказу горкома при горячем участии городского комитета комсомола.

Понятно, что изобличение Еремеева оказалось для всей этой компании настоящим подарком судьбы, и они хотят поскорее расстрелять сначала его, потом командира лодки, чтобы дальше спать совершенно спокойно и планировать новые великие свершения к великим датам.

Вопрос весь в том, мог ли один и тот же Алексей Еремеев бороться с системой и одновременно быть патологическим убийцей?

Если да, то она вынесет приговор, а процесс командира затонувшей лодки ее вообще не касается. Там свои судьи, своя специфика. И кто знает, вдруг замполит Федор если не врал, то искренне заблуждался? Не исключено, что виноват в катастрофе действительно командир, а активность Еремеева была всего лишь проявлением психопатической стороны его личности. Практика показывает, что среди таких борцов за справедливость адекватных граждан ничтожно мало, в основном это больные люди, терроризирующие государственные органы своими навязчивыми идеями. Ирине приходилось сталкиваться с такими, и, надо сказать, они умели быть очень убедительными. Понять, что они бредят, удавалось не вдруг и не с первого раза даже незаинтересованному человеку, ну а Федор знает этого командира и не хочет верить в его виновность, поэтому готов с распростертыми ушами слушать любого сумасшедшего, пока тот доказывает обратное.

Действительно, НПО «Аврора» – крупное предприятие, флагман ленинградской промышленности, наряду с такими гигантами, как «Кировский завод». Там хорошие зарплаты, своя прекрасная медсанчасть, санаторий, дом отдыха, великолепный дворец культуры, на сцене которого выступают столичные театры. Ирине один раз посчастливилось достать билеты на «Тиля» с Караченцовым в главной роли, и она до сих пор, хоть прошло порядочно лет, помнила чувство радости от этого спектакля. В общем, престижное место работы, и берут только лучших из лучших. Ну и блатных, разумеется, но в оборонке надо реально вкалывать и давать результат, поэтому процент «своих» там не зашкаливает, наоборот, не преодолевает некоего порога, за которым начинается снижение общего уровня работоспособности. Сыночек или подтягивается до коллектива, или его терпят как необходимый балласт. В общем, нет там недостатка в грамотных специалистах. Почему же неготовность лодки к выходу в море разглядел своим единственным глазом только некомпетентный, не имеющий специального образования Еремеев? Инженеров все устраивало, а комсомольского работника – нет? С чего он вдруг завелся и принялся строчить докладные?

Ирина дошла до садика. Перейдя на работу в городской суд, она стала больше времени тратить на дорогу и забирала ребенка одной из последних мамаш. Сегодня она совсем задержалась, и воспитательница с недовольным лицом стояла во дворе, наблюдая, как Егорка вместе с девочкой, чья мама работала хирургом, в тоскливой безнадежности раз за разом скатываются с горки.

Ирина подхватила сына и изо всех сил прижала к себе.

По дороге домой Егор молчал, он любил иногда по пути поразмыслить, и Ирина тоже погрузилась в задумчивость.

Когда сотрудник начинает вдруг проявлять феерическую активность, вскрывать недостатки и взывать к справедливости, обычно за этими поисками смыслов скрывается один из двух мотивов. Первый: человек сошел с ума, либо второй: таким образом он сводит счеты с другим сотрудником. Например, другого повысили, а его нет, а человек считает, что должно быть наоборот, вот и старается, придирается к любой мелочи, а если враг работает безупречно, то его и подставить не грех, ибо нечего прикидываться самым умным.

Да, так бывает чаще всего. С другой стороны, чего не сделает советский человек по негласному приказу свыше, когда ему скажут волшебные слова «есть мнение» и «так надо»!

Из осторожных намеков Федора можно понять, что идея отправить лодку в поход родилась в умах высокого командования внезапно, а по плану лодка должна была еще мирно стоять в доке и ремонтироваться.

Но перед нападением враги не спросят, все ли у нас готово, поэтому отработать экстренную подготовку к выходу в море действительно необходимо. Командование дает отмашку, руководство НПО чует приятный аромат государственных наград за оперативное реагирование и перевыполнение плана и принимает решение выпустить лодку с недоделками, на вечное авось. Логика такая, что подводники захотят жить – справятся с любой проблемой. Всегда ведь справлялись, и сейчас все у них получится. Рядовые инженеры, возможно, пытались что-то вякнуть и возразить, но заклинания «наверху есть мнение», «решение принято в таких сферах» в сочетании с воздетыми к небу глазами и многозначительно поднятым пальцем обладают страшной силой. После них язык наглухо присыхает к зубам.

Предстоящий поход был приурочен к Дню ВЛКСМ, поэтому ничего удивительного, что Еремеев, как главный комсомолец объединения, активно участвовал в процессе и инженеры в кулуарах жаловались ему, что лодка к походу не готова. Он оказался единственным, кто осмелился бороться, имея боевой опыт, он знал, что в экстремальных условиях любая мелочь может погубить или спасти жизнь.

