Настроение у меня было препаршивое. Пока я учился в школе, я встречался с девушками вроде Сьюзен Пирс, и мы вместе пили пиво. Ничего больше. А Дикс соблазнил ее за один вечер. Это что, Берлин так действует? Я не верил, чтобы такая девушка, как Сьюзен, могла в Америке так быстро лечь с кем-то в постель. С этой мыслью я заснул.

4

В четыре часа утра галлон немецкого пива устроил полет валькирий по моему мочевому тракту. После двух часов полнейшей отключки я пробудился в неоновой пустыне ночи — наэлектризованный, но с трезвым, холодным умом. Постепенно я осознал все, что со мной произошло, и часы, проведенные с Хаффом-Батлером за поглощением пива, легли мне на сердце горчичным пластырем. Уильям Харви пустился в погоню за КУ/ГАРДЕРОБОМ.

Я старался как мог унять панику. До моего отъезда в Берлин Хью Монтегю успешно сумел трижды сменить мне кличку. Отослав меня на другую сторону Зеркального пруда изучать ускоренным темпом немецкий, он сумел также изъять из моих бумаг всякое упоминание о том, что Херрик Хаббард когда-либо работал в Змеиной яме. В моем 201-м теперь значилось, что я в этот период находился в распоряжении Технической службы, а Техническая служба была заминирована, обложена и прикрыта службой безопасности. Мое прошлое было тщательно отстирано.

Все это Проститутка сообщит мне в качестве прощального подарка. Сейчас, однако, ничто из всего этого, казалось, не имело значения. Я страдал от худшей формы паранойи, какая может напасть на человека моей профессии: меня терзали сомнения в том, что двигало моим покровителем. Почему Монтегю избрал такой извилистый путь? Ради всего святого, от чего меня спасали? Мое неумение выполнить в Экспедиционной неосуществимую задачу, несомненно, повлекло бы за собой неприятное письмо от шефа берлинской базы, которое легло бы в мое досье, и это послужило бы препоной для моего продвижения в будущем. Но разве может это сравниться с тем, что последует, если меня разоблачат сейчас? Проститутка сумеет выстоять — запись о его проделках ляжет в одну папку с его немалыми достижениями, — а я, если меня не вынудят подать в отставку, несомненно, буду жить дальше под профессиональным колпаком.

Я оделся и поехал на метро в военное ведомство. Я имел допуск к ключу для непрослушиваемого телефона. Глядя из окна опустевшего в этот час военного ведомства на уходящую ночь, я набрал номер непрослушиваемого телефона, который Проститутке разрешено иметь в домике, на канале в Джорджтауне. В Вашингтоне была полночь. Глядя на дальнюю стену большого пустого помещения, я услышал голос Монтегю, искаженный электроникой, потом ставший нормальным, — казалось, будто слова его долетают до меня по длинной слуховой трубе.

Я быстро рассказал о моем новом задании.

— Ниточки-то, милый мальчик, у тебя в руках, а не у Короля Уильяма, — твердо и уверенно заявил он. — Забавно искать самого себя. Жаль, что такого не случилось со мной, когда я был в твоем возрасте. Используешь это в своих мемуарах, если нам когда-либо разрешат их писать.

— Хью, я всего этого не оспариваю, но Харви уже знаком с моим двести первым. Он может спросить, что я делал четыре недели в Технической службе.

— Ответ: ничего. У тебя есть печальная история. Ее и держись. Ты так и не получил никакого задания. Ни с кем не встречался, кроме секретаря, который сторожит в первой приемной. Бедный мальчик, ты сидел на краешке стула в ожидании допуска. Такое все время случается. Некоторые из лучших наших стажеров пропадают таким образом в Технической службе. Так и не получив допуска. Вот что… — Он помолчал. — Вот что: скажи, что ты убегал оттуда и часами сидел в читальном зале Библиотеки конгресса.

— Что я там делал?

— Да что угодно. Придумай что-нибудь. Скажи, что читал Лотреамона, готовясь как следует влезть в Джойса. Харви не станет вдаваться в подробности. Ему вовсе неохота напоминать себе, сколь он малокультурен. Он может немного поорать на тебя, но в душе-то знает, что такие, как Гарри Хаббард, способны вильнуть налево и заняться Лотреамоном в ожидании допуска для работы в Технической службе.

— Дикс Батлер знает, что я был в Змеиной яме.

— Этому самому Диксу Батлеру, кто бы он там ни был, внуши, что Змеиная яма была твоим прикрытием. Не говори так впрямую. Пусть он сам придет к этой мысли. Но заверяю тебя, ты зря волнуешься. Харви слишком занят, чтобы отслеживать твою деятельность до самого дна. Просто давай ему каждую неделю отчет, что розыски КУ/ГАРДЕРОБА потихоньку продвигаются вперед.

Монтегю закашлялся. По непрослушиваемому телефону кашель прозвучал как лай.

— Гарри, — сказал он, — есть две возможности работать в Фирме. Довести себя волнением до смерти или наслаждаться жизнью в атмосфере легкой неуверенности.

Но я, видимо, все же слегка потревожил его эмпирическое спокойствие, ибо он вдруг спросил:

— Ты помнишь наш разговор о ВКью/КАТЕТЕРЕ?

— Дассэр.

— Важнее этого проекта для Харви ничего на свете нет. Если он начнет слишком нажимать на тебя по поводу ГАРДЕРОБА, намекни ему в ответ на КАТЕТЕР.

— Я же не должен ничего знать про КАТЕТЕР, кроме того, что существует такое обозначение.

— Билли Харви — законченный параноик. Такие люди думают ассоциативно. Пошевели немного мозгами. Поговори о Голландском туннеле и о докторе Уильямc Харви. Билл, несомненно, знает, что его доблестный тезка сделал схему циркуляции крови в тысяча шестьсот двадцатом году, но если шеф нашей базы случайно понятия не имеет о более великом Харви — никогда не ожидай слишком многого от сотрудника ФБР и не испытаешь разочарования, — тогда заговори с ним о кровяных сосудах. Об артериях. Довольно скоро мысли его обратятся к туннелю. Понимаешь, Гарри, Билл Харви считает, что в один прекрасный день он станет во главе Фирмы, а ВКью/ КАТЕТЕР — его пропуск наверх. Он туда, конечно, не доберется. Наверняка сам себя спалит. Слишком высок градус его паранойи. Так что отвлеки его мысли от себя.

— Спасибо, Хью.

— И не жалей себя. Если ты вынужден немного порисковать, еще не будучи к этому готов, тем лучше. Ты вдвойне успешнее станешь выполнять предстоящую тебе работу.

Так или иначе, я этот день прожил. Послал телеграмму в Западногерманский сектор в Вашингтоне с сообщением о том, что начальник базы передает вопрос о раскрытии клички КУ/ГАРДЕРОБА контролеру архива. Тут я впервые задумался, что подразумевается под словом «контролер» — человек, подразделение или машина. Потом я позвонил Диксу Батлеру, и мы сговорились провести вместе вечер. Как только мы встретились, он вспомнил про Сьюзен Пирс.

— Ну и потрахались же мы, — сказал он. — Я не сомневался, что она клюнет на мою сказочку.

— Потому ты ее и рассказал?

— Конечно.

— А на самом деле все так и было? На Ферме ты ведь рассказывал иначе.

— Не смотри на меня так осуждающе. Я строю сюжет в зависимости от ситуации.

— Почему? Неужели срабатывает? Это как-то действует на женскую психику?

— Сознайся, Хаббард. У тебя петушок, как у шестнадцатилетнего. — Он обхватил мою руку двумя пальцами. — Он у тебя не дремлет.

— Может, и дремлет.

— А что, если я отведу тебя в мужскую уборную и посмотрю.

— Я не пойду.

Он расхохотался. Затем сказал:

— Мне хотелось урвать такой кусочек, как Сьюзен Пирс. Но я вынужден признать, что мой подход к ней был ошибочен. Слишком я повел себя уверенно. А с такими девчонками получается, только если она чувствует свое превосходство. Так что я решил заставить ее в этом раскаяться.

— Откуда ты знал, что ей не станет противно?

— Потому что она нагловатая. А стыд — чувство, которое девчонка вовсе не жаждет испытывать. Вместо этого она испытывает сострадание. Если ты боишься, что можешь ослепнуть, то начинаешь сострадать слепым.

Я хотел задать ему более простой вопрос: «Какой она оказалась в постели?» Но наставления, полученные в Сент-Мэттьюз, удержали меня. Приличный человек подобных вопросов не допускает. Тем не менее я ждал его рассказа. Иной вечер, наслушавшись сексуальных подробностей, которыми пичкал меня Батлер, я возвращался к себе, а он отправлялся на очередное свидание. Вот тут я не мог заснуть, разбухая от его рассказов.

Однако в тот вечер Дикс ничего больше не рассказывал про Сьюзен. Потому, что сблизился с ней, или потому, что все вышло неудачно? Я начал понимать, что становлюсь разведчиком: любопытство жгло меня, как непереваренная пища — желудок.

Так или иначе. Дикс воздержался от откровений. В тот вечер он был как-то удивительно напряжен и не раз повторял:

— Мне требуется действие, Херрик.

Он редко называл меня полностью по имени, а если называл, то не слишком приятным, ироническим тоном. Ну разве ему объяснишь, что старая родовая фамилия как бы возрождается, когда ее дают в качестве имени, и как бы укрепляет тебя, когда ты подписываешься! Так что я ничего не сказал. Меня не схватят за верхнюю губу, как Розена, но какую-то цену платить придется. Сегодня Дикс пил не пино, а бурбон.

— Я собираюсь рассказать тебе о себе, Хаббард, — сказал он, — но смотри, никому не смей пересказывать, не то пожалеешь. Чертовски здорово пожалеешь.

— Можешь не рассказывать, если не доверяешь, — сказал я.

Ему стало стыдно.

