И она отошла, позволяя ему пройти.

ДЕЙСТВИЕ IV

Позади нее до самого конца комнаты шли два ряда столбиков, между которыми были натянуты покрытые пылью красные веревки, образующие проход между экспонатами. В конце комнаты Джеффри увидел лестницу и направился к ней, озираясь по пути.

Фигуры были сделаны на удивление мастерски. Если их создательница не видела своими глазами пигмея из Занзибара или полигарского гиганта с боевой дубинкой, значит, их не видели и авторы путевых заметок, которые вдохновили ее на создание этих фигур. Выкаченные стеклянные глаза, мощные бицепсы рук и мышцы ног – все это создавало впечатление какой-то кошмарной действительности. Что касается монстров, то здесь имелся…

Передняя кинематографического ателье. Справа, вдоль сцены, та же серая стена, как и в предыдущем действии. Левее — широкий проход, заставленный кинематографическими декорациями, что напоминает одновременно и приемную фотографа, и балаганные будни, и пестрые углы футуриста. (Среди этих углов очень заметны три купола — один побольше, другие поменьше — охряные луковицы лубочного храма. Тут же валяется балалайка и наполовину развернутая карта России.) В этих декорациях неровные лазейки и просветы (видны в глубине очертанья огромных ламп-юпитеров). Все это напоминает зрителю разноцветную складную картину, небрежно и не до конца составленную. Когда поднимается занавес, на авансцене толпятся русские эмигранты, только что пришедшие на съемку. Среди них — Люля. Быстро и упруго протискивается на сцену через декорации, загромождающие проход, Помощник режиссера — рыжий, с брюшком, без пиджака и жилета, — и сразу начинает очень громко говорить.

– Стой! – раздался крик девочки.

Джеффри обернулся, думая, что это относится к нему. Но увидел он спину девочки. А над ней возвышался, ясно вырисовываясь на фоне окна, человек такого же костлявого, как у нее, сложения. Это был уличный скрипач, каких часто встретишь в Лондоне. На нем была мятая круглая шляпа; когда он повернул голову, оказалось, что один глаз его закрывает черная повязка. В руках человек держал скрипку, на деке которой была розовая лента, завязанная бантом.



– Проваливай! – кричала девочка. – Нечего вам, таким, здесь делать; сколько раз повторять? Будут тут всякие абрамы вытягивать деньгу из добрых людей своим пиликаньем. Самим не хватает! Проваливай!

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Ай, какая сердитая куколка, – произнес скрипач хриплым тихим голосом, наклоняясь к девочке. – Мои деньги что, хуже других, да? И слушай еще…

Он наклонился пониже и зашептал. Девочка вся напряглась. Один из людей, терпеливо ждущих у двери, неожиданно двинулся по направлению к ним. Девочка подняла руку, останавливая его.

Гримироваться, господа, гримироваться! Дамы налево, мужчины направо. Что ж это Марианны до сих пор нет. Сказано было в девять часов…

Понаблюдав за ними несколько мгновений, Джеффри поспешил к лестнице. В следующую минуту он был уже на втором этаже, где короли и королевы стояли, выстроившись рядами.

Пол в комнате имел небольшой наклон вправо (если смотреть в направлении окон) и был покрыт толстой циновкой, такой, какими покрывали пол и скамьи на петушиных боях, но настолько грязной, что первоначальный ее цвет невозможно было определить. Окна – одно большое полукруглое и два длинных и узких по бокам – пропускали еще довольно света с улицы, над которой постепенно сгущались небеса. Конечно, и меха под горностай, и стеклянные драгоценности гораздо лучше смотрелись бы при свете свечей, но хозяйка боялась пожара.



Королевы, которые прекрасно получались у миссис Сомон, отличались в большинстве своем неземной красотой. Что касается моральных качеств, то ими, как водится, были наделены короли. Каждого недоброго короля можно было узнать либо по злой усмешке, либо по ужасу, застывшему на его лице, по всей вероятности свидетельствуя об обстоятельствах, в которых данный король встретил свой конец. Над фигурами, несколько нетвердо держащимися на ногах, возвышалась слегка идеализированная статуя Георга II, семидесятипятилетнего старика, который был, однако, представлен румяным тридцатилетним молодцом, выпячивающим грудь перед ныне покойной Каролиной Ансбахской[47].