А может, руководящая грядка как-то насолила Алексею Ильичу, вот он и решил выжать из их промахов все, что возможно, как минимум зафиксировать их, чтобы в случае трагедии функционеры не открестились.

Одного только не учел – что прежде сам попадет под суд.

Ирина вспомнила, как давали показания директор НПО и секретарь парторганизации. Если чисто житейски, на интуитивном уровне, то она скорее поверила бы Еремееву, чем этим двоим.

После ужина Егор ушел к себе в комнату читать про Карлсона – пухлый синий томик дала секретарь суда всего на неделю, так что приходилось торопиться, а Ирина села в прихожей возле телефона и открыла свою записную книжку. О том, что она занимает телефон в то самое время, когда может звонить Кирилл, Ирина думала с некоторым фатализмом: и очень хорошо. Пусть не дозвонится, обидится и найдет утешение в объятиях северной красавицы, а ей не придется выбирать между карьерой и мужем.

Она набрала номер Наташи. В трубке отчетливо было слышно, как гулит Наташин ребенок, и вообще что-то прорывалось уютное, родное, настоящее. Они договорились, что Наташа через отца добудет телефон того психиатра, что свидетельствовал на процессе Кирилла, и даст ему Иринин номер. Если захочет, сам с ней свяжется, а нет, так и приставать нечего.

Телефон ожил минут через десять.

– Вы меня искали, Ирина Андреевна? – раздался в трубке раскатистый лекторский голос.

– Да, да! У меня к вам немножко странный вопрос…

– О, странные вопросы – это буквально наш конек, так что я слушаю вас внимательнейшим образом!

– Помните, вы давали показания на моем процессе…

– Разумеется.

– Тогда вы сказали, что все патологические убийцы ничтожны, а мы сейчас судим молодого человека… – зачастила Ирина.

Когда она вкратце рассказала биографию Еремеева, в трубке надолго воцарилась пауза. Ирина тем временем проверила, закрыта ли дверь в комнату сына, и, опустившись на низкий пуфик, попыталась принять позу лотоса. Получилось. Почти.

– Мог или не мог, дорогая Ирина Андреевна, – это гадание на кофейной гуще, – наконец ожила трубка, – вы мне скажите, что совершил индивидуум, а я попробую объяснить вам почему. Ничего больше, пожалуйста, не требуйте от психиатрии, ибо в медицине на вопрос «а возможно ли?» ответ один: «да, возможно».

– Да? – кисло переспросила Ирина.

– К сожалению, так. Мне нужно наблюдать вашего подсудимого и внимательно изучить его медицинскую документацию, чтобы составить представление о состоянии его психики, определить его вменяемость, но ни при каких обстоятельствах я не скажу, что он не мог совершить преступление.

– И вы ничем мне не поможете?

– Если вы назначите повторную судебно-психиатрическую экспертизу, я прослежу за тем, чтобы участвовать в ней. Что еще? Тяжелая черепно-мозговая травма в анамнезе – признак, довольно характерный для маньяков. Плюс комбат-стресс.

– Простите, что?

– Стресс от участия в боевых действиях. Это состояние незаслуженно игнорируется отечественной психиатрией, а по-хорошему требует внимательнейшего изучения, особенно теперь, когда… Впрочем, сами знаете.

Ирина кивнула. Страна ввязалась в затяжной военный конфликт в Афганистане, кто знает, сколько он продлится. Сколько лет еще будут возвращаться домой солдаты с израненной душой и расшатанной психикой? Невозможно побывать на войне и остаться прежним, а здесь, в безопасной и мирной жизни, никто не хочет лечить душевные раны ребят. Или сами зарастут, или помирай себе на здоровье.

– Я бы очень хотел оказаться вам полезным, – продолжал психиатр, – но увы… Даже то мое утверждение, что маньяки ничтожны, которое вы сегодня вспомнили, сегодня не кажется мне таким верным, как представлялось тогда. При внимательном изучении этой разношерстной публики я убедился, что было наблюдение обывателя, а не научно обоснованный вывод.

– И все же вы с тем наблюдением нам очень помогли.

– Не скажу, что рад это слышать.

– Пожалуйста, дайте хоть что-нибудь.

– Могу предложить только умозрительные гипотезы, – собеседник тяжело вздохнул, – которые вам нисколько не помогут.

– Лучше, чем ничего.

– Разве что так. Как я уже сказал, тяжелая черепно-мозговая травма в анамнезе наблюдается у подавляющего большинства обследуемых…

– А их много?

– Немало, – процедил собеседник, – а вскоре будет еще больше.

– Господи, откуда только эти нелюди берутся?