— Ты прав, — сказал он. И протянул руку в знак примирения. А у меня снова возникло такое чувство, будто я сижу рядом со зверем, чье поведение в значительной степени основано на инстинкте. — Да, — сказал он, — я заплатил за то, что сбежал от того типа, которого стукнул пивной банкой. Заплатил — и как следует. Я просыпался ночью весь в поту. От меня жутко воняло. Не так страшно быть избитым, как погрузиться в бездну стыда. — Он произнес это слово так, будто оно было новым приобретением в его словаре.

Я почти ожидал, что он сейчас добавит: «Я познал, как может удивить слово».

— У меня было так скверно на душе, — вместо этого сказал он, — что я начал перечить отцу. А он был единственным, кого я боялся.

Я кивнул.

— Он не был крупным мужчиной. Ослеп на один глаз после драки, и одна нога у него плохо слушалась. Но никто не мог его одолеть. Он бы этого не допустил. Он был паршивым старым псом. Хватал бейсбольную биту или лопатку. Что попадалось под руку. Как-то вечером он меня достал, и я так вдарил ему, что уложил на обе лопатки. Привязал его к стулу, пока он был без сознания, взял его ружьишко и коробку с патронами, засунул все в свой картонный чемодан и дал деру. Я знал, что, как только он высвободится из веревок, ринется за мной с ружьем. Я даже машину его забрал. Я знал, что в полицию он сообщать не станет. Просто будет дожидаться, когда я вернусь.

Ну и понимаешь, Херрик, я ступил на путь преступления. Мне было пятнадцать с половиной лет, и я за год узнал больше, чем другие узнают за всю жизнь. Шла война. Солдаты находились далеко от дома. И я стал ходким товаром у женщин. Выглядел я лет на девятнадцать, и это облегчало дело. Утром я намечал себе какой-нибудь новый, достаточно большой город и ездил по нему, пока не находил подходящего магазинчика. Затем выбирал подходящий бар. Я болтался с пьянчугами, которые предпочитают закладывать за воротник вместо обеда, пока не находил подходящую девчонку или женщину — в зависимости от настроения. Хотелось ли мне поучиться у многоопытной, жадной до наслаждений женщины постарше или научить молоденькую крошку искусству похоти? Бывало по-разному. Иногда берешь то, что под руку попадет, но я таки оставил в Арканзасе, Миссури и Иллинойсе бесчисленное множество удовлетворенных мной женщин. Я бывал мерзким и нежным, а это тяжелая комбинация.

Словом, наслаждался жизнью вовсю. Выбирал себе девчонку или женщину — в зависимости, как я говорил, от погоды, — потом запарковывал машину на какой-нибудь боковой улочке, просил даму подождать, пока я заскочу к приятелю за деньгами, заходил за угол, хватал первую попавшуюся незапертую машину, включал зажигание, подъезжал к выбранному магазину, натягивал на лицо чулок, входил, брал хозяина на мушку и опустошал кассу. Лучшее время для такого рода операции было два часа дня. Посетители, какие ходят по магазинам в обеденное время, уже схлынули, а касса полна утренней выручки, готовой для отправки в банк. Через минуту, сняв маску, я уже сидел в украденной машине, а через две оставлял украденную машину за углом, недалеко от моей машины, после чего возвращался в старую тачку моего папеньки, садился в нее и говорил своей новой приятельнице: «Теперь мы при деньгах, солнышко». Иной раз, выезжая из города, мы слышали вой сирен в деловом квартале. «Что там случилось?» — спрашивала она. «Понятия не имею, миссис Бонз», — говорил я ей. Я выбирал туристический лагерь в пределах десяти миль от города и укрывался там вместе с девчонкой на двадцать четыре часа или на столько, на сколько она была свободна. От шести часов до сорока восьми. Мы ели, пили и трахались. Эти кражи были для меня как инъекция семени. Ты лишаешь человека добрых качеств, отбирая его достояние.

Я никогда не пытался сберечь вырученные деньги. Однажды мне повезло, и я вышел из магазина с восемьюстами долларов, а потратить такую сумму на девчонку и пьянку невозможно, тогда я купил хороший подержанный «шевроле» и послал отцу телеграмму: «Твоя машина стоит у дома 280 в северной части Тридцатой улицы, Расселвилл, Арканзас. Ключи под сиденьем. Не ищи меня. Уехал в Мексику». Как я хихикал, когда писал эту телеграмму. Я так и видел, как мой старик, прихрамывая, обходит один за другим низкопробные бары в Матаморосе и Веракрусе. Ты бы его видел! Изо рта у него торчал зуб, точно сломанный клык у зверя.

Истории следовали одна за другой, кража за кражей. И каждую девчонку он подробно описывал для моего удовольствия.

— Я вовсе не хочу, чтобы твой невинный петушок раздулся и зашевелился, но дырка у этой бабенки… — И пошел рассказывать.

Я все знал про анатомию женщины, только не представлял себе этого в натуре. В воображении мне виделся грот со входом, заросшим хитросплетениями из завитушек.

Затем жизнь Дикса изменилась. Он на несколько месяцев засел в Сент-Луисе и жил с парой новообретенных дружков. Они устраивали вечеринки и обменивались девчонками. Мне трудно было понять их безразличие к проблеме собственности.

— Ну да, — говорил он, — мы по очереди совали свою штуку в дыру в простыне, а девочки упражнялись в технике владения ртом и губами. И ты должен был угадать, которая тебя сосет. Это было совсем не просто. Цыпочки меняли свой стиль, чтобы нас запутать.

— И тебе было все равно, что твоя девчонка делает такое другому парню? — спросил я.

— Моя девчонка? Да девчонки-то были случайные. А с дружками мы вместе работали. С полдюжины домов хорошо обчистили. Уж поверь мне: ничего нет интереснее домовой кражи. Куда лучше, чем грабить магазин. У тебя пробуждаются странные желания. Выбрасываются за борт все установившиеся привычки. К примеру, один из этих дуриков всегда оставлял кучу на ковре посреди спальни хозяев. Просто не мог удержаться, чтобы не навалить. И скажу тебе, Херрик, я это понимал. Сам это поймешь, если войдешь в дом средней величины среди ночи. Он покажется тебе огромным. Ты чувствуешь, какие мысли жили в этих стенах. Ты словно становишься членом семьи. Так что меня с моими дружками связывали узы покрепче, чем с любой девчонкой. — Он впился в меня взглядом, и я не мог не кивнуть. — Но чтоб дальше тебя это никуда не пошло, слышишь? — Я снова кивнул. — Люди про меня расспрашивают, — продолжал он, — говори, что я служил три года в морской пехоте. Это ведь правда. Факт, что служил.

— Почему?

— Почему? — Он посмотрел на меня так, будто я задал ему нахальный вопрос. — Потому что всегда следует знать, когда надо сделать нужный шаг. В ближайшие годы последи за моим продвижением, Хаббард. Я много болтаю, но я и делаю. Порой люди, которые больше всего треплют языком, больше всех и действуют. Нельзя иначе — не то они будут выглядеть придурками. Поскольку в Фирме у ребят рот на замке, врагов у меня, наверно, вот сколько, — сказал он и провел рукой выше головы, — но я их всех положу на лопатки. Понимаешь, каким образом? А таким, что я вкладываю в дело всего себя. Да и знаю, когда сделать нужный шаг. Это не бесспорные, но необходимые способности. Господь немногих награждает ими. Нас каждую неделю хватала полиция, — безо всякого перехода продолжал он. — У них ничего на нас не было, но они то и дело ставили нас, как пушечное мясо, в ряд для опознания. А быть выставленным для опознания — это тебе не пикник. Пытаясь вспомнить, кто его ограбил у перекрестка, человек часто находится в истерическом состоянии. И по ошибке может показать на тебя. Это было одним фактором. А другим было мое шестое чувство. Война только что закончилась. Пора было делать следующий шаг. Так что я напился как-то вечером, а наутро записался в армию. И стал морским пехотинцем. На три года. Когда-нибудь я тебе об этом расскажу. Остальное — история. Я отслужил, поступил по закону об отслуживших в армии в Техасский университет, играл в футболе полузащитником с сорок девятого по пятьдесят второй год и благодаря этому — а также при помощи одного выпускника — сумел не попасть в резервисты и не отправился в Корею, откуда мог бы вернуться в гробу или героем — такие случаи мне известны, — но я нацелился на профессиональный футбол. Итак, я окончил колледж и попытался попасть в «Вашингтонские краснокожие», но разбил себе колено. Тогда я последовал совету Билла Харви и подал заявление сюда наряду с другими выпускниками университетов — тобой и остальными представителями интеллектуальной элиты.

— Тогда ты и познакомился с Биллом Харви?

— Более или менее. Ему нравилась моя игра в спецкомандах. Я получил от него письмо, когда еще был с «Краснокожими». Он пригласил меня пообедать. В общем, можно сказать, это он завербовал меня. — Внезапно Батлер зевнул прямо мне в лицо. — Хаббард, внимание у меня стало что-то рассеиваться. Во рту пересохло.

Он окинул взглядом помещение — его неусидчивость действовала мне на нервы. Он подозвал официанта, и мы отправились в другой бар. И если вечер прошел без инцидента, я объясняю это только мудростью немцев. Они знали, когда не следует обращать на него внимания. Мне тот вечер и ночь показались бесконечными. Я не мог забыть о необходимости найти КУ/ГАРДЕРОБА — это будет донимать меня все время, пока я буду пить и приходить в себя после выпитого.

5

Телеграммы летели туда и обратно. Я сообщил мистеру Харви, что кличка КУ/ГАРДЕРОБ была заменена кличкой КУ/КАНАТ. Теперь следовало решить, будем ли мы ждать еще семьдесят два часа, чтобы выяснить новую кличку, или же направим дело контролеру архива. Харви велел мне ждать. Три дня спустя я сообщил ему, что по милости ДН/ФРАГМЕНТА мы перебираемся в Южную Корею.