Бесшумно двигаясь по толстой циновке, Джеффри дошел до следующего пролета и поднялся по лестнице.

Сцена пустеет. Затем двое голубых рабочих проносят лестницу. Голос Помощника режиссера (уже за сценой): «Курт, Курт! Во ист Курт? Манн мусс…»[10] Голос теряется. Затем справа входят Марианна и Кузнецов.

«Значит, – думал он, – ее зовут Китти Уилкис».

Фамилии служанки он никогда не знал, да и не задумывался о ней прежде. У девушки были темные волосы, но белая кожа; подражая Пег, она держалась манерно и старалась делать свою речь изысканной; несмотря на плотное телосложение, она казалась нервной и неуверенной в себе. И все же, если она решится прийти сюда после того, что произошло сегодня утром на Сент-Джеймсской площади…



«Гляди в оба! Будь осторожен!»

Но вокруг не раздавалось ни звука и не было ни души.

МАРИАННА:

На этом этаже, который также имел легкий наклон вправо, по обеим сторонам шли так называемые гроты, похожие на просторные лари, выступающие из стен. Заглянув в грот, можно было увидеть какую-то сцену, нарисованную на дереве или холсте, а на ее фоне – восковые фигуры. Здесь, однако, хозяйка решилась сделать освещение, поскольку света из окон явно не хватало; к тому же он не проникал через стенки гротов, так что сцены, изображенные в них, были бы просто не видны.

В каждом гроте на полу стояла короткая свеча, заключенная в жестяную коробку с дырочками на крышке. Тоненькие лучики света поднимались кверху и слегка колебались, отчего казалось, что картина подернута легкой дымкой. Хотя лестница как будто кончалась именно здесь, наверху был еще один этаж.

(На ходу прижимает руки к вискам.) Это так возмутительно… Это так возмутительно с твоей стороны!..

Пытаясь вспомнить, что он уже слышал про экспонаты Галереи, Джеффри решил, что грот с молящимся восковым мусульманином на переднем плане должен изображать гробницу Магомета. В другом гроте находилось довольно скверно сделанное озеро Килларни. Был здесь и готический грот, поскольку мода на готику распространена была в не меньшей степени, чем на все китайское.

Джеффри шел по грязной циновке, озираясь и громко выкликая Китти по имени. Затем он приблизился к готическому гроту, находящемуся справа от него.

КУЗНЕЦОВ:

Из грота на Джеффри не отрываясь смотрела женщина в белых одеждах, с волнением во взгляде; она напоминала Лавинию Крессвелл, но была выше ростом. Над головой женщины возвышалось некое подобие каменной арки, за ее спиной виднелись развалины замка. Слабое свечение, поднимающееся снизу и озаряющее женщину с двух сторон, делало ее лицо и глаза настолько живыми, что Джеффри даже вздрогнул и лишь потом сообразил, что женщина – восковая, а глаза у нее – из стекла.

…в жизни только одно бывает интересным: то, что можно предотвратить. Охота вам волноваться по поводу того, что неизбежно?

Но он ведь явно слышал что-то – то ли звук шагов, то ли какое-то движение или, может быть, шуршание шлейфа по доскам пола.

– Где вы, Китти? – крикнул он. – Это вы? Здесь есть кто-нибудь?



В ответ ли на его слова, или просто по случайному совпадению, но в этот самый момент со стороны лестницы, вернее, из комнаты внизу до него донеслось тихое пение:

– Лондонский крушится мост,Старый мост, старый мост.Лондонский крушится мост,Моя прекрасная леди.

Оба остановились.

Замерев на месте, Джеффри повернул голову вправо и взглянул в направлении лестницы, ведущей вниз.

Вряд ли можно было назвать мелодией царапанье кустарно сработанного смычка по струнам кустарно же сработанной скрипочки. Да и голос – хриплый, на грани шепота – мало походил на пение. Тем не менее там, внизу, в полумраке, в окружении королей и королев, кто-то пиликал на скрипке, выводя мотив и слова, которые на протяжении нескольких веков с самого детства были на слуху многих.