– Откуда все мы – из детства. Жестокое обращение – важнейший фактор, и это касается не только физического насилия. Все дело в том, что личность в наших общественных установках вынесена за скобки, и это начинается с младенчества. Ребенка не видят таким, какой он есть, а он понимает, что не является тем, кем его согласны видеть. Он какое-то время борется, стучится в жизнь, но все разбивается об «а ты сегодня был хорошим мальчиком?» – и поскольку не был, то он уходит в тень, в небытие. Вырастая, такие дети отчаянно пытаются попасть в настоящую жизнь: женщины ломятся в ворота любви, а мужчины – в ворота смерти. Я долго не мог понять, почему маньяки относительно легко переносят свое задержание и арест и быстро признаются во всем, несмотря на то, что улики против них редко бывают неопровержимыми. Казалось бы, отрицай до последнего, борись, все равно у тебя альтернативы расстрелу нет…

– Вот именно, – поддакнула Ирина.

– А они признаются охотно, взахлеб, и знаете почему? Потому что первый раз в жизни их принимают такими, как они есть. Людям интересна не их маска, не фальшивый «хороший мальчик», а они сами, и ради того, чтобы испытать это чувство, они готовы даже на расстрел. Хотя редко кто из них по-настоящему осознает приближение казни, какая-то логика у них, что раз я ненастоящий, то и смерть тоже. То им кажется, что простят и помилуют, то, что они каким-то образом переживут свою смерть и будут существовать дальше. В общем, психика окончательно рассыпается.

– Мой подсудимый не признался.

– Нет правил без исключений.

– Это да. Так что же делать? Как установить истину?

– В данном случае не знаю, но я очень рад, что вы проявили интерес к этой проблеме, которая с каждым годом будет становиться все острее. В благополучных семьях еще ничего, но, простите мне мой снобизм, наша любимая люмпен-пролетарская среда – настоящая кузница маньяков. Повальный алкоголизм, эмоциональная и интеллектуальная скудость в сочетании с жесткой установкой на священную обязанность матери воспитать достойного строителя коммунизма – это идеальная почва для произрастания убийц.

– Вы такую кошмарную картинку рисуете, – поежилась Ирина.

Ей вдруг стало страшно, не допустила ли она непоправимых ошибок в воспитании Егора?

– Так и есть, и знаете почему?

– Почему?

– Потому что в нашем обществе почти утрачен важнейший навык любви к самому себе. Мы даже не понимаем, что это вообще такое. Однажды я сказал своей знакомой, умной и доброй женщине, что ее сыну нужно полюбить себя, так знаете, как она оскорбилась? Нет, закричала эта дама, пусть сначала полюбит родителей, потом всех остальных, а самого себя уж как придется. Я пытался ей напомнить христианский тезис «возлюби ближнего своего как самого себя» и обратить ее внимание, что там значится как, а не больше, но куда там! Она заявила, что не собирается воспитывать эгоиста.

Ирина вздохнула. Да, любить себя – это что-то крамольное, так же как и радоваться каждому дню. Что в семье, что в работе, что в общественной жизни – везде культ жертвы, надо обязательно переступать через себя, отдавать все силы и средства ради чужого одобрения, а не ради результата. Везде, во всех сферах какое-то избыточное самоотречение. В семье это выливается в трагедии на пустом месте, а на производстве – в бестолковое хаотичное мельтешение, процесс ради процесса, и за бодрыми рапортами скрывается нулевой или отрицательный результат.

Но власть идет на это, потому что не может допустить, чтобы человеку было хорошо наедине с собой, ибо черт знает до чего он тогда сможет додуматься. Нет, образцовые рабы должны постоянно испытывать чувство стыда и ненависти к самому себе – это лучшие рычаги для управления людьми.



К сожалению, беседа с психиатром при всей своей познавательности на дело Еремеева свет никак не пролила.

Ирина шла на работу с тяжелым сердцем: на этой стадии процесса давно пора избавиться от сомнений в виновности подсудимого.

Впору хоть Бога молить о знамении свыше!

Маньяки быстро признаются, а Еремеев нет. Можно ли из этого сделать вывод, что он не маньяк?

Так слабо, что нечего и развивать эту логическую предпосылку.

Все такие, а он не такой. Новая, еще не изученная разновидность. Как знать, может, на новом витке знаний психиатр будет приводить Алексея Ильича как пример типичного маньяка.

В одном профессор прав безусловно: «мог – не мог» – это не ее вопросы. Ее вопросы «совершил – не совершил», и пока доказательства говорят о том, что Еремеев – убийца, а уж что его вдохновило на подвиги, пусть разбираются компетентные специалисты.