— Там мы застрянем недели на две, — сказал Харви.

— Я могу хорошенько навалиться на архив, — предложил я. А сам уже рассчитывал на контрмеры, которые вызовет каждый мой шаг.

— Нет, — сказал он. — Я хочу это дело обмозговать. Просто подай запрос насчет ДН/ФРАГМЕНТА. При том, как мы завалены работой, две недели пролетят так, что мы и не заметим.

Это была правда. Работы было много. Если в первые несколько дней моя роль помощника Уильяма Кинга Харви сводилась к тому, чтобы дожидаться его в ЧЕРНОПУЗОМ-1 (нашем пуленепробиваемом «кадиллаке»), теперь мои функции расширились: я делал на ходу записи, был глашатаем несчастья, передавая приказы начальства, и осуществлял надзор за содержимым мусорных корзин из номеров важных постояльцев в отелях Западного и Восточного Берлина, которое приносили состоящие у нас на оплате горничные. Кроме того, я вел тайную бухгалтерию — учет специальных оперативных расходов и различных выплат, о которых сообщали мне кураторы, вручая выписанные на их кодовые имена квитанции. Я вовсе не намекаю на то, что знал досконально все. Ко многим вещам я имел лишь весьма скромное отношение и по большей части понятия не имел о том, что происходило, просто понимал, что на пространстве в 341 квадратную милю, какую занимает Западный и Восточный Берлин, работает крупный завод по проведению операций, куда в качестве сырья поступает самая разная информация; она обрабатывается в наших различных разведцехах и мастерских и в виде готового продукта отправляется по телеграфу или диппочтой в Центр, что у Зеркального пруда, и в прочие заинтересованные учреждения в Вашингтоне. А я был клерком при суперинтенданте, похваляющимся тем, что его стол находится рядом со столом босса. В этом не было никакого преимущества. Харви работал как вол и, подобно Проститутке, считал сон помехой в работе. Каждый день он просматривал сотни накладных на груз, поступивший за предыдущий день в аэропорт Шонефельд, и поскольку он с трудом разбирался в немецком, мы вынуждены были держать двух переводчиков, которые работали по ночам в ХРУСТИКАХ, подсчитывая количество поступивших яблок и ружей. Харви мог разобрать рейсы, время и место вылета и прилета, а также количество груза — он знал немецкие слова, обозначающие картонные коробки, ящики, контейнеры и грузы вне категорий, он владел лексикой, обозначающей килограммы и кубические метры. Но это был его лингвистический предел. Поскольку он с трудом узнавал наименования различного рода оружия и товаров, которые поставляли в Восточный Берлин Москва, Ленинград, Украина, Чехословакия, Польша, Румыния, Венгрия и так далее, Харви велел переводчикам каждое наименование помечать цифрой. Поскольку, как я говорил, сюда поступала уйма всего, начиная от яблок и кончая ружьями, а яблок было десять сортов и несколько сот вариантов мелкокалиберного оружия, Харви составил для себя кодовый справочник, в котором было несколько тысяч номеров. Вместо словаря у него была черная книжица, где значились все номера, но ему не часто приходилось туда заглядывать. Он знал номера наизусть. Он сидел в своем ЧЕРНОПУЗОМ, потягивал мартини и толстым пальцем другой руки вел по накладной, где переводчик против наименования грузов указал соответствующие номера. Случалось, Харви ставил мартини на подставку или — что было хуже — передавал стакан мне, доставал ручку с несколькими разноцветными стержнями и подчеркивал названия товара красным, или синим, или желтым, или зеленым, так что, просматривая накладные вторично, он видел, как соответственно снабжались расквартированные в Берлине советские войска. Таково, во всяком случае, мое предположение. Он никогда ничего мне не объяснял, но, просматривая накладные, напевал себе под нос, как судья, читающий программу скачек. Его восклицания взрывались в моем ухе словно шкварки на сковороде.

— Двадцать шесть восемьдесят один — это, должно быть, вариант «Калашникова», но надо взглянуть. — И мартини отправлялось мне в руку, а из кармана извлекалась черная книжица. — А-а, черт, это же «шкода», а не «Калашников», не мешало бы знать, что две тысячи шестьсот восемьдесят один — это шкодовский пистолет-автомат серии С, модель четыре. Разве его не перестали выпускать? — Он поднимал взгляд. — Хаббард, пометь. — Я попытался, держа его мартини, свободной рукой вытащить блокнот и карандаш, но Харви забрал у меня стакан, осушил его, поставил на подставку и принялся диктовать: — Советы либо избавляются от устаревших «шкод» серии С модель четыре, сбывая их восточной немчуре и кому попало, либо снова начали выпускать модель четыре. Или же — третье предположение — хотят нас одурачить. Последнее вероятнее всего. В партии всего девяносто шесть «шкод». — Он налил себе мартини из шейкера. — Положи это в Чрево, — сказал он.

Это был огромный шкаф величиной с тюремную камеру возле кабинета Харви в ГИБРАЛТЕ. Стенки шкафа были обиты пробкой, чтобы на них можно было вывешивать памятки. И Харви пришпиливал туда все вопросы, оставшиеся без ответа. Иногда он вырывал время из своего шестнадцатичасового рабочего дня, отправлялся в свою пробковую пещеру и торчал там, пытаясь разгадать загадки.

Мой день в ту пору был строго регламентирован. У меня был стол рядом с каждым из кабинетов мистера Харви — в ГИБРАЛТЕ, в БОНЗЕ и в Городском центре, и я должен был ездить с ним — быстро собирал бумаги, над которыми работал (если мне удавалось почувствовать, что он готов сняться с места), засовывал их вместе с папками в «подхалим» (Харви обожал называть так мой чемоданчик) и мчался по коридору следом за шефом. Ездили мы в ЧЕРНОПУЗОМ этаким военизированным отрядом — шофер, охранник с дробовиком, второй — с пулеметом (это я) и шеф, и если он не трудился на радиотелефоне или не пытался усвоить что-то из кипы бумаг, то рассказывал истории.

Я как-то осмелился сказать ему, что все начальство в Фирме, с кем мне довелось общаться, рассказывает истории. Хотя мой обширный опыт, подкреплявший это утверждение, ограничивался мистером Даллесом, моим отцом, Проституткой и Диксом, мистер Харви не стал уточнять, а лишь заметил:

— Это биологическая защита.

— Поясните, пожалуйста, шеф. — Я наконец заставил себя не употреблять слово «сэр».

— Ну, видишь ли, работа, которой ребята занимаются в этой своеобразной армии, противоестественна. Молодой жеребец хочет знать, что происходит. Но ему этого не говорят. Нужно двадцать лет, чтобы обтесать достойного доверия оперативного разведчика. Во всяком случае, в Америке, где мы считаем, что все, начиная с Христа — нашего первого американца, — вплоть до последнего продавца газет достойны доверия, на это требуется двадцать лет. А в России или в Германии за двадцать минут готовят нового оперативника, который не будет доверять ничему. Вот почему мы всегда оказываемся в невыгодном положении в любой схватке с КГБ. Вот почему мы засекречиваем даже туалетную бумагу. Мы вынуждены все время напоминать себе, что надо держать пиф-паф наготове. Но нельзя загонять в слишком узкие рамки пытливый ум. Вот мы и рассказываем истории. Это один из способов представить широкое полотно в малом формате.

— Даже если рассказчик выходит за рамки дозволенного?

— Ты попал в точку. У нас у всех есть тенденция слишком много говорить. У меня был родственник-алкоголик. Он бросил пить. Больше не притрагивался к спиртному. Только раз или два в году срывался и устраивал запой. Это была биологическая защита. Наверное, что-то более страшное могло с ним произойти, если бы он не срывался и не напивался. И я считаю, это хорошо, когда люди, работающие в Фирме, выбалтывают какую-нибудь тайну за стаканом вина.

— Вы это серьезно?

— После того как я эту мысль высказал — нет! Но мы существуем в двух системах. Разведывательной и биологической. Разведка не позволяет нам без разрешения ничего разглашать. А биологическая система страдает от напряжения. — Он кивнул как бы в подтверждение своих слов. — Конечно, среди нашего начальства есть люди разные. У Энглтона рот на суперзамке. Как и у Холмса. Директор Даллес, пожалуй, говорит слишком много. А уж Хью Монтегю несоразмерно много.

— А к какой категории вы отнесли бы себя, сэр?

— На замке. Триста пятьдесят дней в году. И стрекочу как сорока две недели летом. — Он подмигнул мне.

Я подумал, не является ли это прелюдией к тому, чтобы сообщить мне про ВКью/КАТЕТЕР. Думаю, ему становилось трудновато проводить рядом со мной все рабочие дни и не похвастаться своим главным достижением, а кроме того, мне просто следовало это знать. Иначе мое присутствие, безусловно, мешало ему говорить по телефону из машины о КАТЕТЕРЕ. И вот настал день, когда я получил допуск и новую кличку ВКью/ГРОМИЛА-3а, это означало, что я являюсь помощником в строго секретном подразделении ГРОМИЛА.

Прошла еще неделя, прежде чем я попал в туннель. Как я и предполагал, Харви наносил свои визиты туда ночью, часто с гостями из высших военных кругов — четырехзвездными генералами, адмиралами, членами Объединенных штабов. Харви и не пытался сдерживать свою гордость. С той поры, когда отец в 1939 году представил меня, шестилетнего мальчугана, Уильяму Уодворду-старшему, чья конюшня выиграла в 1935 году дерби Кентукки благодаря Омахе, я не видел никого, кто получал бы такое удовольствие от своего достижения. А мистер Уодворд через четыре года все еще сиял при упоминании об Омахе.