– Стальной балкой подопри,Подопри, подопри.Стальной балкой подопри,Моя прекрасная леди.

МАРИАННА:

В ответ тот же хриплый голос возразил:

– Балка треснула под ним,Да, под ним, под ним.Балка треснула под ним.Моя прекрасная леди.И тут же, без паузы:– Так зашей его мглой,Да, иглой, да, иглой.Так зашей его иглой,Моя прекрасная леди.– А игла – кривая вся,Ржавая, ржавая.А игла – кривая вся…

Ты, значит, своего решения не изменишь?

Последние слова Джеффри Уинн как будто не слышал. Далее шло предложение укрепить мост золотом и серебром и ответ на него, потом – дешевыми хлебцами. Но и этого уже не слышал Джеффри. Ему казалось, что разум его мгновенно просветлел, хотя любой сторонний наблюдатель решил бы скорее, что Джеффри Уинн просто лишился разума. Джеффри обернулся и поглядел в глаза восковой фигуре.

– Вот! – прошептал он. – Вот ответ! Единственный, поскольку… «Берегись!»

КУЗНЕЦОВ:

Чувство опасности, которое, еще не достигнув мозга, уже послало предупреждение его мышцам, не было чисто инстинктивным. Что-то шевельнулось у него за спиной, а может быть, это было просто дыхание человека, стоящего вплотную к нему.

(Осматривается.) Забавное место… Я еще никогда не бывал в кинематографической мастерской. (Заглядывает за декорации.) Какие здоровенные лампы!..

Джеффри бросился на пол, упал на живот, мгновенно перевернулся на бок, резко выбрасывая ногу, и тут же снова вскочил, словно гуттаперчевый котенок.

В свете свечей, стоящих на полу, сверкнул серебряный клинок: это человек за спиной Джеффри сделал глубокий выпад, метя ему в спину. Нападающий – хоть он и промахнулся и потерял равновесие – все же удержался на ногах. Острие его шпаги задело женщину в гроте, проткнув белый шелк ее платья; восковая фигура закачалась, но удержалась на месте. Нападающий же выпрямился и встал в оборонительную стойку.

МАРИАННА:

Доставая шпагу, Джеффри успел разглядеть незнакомца – человека средних лет в синем камзоле и белом жилете. Затем Джеффри сделал глубокий выпад, направленный в правую сторону груди противника.

Но в поединке с этим человеком у Джеффри не было абсолютно никаких шансов. Мало кто из фехтовальщиков, потеряв равновесие во время выпада, сумел бы вернуться в оборонительную позицию и, искрутившись, еще парировать выпад, направленный по касательной.

Я, вероятно, до гроба тебя не пойму. Ты, значит, решил окончательно?

Незнакомец же парировал его с легкостью.

Он тяжело дышал, так же как и Джеффри. Защищаясь, незнакомец оказался в положении, неудобном для контратаки. Но он и не собирался контратаковать: мастерство его было видно и так. Он просто рассмеялся в лицо Джеффри.

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Не старайтесь, – сказал он. – Вы же видите, вам меня все равно не достать. Для новичка ваши упражнения еще сгодятся, но вообще Хэмнит Тониш сильно вас переоценил.

– Тем более зачем было колоть меня в спину, если вы были так уверены, что можете выиграть честно?

(Выбегает справа.) Да что же это вы, Марианночка! Так нельзя, так нельзя… Хуш[11] в уборную!

– Честно? Что значит «честно»? Что вы глупости говорите?

Клинки скрещивались, описывали круги, вновь сшибались. И через границу, образуемую скрещенными клинками, внимательно смотрели в глаза друг другу два противника, которые осторожно двигались на чуть согнутых ногах, отставив для равновесия левую руку.

Джеффри видел перед собой человека средних лет со вздернутым носом на плоском лице, на котором играла презрительная улыбка. В этой улыбке по непонятной причине сквозила ненависть лично к нему, Джеффри, но и он сам вскоре начал испытывать такое же чувство к своему противнику.