Интересно, сколько в Ленинграде проживает одноглазых молодых мужчин? Сколько маньяков действует в городе одновременно и много ли из них испытывает тягу к юношам? Кстати, Еремеев не женат, и это подозрительно. Он же не зачуханный выпускник пединститута, чтобы до старости плесневеть рядом с мамой, нет, красивый парень, курсант военного училища – таких девочки разбирают максимум к четвертому курсу. Как Алексей Ильич сумел обойти все капканы и выпуститься холостым? А когда вернулся? Неужели увечье настолько угнетает его, что он не решается на отношения с женщинами? Ладно, всякое бывает, и неразделенная любовь и просто эмоциональная холодность, но друзей он тоже не завел. Производственные связи вроде бы крепкие, а близких товарищей что-то не видно. Во всяком случае, адвоката ему никто не нанял.

Ладно, это лирика, но насколько велика вероятность, что в Ленинграде орудуют одновременно два маньяка, испытывающие тягу к юношам, и один из них одноглазый, другой имеет отношение к «Авроре», а одноглазый сотрудник НПО ни при чем?

И еще отдельно работает третий убийца, обладающий такими же дефицитными кроссовками, как у непричастного Еремеева.

Неправдоподобный бред.

Только судья должна понимать, что правда и правдоподобие – абсолютно разные вещи.

Ирина вздохнула и вдруг заметила, как ей наперерез несутся Вера Ивановна с Сухофруктом.

Глядя на их азартные физиономии, раскрасневшиеся от мороза, она и сама повеселела.

– Ирина Андреевна, это строго конфиденциально, – напористо начал дед.

– Да, мы не хотели в суде это озвучивать, а то мало ли что…

– Могло повлиять на показания…

– Мы не уверены…

– Нет, эта девочка-обвинитель производит прекрасное, прекрасное впечатление…

– Но она может подсказать свидетелю из самых лучших побуждений!

Ирина сурово кашлянула:

– Хорошо, давайте отойдем и спокойно все обсудим.

Она подошла к чугунной ограде, смахнула столбик рыхлого влажного снега и облокотилась, глядя на грязный лед реки. Вера Ивановна встала справа, дед слева.

– Слушаю вас, – сказала Ирина.

– Вы не удовлетворили мое ходатайство о заслушивании в суде… – начала Вера Ивановна.

– Да, и объяснила почему.

– Так-то оно так, – встрял дед, – только есть одна закавыка.

– Ирина Андреевна, вы заранее знали, что Еремеев одноглазый?

– Да, это было в материалах дела.

– А если бы нет, как быстро вы могли бы это понять?

– Что, простите?

– Подсудимый носит протез глазного яблока. Да, при внимательном общении можно понять, что с ним что-то не так, но согласитесь, отсутствие глаза – не первое, что придет в голову. Скорее подумаешь, что косой.

– Не та примета, которая первой бросится в глаза, – фыркнул дед, – простите за глупый каламбур.

Ирина замерла. Черт, а действительно! Мальчик что, окулист-любитель, за три секунды в условиях опасности для своей жизни поставил точный диагноз?

– Парень мог понять, что у нападающего недостает глаза, только в том случае, если тот был без протеза.

– Вот видите, все объяснилось, – с облегчением проговорила Ирина.

– Все, да не все, – уверенно заговорил Сухофрукт. – Зачем человеку идти на преступление, снабдив себя яркой особой приметой? Проще сразу разбрасывать на месте преступления свои визитки. Нет, Ирина Андреевна, протез – это, конечно, совсем не то, чем папа с мамой одарили. Знаете, сколько я к зубам привыкал? Ой-й-й… – дед со вздохом покачал головой, – и натирает, и болит. Я когда челюсть вставил, тогда только и понял, как бедные женщины мучаются на высоких каблуках. Наверное, стеклянный глаз тоже доставляет неудобства, но ради конспирации можно потерпеть, не правда ли? Мы с Верой Ивановной так поняли, что менты, то есть, пардон, милиционеры, осмотрели место происшествия, в том числе поспрашивали людей, не заметили ли они чего необычного.

– Да, и?

– И одноглазый человек в наше мирное время – это довольно необычно, Ирина Андреевна. Неужели никто не обратил внимания?

Ирина кивнула. Настроение испортилось оттого, что старый алкоголик и кулема вперед нее додумались до очевидной вещи. Неужели у этой расплывшейся тетехи хватка крепче?

А как Сухофрукт вчера разделал под орех ключевую улику! Действительно, где доказательства, что фляжка упала под поваленное дерево именно в момент убийства, а не в один из шестидесяти дней, прошедших после него? В американском суде присяжные после такого выступления уже оправдательный вердикт выносили бы…

Снова кольнула смутная догадка, но так и не оформилась в слова.

Ирина продолжала стоять, глядя на усеянный окурками лед. Что делать? Придется удовлетворить ходатайство адвоката и очень прозрачно намекнуть Аллочке, как ей следует подготовить свидетеля к даче показаний. Быстренько дослушать гаишника и окулиста, раз уж она вызвала их в суд, и после этого сразу судебные прения. Никакой больше инициативы. Комсорг наверняка вышел с больничного, но дергать его теперь совершенно ни к чему, наоборот, очень хорошо, что обошлись без его показаний.