Харви тоже не собирался преуменьшать красоту своей операции. Я услышал ее описание как-то вечером, когда сидел возле дробовика на переднем сиденье ЧЕРНОПУЗОГО. На заднем сиденье у нас сидел трехзвездный генерал (который, насколько я понимал, совершал объезд объектов НАТО по поручению Объединенных штабов), и мистер Харви решил доставить себе удовольствие и, прервав нашу поездку, остановил машину в боковой улочке. Мы заехали на стоянку, пересели из «кадиллака» в пуленепробиваемый «мерседес» и поехали дальше, только теперь за рулем был Харви, шофер его сидел у дробовика, а я — рядом с генералом.

— Показывай, где сворачивать, — сказал Харви, и шофер начал давать указания.

Мы быстро ехали по окраинам Берлина, петляя по боковым улочкам, чтобы убедиться, что за нами нет «хвоста». Двенадцать километров скоро превратились в двадцать: мы дважды проехали через Бритц и Иоханнисталь, прежде чем выехать в Рудов с его бескрайними полями.

Все это время Билл Харви рассказывал через плечо генералу о проблемах, которые вставали при строительстве туннеля. Я мог только надеяться, что у генерала было все в порядке со зрением. Даже я, знакомый с голосом Харви, едва улавливал слова. Однако поскольку генерал сидел рядом со мной, никак не воспринимая моего присутствия, я скоро начал получать удовольствие от того, что ему так трудно понимать Харви. Генерал возмещал это, подливая себе мартини.

— Это единственный, насколько мне известно, туннель сродни туннелю протяженностью в четыреста пятьдесят футов, построенному в Нью-Мексико, в Уайт-Сэндс, на полигоне для ракет, тогда как наш составляет полторы тысячи футов, и близки они по одной причине, — трещал как пулемет Харви. — Почва здесь похожа на белую песчаную почву в Альтглинике. Проблема в том, что она слишком мягкая, сказали наши специалисты-почвенники. Что, если мы пророем туннель, выложим его стальными кольцами, а из-за смещения почвы на поверхности образуется вмятина? На фотоснимке она может показаться чем-то инородным. Мы не можем допустить, чтобы на советских аэрофотоснимках появилось что-то непонятное. Особенно в данном случае, когда мы прорываем туннель в Восточный Берлин.

— Начальники штабов серьезно этим обеспокоены, — сказал генерал.

— Еще бы, — откликнулся Харви. — Но какого черта, к чему упускать шанс, верно, генерал Пэккер?

— Технически говоря, это акт, равносильный объявлению войны, — сказал генерал, — это расценивается как проникновение на территорию другого государства будь то по воздуху, по морю, или по суше, или же, как в данном случае, под землей.

Антон Андреевич Бильжо

— Но это — свершившийся факт! — сказал Харви. — Нелегко мне было в этом убедить начальство. Мистер Даллес сказал мне: «Нельзя ли письменно как можно меньше упоминать об этом бегемоте?»

Где сходятся ветки

Харви говорил и вел машину, делая крутые развороты с таким апломбом, с каким в оркестре бьют в цимбалы во время исполнения симфонии.

— Дассэр, — продолжал Харви, — этот туннель потребовал особых решений. Перед нами вставали непреодолимые проблемы безопасности. Одно дело строить Тадж-Махал, а совсем другое — так его сложить, чтобы соседи об этом не узнали! Этот сектор границы усиленно патрулируется коммунистами.

© Бильжо А., текст, 2020

— И как же поступили с Тадж-Махалом? — спросил генерал полусдавленным шепотом, словно не мог решить, лучше чтобы его услышали или не услышали. Он поставил было свой стакан, потом передумал и снова взял.

© Бильжо А., иллюстрация на переплете, 2020

© Голованов Н., обложка, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

— Наша проблема, — продолжал Харви, — состояла в том, как избавиться от производственного мусора — тонн земли. Для прорытия туннеля нам пришлось вынуть около пятидесяти тысяч кубических футов глинозема. Это более трех тысяч тонн, для вывоза которых требуется несколько сотен грузовиков средней вместимости. Но куда девать столько земли? У всех в Берлине обзор на триста шестьдесят градусов. Любой фриц может подсчитать. Немчура старается пополнить свои доходы за счет усиленного наблюдения. Оʼкей, скажем, решили мы разбросать землю по всему Западному Берлину и тем самым уменьшить ее количество в одном месте — остается проблема с водителями грузовиков. Десять водителей — это десять крайне уязвимых объектов в плане безопасности. Мы наконец пришли к единственно возможному решению: никуда не вывозить землю, вынутую из туннеля. Мы построили огромный склад у самой границы с Альтглинике в Восточном Берлине и установили на крыше параболическую антенну. «Хо-хо, — сказали в Штази, — вы только посмотрите на этих американцев: построили для виду склад, а на крыше этого так называемого „склада“ установили АН/АПР-9. И смотри, Ганс, склад-то обнесен колючей проволокой. Американцы создали станцию радиолокационного перехвата. Гм-гм, еще одна станция радарного перехвата для „холодной войны“.» Подумаешь! Но восточные немцы и КГБ, генерал, не знали, что мы построили этот склад с огромным подземным помещением двенадцати футов глубиной. И никого не волнует, что мы вывозим землю, строя под складом погреб. Даже водителей грузовиков. Все знают, что это радарная станция, построенная в виде склада. Только вывезя всю землю, мы начали рыть туннель. И нашего подземного помещения оказалось достаточно, чтобы вместить пятьдесят тысяч кубических футов земли, которые нам предстояло вырыть. Это, генерал Пэккер, было изящное решение. — Он резко крутанул руль, обгоняя машину, и, подрезав грузовик, вернулся в свой ряд.

И назвал он храм свой замком.

— Значит, все это время вырытая земля просто лежит в подземелье склада? — поинтересовался генерал.

И выбрал для него самый темный, самый непроходимый лес.

— Ну, придумали же в свое время зарыть золото в Форт-Ноксе — это нечто подобное, — сказал Харви.

И огородил часть его высокой стеной, дабы не могли приблизиться к замку лишние, не могли отвлечь своими разговорами, сковать своими объятиями.

— Ясно, — сказал генерал. — Поэтому-то прокладку туннеля и назвали «Операция ЗОЛОТО».

И построил высокую башню, ибо не хотел, чтобы звуки земные, запахи кухонные мешали его труду, посвященному небу.

— Мы придерживаемся правила, — торжественно объявил Харви, — не раскрывать происхождение кличек.

И назвал он замок свой башней.

— Правильно. Я считаю это разумным.

И была подобна та башня… и была подобна та башня всплеску, или водяной короне, или греческой колонне, но запутался он, какую выбрать, какая более всего отражает его индивидуальность – дорическая, коринфская или ионическая?

— Приехали, — сказал шеф.

И пока думал, понял он, что форма башни была чужой, не его личной формой.

В конце длинной пустынной улицы, проложенной между голыми полями, вырисовывался силуэт громадного низкого склада, который освещали автомобили, проезжавшие сзади по кольцевой дороге на восточногерманской стороне. По периметру пространства, обнесенного колючей проволокой, были установлены небольшие прожекторы, а на двух-трех окнах и дверях — сторожевые лампы. Так что, несмотря на ночь, склад выглядел хорошо охраняемым и бездействующим. Меня куда больше занимали машины и грузовики, мчавшиеся за ним по Шоненфельдер-шоссе. Гул от них, катившийся в ночи, был подобен гулу океанского прилива, и тем не менее люди в этих мощных машинах не знали ничего. Наш склад привлекал не больше внимания, чем любое здание, мимо которого проезжаешь по пустынной дороге.

А стены у той башни были из прекрасного голубого стекла, наиболее отражающего его холодную решимость посвятить себя небесному. Но ненадежно стекло.

Часовой открыл ворота, и мы остановились в двух футах от маленькой дверцы, ведущей на склад. Харви выскочил из машины и нырнул в помещение.

И закрыл он стеклянную башню бетоном. И придал ему форму неопределимую. Ибо всякая форма определимая казалась ему недостаточной.

— Извините, что я вошел прежде вас, — сказал он генералу, когда мы, в свою очередь, вошли туда, — но наше начальство из «А» и «У» в Центре говорят, что я — самый узнаваемый из оперативников ЦРУ. За исключением, конечно, Аллена Даллеса. Поэтому мы не хотим, чтобы коммунисты принялись раздумывать, зачем я сюда приезжаю. А то, глядишь, в мозгу у них заработает моторчик.

И была у него в башне Центральная комната – Рабочий кабинет. И был тот кабинет просторным, с высокими потолками и Столом, на который падал свет солнца, а точнее, луны – из круглого жерла башни. Ибо работать приходил он по ночам, либо в особых потаенных состояниях, которые называл вдохновенными, дабы работа его была посвящена не земле, но небу и являлась познанием собственных его переживаний относительно внешних раздражителей, коими часто являлись женщины, ну, и не только женщины, конечно.

— Из «А» и «У»? Из Ассигнования и Учета?

— Вообще-то «А» означает Анализ.

Ибо при глубоком познании собственных переживаний мог он познать и задумку неба в отношении всего рода людского.

— Вы, ребята, ничуть не меньше работаете с азбукой, чем мы.

И чтобы сконцентрироваться на собственных внутренних переживаниях, переместил он в башню все, что вызывало в нем воспоминания о внешних раздражителях, создав особые комнаты – пещеры.

— Ровно столько, сколько требуется, чтобы почта доходила куда надо, — сказал Харви.

И поскольку приходилось ему работать по ночам, дабы не мешали ему лишние, то и вспомнить расположение комнат наутро мог он не всегда.