МАРИАННА:

На камзоле незнакомца поблескивало серебряное шитье. Белый жилет и чулки четко выделялись на фоне грязноватой циновки. Сверкнул, отражая свет, клинок – это незнакомец несколькими обманными движениями заставил своего противника развернуться, так что Джеффри оказался прижатым к гроту, тогда как сам он стоял теперь спиной к лестнице. Затем незнакомец приостановил свой натиск и слегка отошел в сторону.

– Я говорю, не болтайте глупостей! Где девчонка?

Да-да, я сейчас.

– Какая девчонка? И кому я обязан честью этого несостоявшегося покушения на меня?

– Мое имя – Скелли. Рутвен Скелли. Ранее майор одного очень достойного полка. Так где все же Китти Уилкис?

– Не знаю. Но думаю, что не сказал бы, если бы и знал.

– Не хотите ли поносить в своих кишках кусочек стали?

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Вам прежде нужно поместить его туда. Я арестую вас за попытку преднамеренного убийства.

– Что ж, весьма любезно с вашей стороны. Но как вы предполагаете это сделать?

– Способ я найду. Спрячьте вашу шпагу.

Не сейчас, а сию минуту. Курт! (Убегает.)

Впоследствии Джеффри никак не мог вспомнить, когда менно прекратилось пиликанье скрипки и замолк хриплый голос в комнате внизу. Ему казалось, что тишина наступила внезапно, как только он упал на пол, уворачиваясь от удара в спину. Но он не был уверен в этом. Сейчас же он увидел, как в тусклом свете, падающем из окна, возник коренастый человек с синевой на подбородке, появившийся над ограждением лестничной клетки за спиной майора Скелли, примерно в десяти футах от него. Этот человек – один из тех двоих, что совсем недавно подавали Джеффри сигналы с балкона «Головы короля», – был констеблем. В дневное время он исполнял те же обязанности, что ночью – стражник. На запястье у него висела на ремешке дубинка из железного дерева, которая была таким же символом власти, как шест и фонарь ночного сторожа.

МАРИАННА:

– Майор Скелли, – произнес Джеффри, – намерены ли вы спрятать шпагу?

– Где эта потаскуха? Она не могла спрятаться у тетки: эта дверь уже многие годы закрыта для нее. Ни внизу, ни у этой воровки – ее кузины – она тоже не прячется. И здесь ее не может быть. Вы продлите свою жизнь, если скажете мне, где она.

Ты все же подумай… Пока я буду переодеваться, ты подумай. Слышишь?

– Майор Скелли, предлагаю вам спрятать шпагу. Обернитесь.

– Ну ладно, хватит. Вы что, думаете поймать меня на этот старый трюк…

КУЗНЕЦОВ:

– Лампкин, ломайте пониже скорлупы!

Взгляд майора Скелли изменился, как только он взглянул в глаза Джеффри. Он весь напружинился и хотел обернуться, но даже эта мгновенная реакция оказалась недостаточно быстрой. Поднялась и опустилась дубинка железного дерева; она ударила по клинку у самого его основания, чуть ниже двух чашек, которые защищали руку и назывались «скорлупой»; закаленная сталь переломилась с треском, который в этом закрытом помещении прозвучал, как выстрел.

Эх, Марианна Сергеевна, какая вы, право…

Кто-то вскрикнул, но это не был кто-то из них троих. Джеффри быстро оглянулся и посмотрел в направлении окон, а также самого дальнего грота справа. Когда он вновь обернулся, констебль по имени Лампкин уже положил левую руку на плечо майора Скелли. Тот оставался спокойным, на лице его по-прежнему играла улыбка. Правда, глаза майора смотрели теперь иначе, это были глаза убийцы, и Джеффри старался избегать этого взгляда.

– Да вытеки моя кровь! – произнес Лампкин, обращаясь к Джеффри, и голос его звучал приветливо и дружелюбно. – Что теперь делать?

МАРИАННА:

– Вы видели, что здесь произошло?