Есть у нее внутреннее убеждение в виновности Еремеева? Есть! По крайней мере в начале процесса было, а что с тех пор изменилось? В сущности, ничего.

Все эти несостыковки – это не более чем пустое умствование, демагогия и дешевая дедукция, достойная книжек про Шерлока Холмса, но никак не протоколов советского суда.

Еремеев не может быть признан невиновным только потому, что кто-то заинтересован в его скорейшем осуждении, так же как праведное желание отговорить людей от выхода в море на неисправном корабле не дает ему индульгенции на убийства.

Ирина попросила Сухофрукта пройти немного вперед, а сама взяла под руку Веру Ивановну и приблизила губы почти к самому ее уху.

– Сейчас я обращусь к вам с очень странной просьбой, объяснить которую не имею права, – шепнула она, – но поверьте, что это не повредит вашему подзащитному.

– Да-да, слушаю.

– Спросите его про документы.

– Что?

– Он поймет. Скажите, что для него это вряд ли что-то изменит, но может оказаться полезным другому подсудимому. Пусть сообщит, где они хранятся.

– Вы говорите загадками.

Ирина развела руками.

* * *

Ларисе сначала показалось, что Алексей все-таки сменил адвоката. За столом возле его места сидела красивая ухоженная дама в отличном костюме и со стройными лодыжками. Только присмотревшись внимательнее, она узнала в этой интересной женщине вчерашнюю колхозницу. Ничего себе, как преобразилась! А вдруг она специально притворялась, чтобы усыпить бдительность судьи? Вдруг у нее получится доказать, что Алексей невиновен?

Сегодня зал суда был почти пуст. Зевакам стало скучно, родные и друзья несчастных матерей тоже посчитали, видимо, свой долг исполненным и вернулись к повседневным занятиям. Остались только осиротевшие женщины да несколько журналистов. Все превращается в рутину, даже самая страшная человеческая жестокость.

Лариса села в пятом ряду, уже пустом, и все время чувствовала на себе полные ненависти взгляды женщин, сегодня больше, чем вчера.

Она комкала в руках носовой платок, отводила глаза от Алексея и вполуха слушала, как дородная женщина-профессор многословно рассказывает об особенностях монокулярного зрения. Она говорила и говорила, но заключение дала очень осторожное: да, у человека после энуклеации глазного яблока появляются некоторые ограничения, связанные с сужением полей и нарушением стереоскопического зрения, но подсудимый мог в значительной мере компенсировать эти недостатки. Во всяком случае, она не станет утверждать, что он не был способен нападать на людей и водить автомобиль. Права ему ни один здравомыслящий окулист не дал бы, но ездить на свой страх и риск – почему бы и нет?

Лариса вздохнула. По тому, как брезгливо профессорша взглядывала на Алексея, было ясно, что она просто не желает сказать хоть слово в его пользу. Ведь любому дураку, который хоть раз в жизни сидел за рулем, понятно, что Алексей доехал бы максимум до ближайшей канавы. Тут двух глаз не хватает, мечтаешь, чтобы на затылке третий вырос, а с одним вообще на водительском месте делать нечего. Он из-за этого даже на велосипед не садится, даже бегать перестал, потому что страшно снести какого-нибудь спортивного пенсионера, неосторожно приблизившегося со слепой стороны. Почему нельзя просто сказать, что человеку, потерявшему глаз, гораздо труднее, чем здоровому, делать множество вещей, а не мямлить – мог приспособиться?

Если ты такой эксперт-разэксперт, то осмотри человека и вынеси заключение конкретно по нему, а не пустозвонствуй три часа! Вчера тоже судебный медик порол какую-то чушь. Непонятно ему, сколько времени фляжка пролежала. Вот дебил, в детстве, что ли, не ходил в походы и не видел разбросанных по лесу бутылок никогда? Сразу же видно, которую граждане бросили вчера, а которую два месяца назад!

Стоп, фляжка! Лариса чуть не подпрыгнула на стуле и вонзила ногти в ладони.

Не дожидаясь перерыва, она встала и, пригибаясь и стараясь производить как можно меньше шума, помчалась домой. Только бы успеть!

* * *

Вера Ивановна чувствовала себя немного неловко, как всякий человек, который не понимает, что он делает и зачем.

Войдя в конвойное помещение, она замялась. Подзащитный ее сидел мрачный и насупленный.

Она села напротив.

– Сегодня все закончится? – глухо спросил Еремеев.

– Почему вы так решили?

– Ну раз пошли такие бесполезные свидетели, то смысл тянуть?

– Мы ждем еще справку из ГАИ, потом вашего комсорга…

– Он не придет.