Мы прошли по коридору с несколькими выделенными с каждой стороны кабинетиками, по большей части пустыми в этот час, затем шеф открыл дверь в большое помещение без окон с флюоресцентными трубками, проложенными по потолку. На секунду мне показалось, что я вновь очутился в Змеиной яме. В помещении стояли бесконечные ряды рабочих столов, на которых щелкали, включаясь и снова выключаясь, записывающие устройства. А на возвышении стояла консоль величиной с орган и мигала огоньками. С полдюжины техников сидели перед ней и изучали конфигурации сигналов, а другие техники развозили на тележках для покупок пленки и бобины для машин. Звуки, исходящие из 150 магнитофонов «Ампекс», прокручивающих ленту вперед или назад, — столько записывающих устройств обеспечил мистер Харви — электронные гудочки, сигнализирующие начало или окончание телефонных разговоров, — вся эта какофония будоражила и возбуждала меня не меньше, чем ультраавангардная электронная музыка, которую я слушал в Йельском университете.

И чем дальше, тем сложнее было ему пройти к Центральной комнате, к своему Рабочему кабинету, к своему Столу. И только в особых потаенных состояниях, которые называл он вдохновенными, получалось у него охватить взглядом строение целиком с башней голубого стекла, с комнатами и предметами, которые считал он связанными с внешними раздражителями.

Наверняка ведь какой-то телефонный диалог между восточногерманской полицией, и (или) КГБ, и (или) советскими военными записывался в этот момент на том или другом «Ампексе». Их урчание и жужжание, ускорение и замедление их хода отражали абстрактно-групповое мышление противника, и я подумал, что духовная жизнь при коммунизме, должно быть, похожа на эту страшную комнату, на это безоконное свидетельство «холодной войны».

И назвал он башню свою дворцом.

— Это лишь малая часть операции, — тихо произнес Харви. — Сейчас тут спокойно.

1. Михаил

Он подвел нас к огромной задвижной двери, отодвинул ее, и мы спустились по покатому настилу в помещение, плохо освещенное горевшими через большие промежутки лампочками, где было еще труднее дышать. Я уловил слабый запах гниющей земли. Этот наклонный настил, минимальный свет, земляные стены с обеих сторон создавали впечатление, будто мы спустились в недра древней гробницы.

— Вот ведь чертова штука, — заметил генерал. — Приходится все время следить за мешками с песком, которыми укреплены стены. Есть мешки, которые хорошо пахнут, а другие — нос зажимай.

Зовут меня Гаркунов Михаил. Работаю я рамщиком на втором Лесозаводе по Ленинградскому проспекту в Архангельске. Сейчас на рамщика берут даже без опыта по окончании девяти классов. Рамщик должен помогать перемещать бревна и брусья, удалять пилпродукцию с рабочего места, следить за рамой, точить и смазывать ножи, вот и все. В профессии ценятся внимательность, аккуратность, скромность и расторопность. В то же время в должностных инструкциях сказано, что специалисту необходимо знать устройство лесопильной рамы, кинематические схемы устройства для движения пил, правила эксплуатации рам, технологические свойства древесины различных пород и так далее, и так далее. Не все понимают, что нужны хорошему рамщику и любознательность, и смекалка, и знание механики.

— У нас были с этим неприятности, — сказал Харви. — Прорыв пятьдесят футов туннеля, мы наткнулись на землю, которая страшно воняла. Мы до смерти напугались. К югу от проектируемого туннеля находилось кладбище, и нам следовало, безусловно, обойти его, а то Советы, если бы все вдруг обнаружилось, подняли бы такой пропагандистский вой про то, что американцы оскверняют немецкие могилы. Так что пришлось нам сдвинуться к северу, хотя почва на кладбище была более подходящей.

На втором Лесозаводе тружусь пятнадцать лет. Мастеров и начальников цеха при мне человек по пять сменилась. Одно время предлагали стать оператором нового бревнопильного станка с увеличением зарплаты, но я отказался – мне и при своей раме нескучно.

— И тем не менее был запах, от которого вам пришлось избавляться, — сказал генерал.

В коллективе, кто из новичков, называют меня по имени-отчеству – Михаил Тихонович. Те же, кто работает давно, используют прозвище. Закрепилось оно из-за моего внимания к соблюдению нормативов. Могу отличить небольшие отклонения в обработке бруса на глаз – тогда обязательно подойду и поправлю: «У тебя угол не прямой». Так и прозвали – Прямой угол. Действительно, брусок мой всегда выходит девяностоградусным, размеры не гуляют. В день получается не менее десяти кубов: учитывая отсутствие брака, это лучший показатель.

— Ничего подобного.

Росту я невысокого, но и не низкого – метр семьдесят четыре. Худой, но довольно выносливый. Кожа на щеках неровная, с рубцами, как после оспы. Ношу усы. Бреюсь раз в неделю. Нос больше среднего. Глаза скорее серые, но могут быть и в зеленцу. Взгляд с прищуром. В целом внешность приятная. Курю «Приму».

Не знаю, из-за моего ли присутствия, но Харви не собирался говорить: «Нет, сэр», хотя генерал и был выше его по званию.

Наш завод располагается в красивом месте, прямо на Двине. Раньше это было крупное предприятие, но в девяностые его разворовали, старые станки сдали на лом. Сейчас, после прихода нового начальства, закупили несколько немецких машин. Все это происходило на моих глазах.

— От чего же вам, в таком случае, пришлось избавляться? — не унимался генерал.

Из продукции выпускаем блок-хаусы, топливные брикеты, бруски, доски и вагонки. Ничего резного у нас нет, кроме плинтусов и простых наличников. Насколько понимаю, в планах начать выпуск лестниц, консолей и балясин.

— Запах мы бы выдержали, но надо было определить его источник.

— Совершенно верно. И вы, ребята, работающие в разведке, знаете, как добраться до происхождения того или иного запаха.

Не представляю, что был бы сварщиком или, допустим, электриком. Еще хуже работать на химпроизводстве. Мне по вкусу древесина: нравится своей естественностью. На мой личный взгляд, лучший материал. Даже звук фрезы не смущает.

— Можете не сомневаться, генерал. Мы его обнаружили. Типичная инженерная промашка. Мы обнаружили, что влезли в дренаж отстойника, устроенного для нашего собственного персонала на этом складе.

— Cʼest la vie[25], — сказал генерал.

Пилим мы в основном сосны и ели. Северное дерево растет дольше южного. Из-за холодного лета и долгой зимы годовые кольца не разрастаются, тонкие волокна плотно прилегают друг к другу, делая материал твердым и прочным. Когда перекладываешь доски, внутренняя жизнь ствола видна по слоям. Листаешь, как книгу, постепенно доходя до сути. Коли дерево белое, без следов гнили, душа радуется. Расположение ветвей на стволе всегда особое. Чем дерево думает, куда и когда пускать отросток, – великая тайна. Но для нас, рамщиков, ветви большого интереса не представляют, следы сучков служат украшением в соответствии с нормами распиловки.

Мы стояли на краю цилиндрической ямы футов двадцати в ширину, на редкость глубокой. Глубину ее я бы не мог определить. Глядя вниз, казалось, что ты стоишь на высоте десяти футов на доске для прыжков в воду, а потом начинало казаться, что чернота под тобой куда глубже. Я почувствовал, что эта глубина гипнотизирует меня, засасывает, притягивает как магнитом — не мог я не спуститься по лесенке, ведущей на дно.

Наиболее счастлив я в утренние мгновения. Предпочитаю приходить на работу заранее, за пятнадцать минут до начала смены. Без пятнадцати восемь на заводе еще тихо, только вода плещется. В летний погожий день, хорошо прогуляться между сложенных штабелями досок и только что спиленных стволов, подышать запахом свежей стружки, постоять и покурить, глядя на Двину. Реку у нас на предприятии видно отовсюду. Мне нравится вода.

Она уходила в глубину на восемнадцать футов. Там мы сменили наши ботинки на сапоги с толстыми подошвами и выложили из карманов всю мелочь. Прижав к губам пальцы, словно боясь втянуть в себя эхо наших шагов, Харви повел нас по мосткам. Гипноз, ощущение магнита, затягивающего тебя, продолжался, туннель, освещенный через каждые десять-двенадцать футов лампочкой, уходил перед нами в бесконечность. Мне казалось, что я нахожусь среди зеркал, бессчетно отражающих одно и то же. Шести с половиной футов в высоту, шести с половиной футов в ширину, этот идеальный цилиндр в полторы тысячи футов длиной вел нас вниз между низких стен из мешков с песком. Усилители, установленные на мешках через определенные интервалы, были подключены к кабелям в свинцовой оболочке, проложенным по всей длине туннеля.

Шестнадцать лет назад в районе Талажского шоссе, недалеко от аэропорта, была обнаружена моя машина «Волга» ГАЗ-31029. От сильного столкновения передняя часть кузова полностью деформировалась. Авария произошла в отдалении от трассы. Зачем-то я углубился в лес метров на пятьдесят. Причины такого поведения не выявлены: в крови алкоголя не зафиксировано. Вероятно, заснул. Автомобиль нашел человек, имени которого не знаю. Звонок был анонимный. Отблагодарить спасителя так и не удалось.

— По ним живительная влага из крана стекает в ведра, — шепотом пояснил Харви.

Семь дней я провалялся в коме. Когда открыл глаза, пришлось учиться всему заново. Ни ходить, ни говорить, ни писать, ни читать не мог. Мне было тогда тридцать один год. Врачи диагностировали редкую формую амнезии – томография не выявила повреждений мозга, при этом память оказалось стерта. Приезжал даже профессор из Ленинграда, откуда ж еще. Разговаривал как с недоразвитым, по руке гладил, вопросы задавал, в блокнотик записывал. «Уникальный случай, – говорит, – я про вас в научном журнале напишу». Целый день на кухне просидел, чаи гонял. Жена потом долго проветривала, все запах его одеколона чудился.

— А где кран? — также шепотом спросил генерал.

Хочу поблагодарить свою супругу, Гаркунову Анастасию Петровну. Без нее не встать бы мне на ноги, не сделаться полноценным членом общества. Настя забрала из больницы и, если можно так выразиться, на руках выходила.

— Аттракцион впереди, — по-прежнему тихо произнес Харви.

В числе первых впечатлений новой жизни – милое склоненное лицо, лучистые глаза, дарящие надежду. Как супруга успевала и со мной нянчиться, и с Митькой, которому тогда шел пятый месяц, – представить нельзя. Мы с ним с одних ложек ели, под одни сказки засыпали. Так и росли, наперегонки. То он «мамка» выговорит, то я «Настя». Грубо говоря, попеременно к груди прикладывались. Одно время и конфликты бывали. Смешно вспомнить, конкурировали за место в постели.

Мы продолжали идти, осторожно нащупывая настил под ногами. «Не споткнитесь», — предупредили нас. По пути нам попались трое ремонтных рабочих — каждый занимался своим делом. Мы вступили на территорию КАТЕТЕРА. «Это храм», — сказал я себе и мгновенно почувствовал, как сзади по шее пробежал холодок. В КАТЕТЕРЕ царила тишина, словно ты вступил в длинный проход, ведущий к уху Бога. «Змеиный храм», — сказал я себе.

Помню, однажды попросила меня жена со слезами на глазах помочь ей. Тяжело, мол, и на работе, и дома одной все тащить. «Миша, приди в себя, стань человеком». Это сильно отрезвило. Походил, подулся. А потом сумел почувствовать ответственность и как-то резко от Митьки в развитии оторвался. Сам питаться начал, ходить.

Мы прошли немногим больше четверти мили, а у меня было такое чувство, будто мы шли по туннелю по крайней мере полчаса, прежде чем подойти к вделанной в цемент стальной двери. Сопровождавший нас техник достал ключ, повернул его в замке, а на другом замке набрал четыре цифры. Дверь открылась. Мы находились в конце туннеля. Над нами уходила в тьму вертикальная шахта.

Вскоре сына со мной одного во двор отпускать стали. А там уже только наши мужские игры – на перекладине посидим-поплюем, камни покидаем, до магазина сходим, в лужах на пустыре головастиков проведаем. Однажды из горы чьих-то кирпичей в котловане хижину сложили, ух, и досталось нам. Так крепла дружба.

— Видите эту плиту над головой? — шепотом спросил Харви. — Вот тут произведено подключение к кабелям. Деликатное было дельце. Наши источники сообщили, что звуковые инженеры КГБ в Карлхорсте вогнали азот в кабели, чтобы предохранить их от влаги, и подсоединили к ним приборы, которые показывают малейшее падение давления в азоте. Так что год назад, — продолжал Харви, — как раз тут, над нами, вы могли бы наблюдать работу, сопоставимую по деликатности и напряжению с работой знаменитого хирурга, производящего впервые операцию, которую до него никто не делал.

Стоя рядом с ним, я пытался представить себе волнение, какое испытывали техники, подсоединяя к проводу «жучок».

Раз в неделю приходили врачи из поликлиники. По Настиному выражению, «для галочки». Успехи я делал большие. Уже через год свободно говорил, считал, писал. Мог и читать, если понадобится. Стала возвращаться память, вспоминались фрагменты жизни, картинки прошлого. Как покупал «Волгу», ту самую, на которой позже в ель впечатался. Как мы с Настей до дома ехали, она окно открыла, волосы у нее красиво развевались. Потом как гуляли по Петровскому парку – сирень цвела, Настена веток нарвала, хотя это и не положено. Пляж в Северодвинске, мы туда приехали шашлык жарить. Говорю – это уже в моей жизни было. Настя обрадовалась – конечно, было, и много раз! Польский ковер на стене – сам сказал, что нам его настины родители подарили. А еще картина – вид мелкого елового леса (это, скорее всего, на Уломских болотах), сижу один на мокрой кочке, к стволу прислонившись. И страшно, и встать нет сил. Тут вдруг голос родной – «Миша!». Оглядываюсь, а это Настя, бежит, спотыкается, морошка у нее из ведра сыплется. Подбежала ко мне, обнимает. «Куда ж ты делся, родной, мы тебя по всему лесу ищем». Я одно время все, что вспоминал, фиксировал. И события каждого дня тоже. Так мне тот доктор вонючий посоветовал.

— В этот момент, — продолжал Харви, — если бы фрицы стали проверять линию, стрелка на их приборах подскочила бы как от нервной спазмы. Так что получилось бы дерьмо. Но мы сдюжили. Сейчас, генерал, мы подключены к ста семидесяти двум сетям. В каждой сети восемнадцать каналов. Это значит, что мы одновременно можем записать свыше двух с половиной тысяч военных и полицейских переговоров и телеграмм. Это можно назвать стопроцентным охватом.

— Вы, ребята, получаете за это хорошие отметки дома, — сказал генерал.

Не прошло двух лет, жизнь вошла в привычное русло. Врачи отстали, а Насте я сделался помощником – по дому убирался, готовил, стирал. От прошлой немочи осталось только головокружение. Иногда поплывет все ни к селу, ни к городу, особенно, если забеспокоишься. Но это делу не помеха. Пришла пора о настоящей работе задуматься.

— Что ж, я рад слышать, что наши оценки растут.

Учился я в Москве в Ветеринарной академии Скрябина. Окончил с красным дипломом. По словам Насти, всегда был человеком работящим, малопьющим.

— Объединенные начальники штабов услышат от меня только хорошее.

До аварии часто ездил в столицу, пытался открыть частную ветклинику, а возвращался из поездок всегда мрачный: жаловался на неудачи, сложности в общении, говорил, что мечтаю проводить больше времени с семьей.

— Я помню времена, когда в Пентагоне утверждали: «ЦРУ подкупает шпионов, чтобы они врали нам», — заметил Харви.

— Нет, сэр, такого больше не говорят, — сказал генерал Пэккер, но Харви, когда мы шли назад по туннелю, подмигнул мне.

Так или иначе, когда встал на ноги и окреп в новой жизни, к животным больше не тянуло. Рядом по Ленпроспекту (мы живем в районе Жаровихи) открылась вакансия рамщика. Почитал литературу и устроился. Профессия, как я уже говорил, хорошая.

На обратном пути Харви сидел с генералом Пэккером на заднем сиденье, и оба вовсю прикладывались к кувшину с мартини. Через некоторое время генерал спросил:

Еще скажу пару слов о супруге. Настя работает врачом-логопедом в детской больнице. Нрава она веселого, никогда не скучает. Иногда и потанцевать любит, и песню может спеть, особенно, если выпьет. Я по сравнению с ней даже сычом могу показаться.

— Что вы делаете с получаемой информацией?

Глаза у нее чуть раскосые, северные, нос широкий. Зубы молочно-белые, идеально ровные. Кожа гладкая. Ростом Настя выше меня, но в движениях присутствует скромность – как будто стесняется. Особенно нравится голос жены – неторопливый и рассудительный. «Медовый», как теща говорит. Нельзя не заслушаться.

— Основную массу переправляем в Вашингтон.

Кроме того, Настя мастерица готовить. Таких пельменей во всем Архангельске не сыскать. Всегда сажусь и смотрю, как она ловко прищипывает краешки теста. Стыдно признаться – по телу бегут мурашки. Помню, прикасались эти пальчики ко мне, когда лежал я на диване обездвиженный.

— Это я уже знаю. Меня водили по Трикотажной фабрике.

— Вас водили туда?

Семья моей жены большая: брат, жена брата, две их дочери. Плюс живы Настины родители. Все эти люди, так или иначе, помогали мне оклематься, почему и хочу рассказать о каждом из них.

— В комнату Т-32.

Настин отец, мой тесть, Петр Ефимович Рогов, работает инженером по технике безопасности на рыбоперерабатывающем заводе. Это мужчина добрый, умный, образованный. Все что угодно починит. Часто он сидел со мной, приходя с работы, когда Настя не могла. Читал «Трех мушкетеров». Я, дурак, будил его, если засыпал он посреди интересного места.

— Они не имели права открывать ее для вас, — сказал Харви.

Теща, Вера Игоревна Рогова, тоже проводила со мной много времени. Ее любимое блюдо – треска с картошкой. Вроде просто, а как запахнет с кухни, с ума сойдешь. Нальет немного маслица в треску, картошечку подавит, вот и готова лучшая на свете закуска. Еще небольшой ее рецепт – натрите чесноком корку черного хлеба.

— А все-таки открыли. Дали мне допуск.

— Генерал Пэккер, не обижайтесь, но я помню время, когда допуск к самым секретным материалам был дан Дональду Маклину из министерства иностранных дел Великобритании. А в сорок седьмом он даже получил пропуск без сопровождения в Комиссию по атомной энергетике. Эдгар Гувер не имел такого пропуска в сорок седьмом. Надо ли напоминать вам, что Маклин входил в команду Филби и, судя по достоверным слухам, поселился сейчас в Москве. Я сказал это безо всякого намерения вас обидеть.

Мне кажется, Вера Игоревна мудрая женщина и настоящее управление семьей крепко в своих руках держит. Петр Ефимович никогда ей поперек слова не скажет.

— Ничего не могу поделать, если вам это не по душе, но начальники штабов хотели кое-что узнать.

Настин брат, Евгений, пошел в отца по части способностей. Починить может что угодно. Сейчас работает в гастрономе – меняет батарейки, заводит часы, изготовляет ключи. А раньше был ювелиром и до сих пор может сделать любое украшение. Вот уж у кого руки золотые! Меня Женя научил ездить на велосипеде и играть в футбол. Мы с Митей до сих пор в свободную минуту выходим погонять мяч.

— Например?

Жена Евгения, Людмила, работает воспитателем в детском саду. Это приятная женщина с мягкими на вид губами. Чем-то напоминает мне Настю – такая же неторопливая и плавная в движениях.

— Например, какое количество информации остается здесь для анализа на месте, а какое пересылается в Вашингтон. Вы в состоянии предупредить нас за двадцать четыре часа, если Советская Армия вознамерится устроить бросок на Берлин?