– Но…

– Не придет. Что мне сказать в последнем слове?

– Что хотите. Это ваше право.

– Если я просто заявлю, что ни в чем не виноват, – это прозвучит жалко, верно?

– Нет. Алексей Ильич, ответьте мне вот на какой вопрос… – Вера Ивановна запнулась.

– Да, пожалуйста.

– Где документы?

– В смысле?

– Документы, которые могут оказаться полезны другому подсудимому, – шепнула Вера Ивановна, чувствуя себя полной дурой.

Еремеев сильно потер лоб ладонью:

– Ах, вон что! Все-таки не обошлось… Много погибло?

– Я ничего не знаю. Просто передаю вопрос судьи, не понимая его смысла.

Еремеев нахмурился:

– Документы у соседа моего. Он мужчина приветливый, так что приходите, забирайте, но если хотите действительно помочь человеку, то сделайте это максимально официально, не то сами не заметите, как бумаги исчезнут.

– Адрес соседа?

Еремеев фыркнул и взглянул на нее с жалостью:

– Тот же, что и у меня.

– А номер квартиры?

– Тот же, – терпеливо повторил он.

Вера Ивановна изумилась. Нигде в деле не было указано, что Еремеев живет в коммуналке.

– Когда меня забирали, Витька лежал в стационаре, – сказал Алексей Ильич, – вероятно, у следователей поэтому создалось впечатление, что я живу один.

– Нет, Алексей Ильич, это невероятно. Они обязаны были выяснить ваши жилищные условия и допросить соседа.

Еремеев засмеялся:

– Витя – отличный парень, но, к сожалению, даун, так что его допрашивать – это все равно что решетом воду носить. У него, бедняги, память, как у рыбы.

Вера Ивановна села поудобнее. Нет, приговор точно вынесут не сегодня.

Еремеев не был коренным ленинградцем, поэтому, устроившись на работу в НПО, сначала жил в общежитии, но вскоре получил комнату в малонаселенной коммуналке, каковую жилплощадь посчитал для себя, холостого мужчины, вполне достаточной. Комната оказалась большая, почти в самом центре города, а сосед – одинокий человек с синдромом Дауна, но достаточно компенсированный для того, чтобы жить самостоятельно. Витя даже трудился лифтером в ближайшей психбольнице, в которую периодически укладывался практически без отрыва от производства, чтобы, по выражению Еремеева, «подтянуть разболтавшиеся гаечки в мозгах».

Мужчины сосуществовали довольно мирно, оказывали друг другу разные мелкие услуги, поэтому накануне госпитализации Вити Еремеев попросил его спрятать в своем старинном буфете кое-какие важные бумаги, решив, что там они будут в большей безопасности.

Информация повергла Веру Ивановну в шок. При таком грамотном, можно сказать, филигранно проведенном следствии вдруг грубейший ляп. Как это – не допросить соседа, даже если он дурак дураком и не помнит, что было полчаса назад? Все равно необходимо отразить это в протоколе и подкрепить заключением психиатра. У Вити есть родственница, которая его официально опекает, значит, надо допросить и ее. Она живет отдельно, но практически ведет Витино хозяйство, так что ее показания могут оказаться чрезвычайно ценными, в первую очередь для обвинения. Вдруг видела одежду Алексея Ильича измазанной в крови и земле? Или обувь в какие-то дни была необычайно грязной? Да все что угодно, ведь люди если где и расслабляются, то в первую очередь дома.

Нет, женщину обязательно должны были допросить, а по-хорошему и не один раз. Почему игнорировали? Это непременно надо выяснить.



Ирина объявила перерыв до послезавтра. Пусть Витя с опекуншей соберутся, а там и комсорг подтянется. Пусть, глядя в глаза суду и своему товарищу, громко скажет, что Еремеев был козел. Пусть, пусть, не одной же ей мараться в этом деле.

И приметливый юноша тоже должен дать показания, во всеуслышание объявить, что Еремеев был без протеза. Как раз ему сутки подготовиться, маму с собой взять или другого законного представителя.

С большим трудом выставив из кабинета возмущенного проволочками Лестовского, дерзко заявившего, что этот суд достоин пера Диккенса, Ирина решила уйти домой пораньше. Веселая Аллочка увязалась ее провожать и всю дорогу щебетала, какой очаровательный промах совершил Глеб Ижевский и как она доложит об этом кому надо.

– Ты же вроде помирилась со своей подружкой?

– Ой, Ирочка, все равно прежнюю близость не вернешь!

– Да почему?

Алла пожала плечами:

– Настя с ним какая-то замороженная стала. Когда мы помирились по телефону, я на следующий же день бросила ребенка на Левку, а сама купила тортик и полетела к ним в гости. И что ты думаешь, ренессанс? Ни фига подобного! Вроде бы они меня вежливо приняли, и Глеб развлекал своими фирменными историями, которые я уже слышала пятьсот раз, но Настя сидела как на иголках. Знаешь, я прямо чувствовала, что ей страшно. Будто я что-то такое сделаю или ляпну, от чего Глеб на нее обидится. Ну я и ушла.