У Евгения и Людмилы – две дочки-близняшки: Лика и Вика. Сейчас им по десять. Девчонки заводные, веселые – и поют, и танцуют, и рисуют гуашью. Каждый раз, как приезжают, перед нами целое представление разыгрывают. Я думаю, такое всестороннее развитие получилось благодаря Людмиле, которая с утра до ночи с детьми занимается.

Я услышал, как звуконепроницаемая перегородка в «мерседесе» поползла за моей спиной вверх. Теперь я не слышал ни слова. И обернуться не смел. Я нагнулся к шоферу, чтобы прикурить, и сумел бросить взгляд на заднее сиденье. Похоже, оба пассажира были в превеселом настроении.

Семья у нас дружная. В любой момент стараемся вместе собираться. Удобно, что Настины родители живут тоже на Жаровихе. А Евгений с Людмилой приезжают аж с деревни Гневашево, где у них деревянный дом с зимним отоплением. Летом привозят свежие овощи, огурцы мы Женькины солим. Дом Евгений справил собственными руками при помощи моего бруса (то есть мною лично заготовленного).

Когда мы остановились на стоянке, чтобы снова сменить машину, я услышал, как Билл Харви сказал:

Мы с Настей и Митей живем в трехкомнатной квартире ни много ни мало на шестьдесят три квадрата. Располагается она как раз напротив того места, где должны были построить бизнес-центр, да так и не построили. Хотя Настя говорит, даже макет в музее остался – там и магазин должен был быть, и ресторан, и торговый центр. Как раз перед тем, как я память потерял, строительство заморозили. Хотя мы уже чего только не напланировали.

— Вот этого я вам не скажу. Пусть начальники Объединенных штабов целуют мне задницу сколько влезет.

У Митьки своя комната, вся обвешанная афишами футболистов. Имеются также небольшая гостиная и наша спальня. Есть плазменный телевизор, посудомоечная и стиральная машины, блендер и соковыжималка. В квартире недавно я поклеил обои, заменил паркет. Настя увлекается домашними растениями – так сковал для нее красивые подставки под кашпо. Пришлось у знакомого кузнеца с работы подучиться. Сейчас откладываем деньги на автомобиль. В летнее время ездим в деревню к дяде Жене удить рыбку.

Моя мать, Гаркунова Инга Анатольевна, содержится в ширшинском психоневрологическом интернате на Талажском шоссе. Она почти не двигается и не говорит – нуждается в ежедневном уходе. В аварию я попал, возвращаясь от нее. За сиделку платим двадцать тысяч в месяц. Деньги для нас немалые – поровну вычитаем из зарплат. Настина зарплата на треть больше моей.

После чего, усевшись в ЧЕРНОПУЗЫЙ-1, налив себе и генералу мартини из стоявшего в «кадиллаке» кувшина, Харви не стал опускать перегородку. Так что я больше ничего не слышал, пока мы не высадили генерала у отеля «Савой», где он остановился. Только тогда Харви опустил стеклянную перегородку и обратился ко мне:

Мой отец, Гаркунов Тихон Петрович, работал стармехом на траулере. Умер до аварии. О нем мне совсем ничего не известно.

Попытки найти людей, которые могли бы что-нибудь рассказать о моем прошлом, успехом не увенчались. По московским телефонам из старой записной книги никому дозвониться не удалось. Из знакомых да старых приятелей выискался только некий Василий Спиридонов. Вроде в школе учились вместе. По словам Насти, жил он напротив моей старой квартиры в районе Варавина, где Фактория, а если точнее, на улице Воронина.

— Типичный генерал! Не генерал, а задница! Остановился в «Савое». — Он произнес это так, точно протащил слово по рытвине. — Меня в свое время учили, что генералы должны жить вместе со своими солдатами, — сказал он. И рыгнул. — На мой взгляд, малыш, ты ведь и есть солдат. Ну, как тебе понравился маленький старенький КАТЕТЕР?

Больше года назад, в конце лета, мы к нему наведались. Двор я неожиданно узнал: старую котельную с черной трубой; столбы для веревок, на которых сушится белье; пятиэтажный дом силикатного кирпича.

Поднялись на третий этаж: Настя показала мою дверь. Я прислонился к холодному дерматину. Услышу ли свой голос? Нет, тихо.

— Я теперь знаю, что чувствовал Марко Поло, когда обнаружил Китай.

Напротив – еще деревянная, крашенная коричневой краской, со ржавым почтовым ящиком дверь того самого Спиридонова.

— Я смотрю, вас учат в этих школах Новой Англии, что и когда надо говорить.

Перед тем как позвонить, заволновался: встреча с прошлым. Голова закружилась.

— Дассэр.

Вышел алкоголик. Ноги тонкие, трясется, глаза, как у окуня на прилавке, – кроваво-оловянные. «Здравствуй, Вася», – супруга произносит, она его раньше знала немного. Ни слова не сказав, повел нас гостеприимный хозяин на кухню. В помещении находиться было невозможно по причине запаха.

— «Дассэр»! Сдается мне, ты хочешь сказать, что я — дерьмо. — Он снова рыгнул. — Не знаю, малыш, как насчет тебя, а у меня от таких служак-генералов все тело начинает саднить. Во время Второй мировой я не носил формы. Слишком занят был, выискивая нацистов и коммунистов для ФБР. Так что эти псы-военные раздражают меня. Почему бы нам не выпить как следует, чтоб легче ходилось?

«Что же ты с другом не поздороваешься?» – когда за пустой стол сели, Настя спрашивает. «Да, какой он мне друг». – «А кто же?» – «А никто». – «Не стыдно тебе, Вася? Миша в аварию попал, памяти лишился. Пытается узнать, каким он был. Неужели помочь не можешь?» Вася только ухмыльнулся и на Настю зыркнул. «Чего тебе надо от меня?» – спрашивает. Я кулаки сжал, а жена под столом меня по коленке гладит, сама же к Спиридонову ластится – и все ради меня. «Ну расскажи, какой он был? Ну что тебе стоит? Чего ты злой такой, Васенька? Неужели ничего не помнишь?» – «Помню, почему же, – хитро подмигивает. – Как мы с тобой гуляли помню». – «Ну, это было-то два раза всего». – «И чего?» – «Чего?» – «Про Мишу-то?» – «Про Мишу… да так себе, средней паршивости человечек, зазнавался много. Гнилой изнутри». – «Зачем такие вещи говоришь?..» – расстроилась Настена. «Говорю как есть».

— От выпивки никогда не отказываюсь, шеф.

Так и простились, лучше бы не ходили. До сих пор перед глазами этот дружок. Глядит искоса, мутно, сам ноздреватый, фиолетовый… Что я ему сделал? Настя сказала, это от выпивки и несчастной семейной жизни. Я у Спиридонова ее отбил, вот он и бесится, ни с кем познакомиться не может.



6

Одиннадцатого апреля я вышел с проходной Второго лесозавода. Было это где-то в седьмом часу, то есть до сумерек еще оставалось время. Погода стояла сухая, солнечная. В автобус садиться не хотелось, и мной было принято решение пройтись. Благо до дома пешим ходом не более минут сорока – максимум, часа.

Однако лишь только мы приехали в ГИБРАЛТ и уселись в гостиной мистера Харви, усталость дала о себе знать. Он засыпал посреди разговора, и стакан покачивался у него в руке, как тюльпан под летним ветерком. Но он вовремя просыпался, не пролив ни капли, и величественно взмахивал рукой.

На противоположной стороне Ленинградского проспекта напротив проходной стояло такси, которого я поначалу не заметил. При моем появлении из него выскочила женщина. На ней было рябинового цвета пальто, бежевый шарф в клетку и черные лакированные туфли. Почему обратил внимание на туфли – потому что не соответствовали нашему климату. То есть женщина, скорей всего, не местная.

— Извини, что жена не может сегодня быть с нами, — сказал он, выходя из десятисекундного забытья.

Встала, мнется, – прямо на проезжей части. В линию тени от забора не входит. Хорошо запомнился пар из ярко крашенного рта. «Привет, – говорит. – Ты меня, наверно, не помнишь». – «Что-то, – говорю, – припоминаю». – «Понятно… Поехали, поговорим?»

Она встретила нас у дверей, приготовила нам напитки и тихонько вышла, но я слышал, как она ходила наверху — такое было впечатление, что после моего ухода она спустится вниз, чтобы увести его в постель.

Когда сели в машину, женщина объяснила, что прибыла из Москвы, а сейчас мы направляемся в Пур-Наволок, где часто встречались раньше. Это дорогая гостиница у нас в центре, при новой жизни я туда не заходил.

— К.Г. — чудесная машина. Первый класс, — сказал он.

Теперь попробую описать приметы женщины: среднего роста, тощая, скорее бледная, с довольно гладкой кожей. Глаза недобрые, внимательные. Разговаривает свысока, как с маленьким, а сама при этом нервничает. Ощущение остается, что либо скрытничает, либо пытается обмануть. Внешность мне показалась знакомой.

Запрет говорить «дассэр» лишал меня возможности давать самый легкий ответ на его высказывания.

Зайдя в гостиницу, поднялись на последний этаж – сразу в ресторан. Я с такой высоты окрестностей никогда не обозревал. А картина, надо сказать, красивая. Солнце бросает последние лучи. Розовая полоса Северной Двины внизу с черной проплешиной полыньи, свободолюбивые чайки. Вдали хорошо просматриваются Мосеев остров и район Гневашево, где обитает шурин. Даже мысль закралась: а что, если бинокль наведет?

— Не сомневаюсь, — наконец сказал я.

«Меня Мария зовут», – представилась женщина и заказала бутылку вина. «Я вообще не особо пьющий», – говорю. «Да это ж вино». – «Ну, ладно». – «Как ты живешь, Миша? Сколько лет прошло?» – «Не меньше шестнадцати». – «А то и больше». – «Вот этого сказать не могу, поскольку до аварии себя не помню».

— Можешь быть вдвойне уверен. Хочешь знать, что за личность К.Г.? Сейчас я попытаюсь тебе ее обрисовать. Одна женщина, жившая в Советском секторе, принесла младенца к порогу сотрудника нашей Фирмы. Положила как раз у двери его квартиры! Не стану тебе его называть, потому что ему был устроен грандиозный разнос. Почему эта восточная немка выбрала именно сотрудника ЦРУ? Откуда она знала, кто он? Ну, словом, от такого дерьма не очистишься, поэтому забудем о том, что ему пришлось пережить. Главное — женщина оставила записку: «Я хочу, чтобы мой ребенок вырос свободным». Вполне достаточно, чтобы сердце растаяло, верно?

Пришлось поведать кратко обо всем, что случилось с моего выхода из больницы. Я говорил, а Мария все вина подливала.

— Верно.

«Почему же мы здесь встречались?» – спрашиваю наконец. «А ты не догадываешься? – женщина пообмякла, лукавые взгляды бросает. – Насте своей ты здесь со мной изменял». – «Да ну!» – для виду хорохорюсь, а сам думаю, что надо бы удочки сворачивать. «Раньше ты совсем другой был», – продолжает как змея шею вытягивать, глазищами гипнотизировать. «Возможно. Но теперь я себе больше нравлюсь». – «Это потому, что ты не помнишь, какой ты раньше был». – «И какой же?» – «Красивый. Вот такого тряпья никогда бы не позволил напялить». А на мне как раз был бушлат ВМФ, подаренный Настей, – вещь практичная и комфортная, и на мой взгляд, стильная. «Как же так можно было измениться?» Тут я из себя легонько вышел: «Ты зачем приехала?» – «Повидаться… спуститься в номер ко мне не желаешь?» – «Не». – «Ну, ладно. Если что, я еще недельку тут поживу. В 313-м».

— Ошибаешься. Ничего нельзя брать на веру. Особенно на нашей работе. Но жена моя говорит: «Этого младенца, возможно, послало нам небо. Я не отдам девочку в приют. Билл, надо ее удочерить». — Он покачал головой. — Накануне вечером я сидел с К.Г. и смотрел новости по восточногерманскому телевидению — а вдруг удастся обнаружить парочку наводок насчет их боевого состава, исходя из того, какие части участвуют в военном параде — никогда не считай себя выше своего источника, каким бы штатским он ни был, — и мимо трибуны проходил один из их оркестров. Целый взвод трубачей. Трубы были украшены лентами — этакая слюнтяйская фрицевская мишура, — и я сказал К.Г.: «Отчего они не повесят на свои инструменты черепа узников концлагерей?» — ха-ха, и на другой день она это вспомнила. Если ты так ненавидишь Советы, сказала она, ты просто обязан удочерить малышку. — И он рыгнул, тихо, печально, нежно. — Короче говоря, — сказал он, — у меня теперь приемная дочь. Феноменально, верно?

На том и распрощались. Я за вино деньги приличные отдал, съехал в лифте, вылетел на воздух, продышался и галопом домой.

— Верно, — сказал я.

Мне не хотелось вторить ему из опасения, что он начнет со мной препираться, но он лишь усмехнулся и сказал:

Поначалу значения случившемуся не придал, несколько дней жил как в тумане. Был уверен – обстоятельства забудутся, инцидент будет исчерпан. Говорил себе: произошло недоразумение; мне и ездить с ней не надо было.

— Верно. Дочурка у меня — прелесть. Когда я вижу ее. — Он умолк. Посмотрел на свой стакан. — В нашей работе усталость — мать родная. Ты, наверное, подумал, что мы зря теряли время с генералом, но это неверно. Знаешь, почему я так усиленно продавал КАТЕТЕР?

Однако размышления о том, каким я был до аварии не давали покоя. Вспоминались слова и взгляды Спиридонова. «Человек средней паршивости, гнилой изнутри». На то же указывали и воспоминания Марии.

— Нет, мистер Харви.

За работой переносить раздумья легче. Знай пили брус, ни о чем не беспокойся.

— Меня просил об этом директор. Сегодня днем мне звонил Аллен Даллес. «Билл, дружище, — сказал он мне. — Устрой показ для их трехзвездного генерала Пэккера. Надо немножко взъерошить им перышки». Вот я и посвятил сегодняшний вечер рекламе КАТЕТЕРА. И знаешь, почему я продавал его генералу?

Одиннадцатое – это у нас был вторник. Значит, в среду я домой вернулся вовремя, как положено. А вот в четверг уже после работы понесло в Пур-Наволок. Зачем-то гулял вдоль реки перед гостиницей. Места выбирал поближе к воде, подальше от людей. Чтоб с одной стороны меня было видно, а с другой казалось, человек сам по себе прохаживается. Армейские ботинки для таких прогулок не предназначены – песок налипает, идти тяжело. Из рифленой подошвы потом не выбьешь.

— Все еще не совсем.

Придя домой, ботинки обстукал, тайно обмыл – почему-то страшно стало, что Настя все поймет. А она и поняла, думаю. Притихла как-то, спросила, не устал ли.

— Потому что даже те, кто на побегушках у начальников штабов, живут припеваючи за счет военного борова. Они посещают линкоры, а также системы предупреждения на случай атомной атаки. На них трудновато произвести впечатление. Они бывают на подземных объектах величиной с военно-морскую базу. А у нас всего лишь грязный маленький туннель. Однако мы получаем больше разведданных, чем давала любая операция в истории. Ни одна страна, ни одна война, ни один шпион такого никогда не давал. Вот и не мешало им об этом напомнить. Не мешало посадить их на место.

На работе я общаюсь, а, значит, дружу только с одним коллегой – водителем лесовоза Петровым. Это оригинальный человек. В своей кабине хевиметал всегда на полную врубает. Внешне круглый. Кожа на лице красная. Глаза хитрые, как бы заспанные. Общительный. Его все любят.

— Я кое-что слышал из того, что вы говорили в машине. Вы его, безусловно, загнали в угол.

Года три назад он ко мне подошел. «Не суди, – говорит, – по внешности, я рак победил самолечением, людей насквозь вижу: ты человек глубокий, аура у тебя индиговая, теменная, значит, ты просветленный, а что в жизни тебе не все понятно, так это нормально, святые всегда с бытовыми проблемами сталкивались». С тех пор у нас место за штабелями, где курим, обмениваемся интересными мнениями. Допустим, по вопросу, откуда взялся мир. Петров считает, что мир – божье творение и главное – при жизни к творцу приблизиться. Я с ним не соглашаюсь: живи по совести, делай свое дело – и хватит с тебя. Много он меня про кому спрашивал. Я ему объяснял, что ничего особого там не видел, ни себя со стороны, ни света в конце тоннеля, а он мне никогда не верил. Посмотрит лукаво, пальцем погрозит – «все ты видел, рассказывать жидоморничаешь». Также и по вопросам устройства общества, бывает, спорим до посинения. Петров считает, что России нужна анархия. Я же склоняюсь к мнению тестя: лучшим строем у нас был и остается коммунистический.

— Это было нетрудно. Фактически он вовсе и не хотел знать, какие сведения мы добываем. Тут, в Берлине, мы перепроверяем не больше одной десятой процента всех наших поступлений, но этого вполне достаточно. Динозавра, и того можно воссоздать по двум-трем большим берцовым костям. Мы, например, знаем — и Пентагону это совсем не нравится, — что состояние железнодорожных путей, проходящих из Советского Союза через Восточную Германию, Чехословакию и Польшу, ужасающее. Только так это можно назвать. А подвижной состав у них и того хуже. Так что у русских нет таких железнодорожных составов, на которых они могли бы вторгнуться в Западную Германию. А потому если блицкриг и будет, то не скоро. Ну, хоть мне и неприятно тебе это говорить, Пентагон крепко держит это обстоятельство под замком. Ведь если конгресс пронюхает, он может заморозить миллиардные контракты с армией на строительство танков. А генерал Пэккер как раз и занимается танками. Вот он и разъезжает по объектам НАТО. Конечно, конгресс никогда ничего не пронюхает, если мы там не испортим воздух, а мы не станем пердеть, если Пентагон не будет нас оскорблять. Потому что, Хаббард, крайне маловероятно, чтобы кто-то намекнул на это конгрессу. Слишком они заботятся об общественном мнении. А раскрывать американской публике слабости русских было бы ошибкой. Наши люди недостаточно знакомы с коммунизмом, чтобы понять значение проблемы. Теперь тебе ясны параметры моей двойной игры? Мне надо напугать Пентагон, чтобы там думали, будто мы можем подстрелить их бюджетных уток прямо на воде, тогда как на самом деле я готов этих уток оберегать. Но я не могу допустить, чтоб они решили, будто я принадлежу к их команде, иначе Пентагон ни во что не будет нас ставить. Так или иначе, малыш, это вопрос, пожалуй, академический. Трикотажная фабрика, о которой говорил эта задница генерал, уже сейчас отстает на два года в переводе материалов, которые мы направляем из КАТЕТЕРА, а мы существуем-то всего год.

Выслушав про Пур-Наволок, Петров выразил идею, что надо обо всем забыть, так как блуд разрушает целостность личности. Мысль верная, но, с другой стороны, как свою личность понять? Может, она – это я до аварии. На это Петров посоветовал: если очень хочется, то лучше один раз сходить. Тем более женщина не местная, уедет, и как будто ничего не было. А так, мол, жалеть всю жизнь буду. «Иди, Прямой угол, – говорит. – Не рассусоливай. Но помни, что надо тебе во всех обстоятельствах единым и неделимым оставаться. Только так сможешь обрести ты собственное предназначение».

Он заснул. Жизнь из его тела, казалось, переместилась в стакан, который все больше и больше клонился в сторону, пока затекшая вытянутая рука не заставила Харви проснуться.