– Понимаю тебя, – вздохнула Ирина.

– Конечно, сомнений в том, что это наш подсудимый парней замочил, нет и быть не может, но мне прямо хочется, чтобы ты его оправдала!

– Почему?

– А Глебушке тогда вставят кол от земли до неба! – злорадно воскликнула Алла. – Размажут тонким слоем, как масло на хлеб в голодные годы.

– Не говори так. Масла не нюхали тогда.

– Прости.

– Алла, а у тебя правда нет сомнений?

– Нет.

– Вот ни на столечко? – Ирина показала кончик ногтя.

Алла засмеялась:

– Господи, ну конечно же нет! Понимаю твои колебания, потому что решение выносить тебе, но реально, Ир! Если бы мы наказывали только тех, кого застали с поличным, представь, сколько убийц бы сейчас гуляло на свободе! Мы бы тут жили, как в каком-нибудь Чикаго.

– А ты вечером в спальном районе каком-нибудь прогуляйся. Чем не Чикаго?

– Там взрослые дядьки, а у нас малолетки.

– Тоже верно. И все-таки, неужели ты ни разу не засомневалась, а вдруг убивал кто-то.

– Мне это по должности не положено.

– Ладно, фляжка эта. Хотя тоже подумай, каким растяпой надо быть, чтобы потерять памятный подарок боевых товарищей!

– Ира, в тот момент у него другие приоритеты были.

– Хорошо. Но Еремеев – военный человек, а их учат так экипироваться, чтобы ничего случайно не выпадало.

– Ой, я тебя умоляю!

– Ладно, пусть. Выпала и под корягу закатилась. Но зачем двушки человеку, у которого в квартире есть телефон? Я понимаю – иметь монетку-другую на всякий случай, но целый запас, любовно завернутый в бумажку? Как будто бабушка, а не молодой мужик! Такой незадачливый преступник, что все из него вываливается.

Алла засмеялась:

– Старый холостяк, что ты хочешь? Вместо карманов решето. У моего Левки та же самая история. Сколько ни говори человеку не таскать ключи в карманах, все без толку! Через неделю уже вот такенная дыра! Еще хорошо, если подкладка, я тогда при стирке целые клады выгребаю, а нет, то все на улицу. А я тоже не могу ему каждую секунду карманы штопать. Я вообще-то прокурор и должна дела шить, а не одежду.

– Это да, – кивнула Ирина, – но все равно странно, что как по нотам все сошлось.

– Ир, ты не думай, я понимаю, какая на тебе ответственность, поэтому давай все рассмотрим внимательно, изучим каждую мелочь, чтобы ты потом спала спокойно.

– Спасибо, Алла.



От мысли, как быстро женская дружба рассыпается ради штанов, Ирине стало грустно. На пороге жизни делили все пополам, были друг с другом откровенны, как с самими собой и даже больше, а потом одна пошла дорожкой счастья, а другая путем трудностей и невзгод, и дружба высохла, как лужица под солнцем.

Почему так? «Да потому что ты, дорогая, сама обрезала все связи ржавыми ножницами зависти, – ответила сама себе Ирина, – гордыня тебя обуяла, везде тебе мерещилось злорадство вместо искреннего сочувствия!»

Она едва не остановилась, вдруг осознав, насколько разрушительным оказался для нее развод. Она тогда не просто осталась без мужа, нет, предательство изменило ее личность, разрушило, раздавило, а она этого не поняла. Она была тяжело больна, а продолжала жить как здоровая, и от этого творила со своей жизнью черт знает что.

Отвернулась от друзей, ликвидировала подруг, как выразилась героиня замечательного фильма «Служебный роман», и, что хуже всего, связалась с женатым, а главное – чуть не спилась.

Все силы уходили на то, чтобы поддерживать профессиональный уровень и сохранить сыну душевное спокойствие. На себя нисколько не оставалось.

Страшно подумать, чем бы дело кончилось, не появись в ее жизни Кирилл! Валялась бы уже в канаве пьяная, а сына растила бабушка.

Ирина засмеялась, представив себе эту жуткую картину.

Вот и ответ, почему она ни секунды не стала бы сомневаться, если бы ей предложили выбирать между женатым любовником и карьерой, а теперь раздумывает.

Тогда она не ощущала себя собой. Развод надломил ее личность, а женатый любовник окончательно растоптал. Она подсознательно чувствовала, что ничего для него не значит, и жаждала, чтобы это было не так, мечтала занять в его жизни место законной жены, потому что думала, что только таким образом сможет вернуть самоуважение. Любовнику ничего от нее не было нужно, кроме секса, но и ей тоже было на него плевать. Кто он, какой он, чем дышит, на что готов, благородный или подлец – без разницы, лишь бы женился. Карьера? Да господи, какая там карьера! Прежде всего законный брак, убедиться в том, что она не ничтожество, не ноль, что не только ее могут бросить, но и кого-то другого могут бросить ради нее. Кольцо на пальце и штамп в паспорте – вот что важно, а не какие-то там профессиональные достижения, ибо самоуважение можно вернуть только таким путем, через штаны. Если их нет в доме, то никакая карьера не спасает.

А с Кириллом все не так. С ним она чувствует себя женщиной. Нет, не так, не этот пошлый штамп. С ним она чувствует себя и свою собственную силу. Любовник заставлял ее думать, что она ничто, пустое место и без мужика пропадет, а с Кириллом она чувствует, что способна справиться сама, вот и выбирает.

Вот и дура.

Или нет? Или он был предназначен именно для того, чтобы вернуть ей мозги на место? Помочь вновь поверить в себя, найти опору в собственной душе, а не искать ее в чужих людях? Он поддержал ее, преподал урок, но теперь его миссия выполнена и они должны расстаться?

Нет, это бред.

За размышлениями поездка в метро пролетела быстро. Ирина вышла на улицу и, подняв воротник и спрятав подбородок в шарф, отчего на пушистой шерсти сразу образовалась тонкая ледяная корочка, зашагала в садик.

Как она ни хорохорится, как ни кичится своим цинизмом, но не хватит у нее подлости отправить на смерть невиновного человека! Умом будет прекрасно понимать, что «так надо», что этого требует государственная безопасность (допустим), и сердце тоже будет сжиматься в предвкушении будущих немалых номенклатурных благ, но рука не поднимется написать обвинительный приговор. Не заставит она себя это сделать.

Поэтому все очень просто. Она проведет процесс до конца, и если не появится никаких новых фактов, то с чистой совестью признает Еремеева виновным и влепит ему вышак. А дальше будет думать, что делать с Кириллом.

Ну а если этой тетехе Вере Ивановне удастся перетянуть на себя весы правосудия… А почему нет? Раз ей удалось каким – то чудесным образом из расхристанной кулемы превратиться в сочную интересную женщину, то такому человеку все по плечу.

Докажет, что Еремеев ни при чем – ради бога! Оправдание для Алексея Ильича, а ей – тихая семейная жизнь с Кириллом и вечное прозябание на должности судьи.

Две дороги, и надо выбирать, по которой идти, а не стоять всю жизнь на перепутье. Главное, что и там и там бывают неожиданные повороты.

Ирина засмеялась. И вообще, главное – не цель и не путь, а тот, кто по нему идет.



Сегодня она забрала Егора из садика раньше других ребят. Сын был в восторге.

– А хочешь в гости? – неожиданно для себя самой спросила Ирина.

Она позвонила подруге. Та завопила: «Конечно, приезжайте!»

В гастрономе как раз продавались апельсины (почему-то эти фрукты часто выбрасывали в мясном отделе), и очередь еще не набежала.

Ирина купила два килограмма для подружкиных детей, и они с сыном отправились в гости.

В квартире царил уютный и чистый кавардак, как бывает в семьях с маленькими детьми.

В кухне с веревок свисали, как сталактиты, ползунки и детские колготки, со страшным грохотом раскачивалась и тряслась стиральная машина, в коридоре было не повернуться из-за коляски. Старший, ровесник Егора, выглядывал из-за дверного косяка с оружием в руках, средняя девочка сидела на руках отца, на всякий случай зарывшись лицом ему в шею, а младенец питался.

Сняв пальто и ботинки, Ирина остановилась на пороге, не решаясь приблизиться и напугать малышей.

Но тут застрекотал и завыл автомат в руках старшего, и Ирина поняла, что в этой семье нервы у детей крепкие. Младенец сосредоточенно и вдумчиво сосал грудь, не отвлекаясь на разную ерунду.

– Не буду говорить ничего, чтоб не сглазить, – улыбнулась она.

– Сейчас я его уложу, и будем чай пить.

Егор уже увлекся игрой со старшим ребенком, девочка слезла с рук отца и тоже присоединилась к ним.

Муж подружки позвал Ирину на кухню.

– По маленькой?

Она покачала головой.

– Давай, пока Анька не видит. Ей-то нельзя.

– Нет, Сева, извини, но я не буду.

– Вот вечно ты, – отмахнулся он, – ну на хоть хлеб нарежь.

– Давай.

– Слушай, Ир, а я чего спросить хотел…

Она улыбнулась. Будто и не было долгого отчуждения. Будто виделись три дня назад и по-прежнему все знают друг о друге.

– Ты же ведешь дело этого маньяка, что Ижевский раскрутил?