– Все видел, вытеки моя кровь! А кто был этот скрипач?

Нет-нет, подожди меня здесь и подумай. (Уходит направо. Слева выбегает Помощник режиссера.)

– Не могу сказать. Он – не из моих людей. Что касается этого типа, его опасно держать в арестантской. Ведите его прямо к судье Филдингу и заприте там.

– Вы что, полагаете, вам удастся держать меня под арестом? – поинтересовался майор Скелли. – Вы действительно полагаете, что можете меня арестовать?

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Закрой пасть! – приказал Лампкин, поднимая дубинку. – Закрой пасть, ты, гнусный пройдоха.

– Его я не осуждаю, – сказал майор Скелли, игнорируя Лампкина и обращаясь исключительно к Джеффри. – Он тут ни при чем. Но вам, дорогой сэр, еще предстоит встреча со мной, и скорее, чем вы думаете. И наедине. И вам это не доставит удовольствия.

Пожалуйста, идите гримироваться. Ведь сказано было!

– Забирайте его, Лампкин.

Уходя в сопровождении констебля, майор Скелли потирал затекшее запястье; на ходу он оглянулся и с улыбкой взглянул на Джеффри. На грязной циновке поблескивали обломки шпаги с оплетенным эфесом и гравировкой на чашечке. И еще некоторое время Джеффри не мог побороть страх, непреодолимый и обжигающий, который вдруг охватил его.

КУЗНЕЦОВ:

Он направился к окну и взглянул на край последнего грота справа. За ним находился выступ стены, доходящий до самого входа в грот, а далее – дверь. Она была слегка приоткрыта, и за ней Джеффри мог разглядеть серые глаза и темные волосы.

– Вам больше нечего бояться, Китти, – сказал он. – Можете выходить.

Спокойно. Я посторонний.

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Но тут посторонним нельзя. Есть правила.

Ковент-гарденские бани

КУЗНЕЦОВ:

Когда стрелка часов переползла за цифру шесть, он снова встретился с Китти Уилкис, но на этот раз в юго-восточной части Ковент-Гардена, в комнате, расположенной – как и зал в Галерее восковых фигур – тремя этажами выше улицы. Все остальное, включая настроение Китти и его собственное, было совершенно иным.

Пустяки.

Многие поразились бы изяществу обстановки этой комнаты, а также изысканному порядку, в котором она содержалась. На стенах, обшитых светло-коричневыми панелями, отполированными до зеркального блеска, висели большие картины в золоченых рамах. Кровать с балдахином была скрыта в алькове. Из-под туалетного столика, драпированного шелком, выглядывал край переносного умывальника с медной раковиной и деревянным биде в нижнем выдвижном ящике.

Все это не укрылось от взгляда Китти.

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

Несколько флегматичная и в то же время застенчивая, она не решилась снять свой черный плащ или хотя бы откинуть капюшон. Она не села и не прикоснулась к чаю, который Джеффри велел принести для нее вместе с бокалом пунша для себя. Ее серые глаза, светлые при темных ресницах, взирали на него из-под капюшона, словно из-под маски.

Если господин Мозер —

– Я помогу вам, – заявила она, вкладывая в это всю свою страсть. – Да! Да! Я расскажу вам все, что вас интересует. Только, сэр, о сэр! Прошу вас, посчитайтесь и с моими чувствами. Не вытягивайте из меня ничего силой, верьте мне, не давите на меня.

– Ну кто же на вас давит, Китти? Да вы разве и позволите?

КУЗНЕЦОВ:

– А что я могу сделать?

Но, говоря это, девушка взглянула украдкой на дверь и тут же опустила глаза.

Друг детства.

– Вы умоляли меня увести вас от миссис Сомон…

– Да. И я так вам признательна!

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Вы просили увести вас куда-нибудь, где мы можем поговорить без помех. Это было два часа назад, так что я достаточно долго считался с вашими чувствами. За это время я спустился вниз, посидел в парильне, принял горячую ванну…

– В парильне?

Ну, тогда все хорошо. Извиняюсь.

– Да, в подвале; ничего ужасного там нет. Просто здесь, при восточных банях, есть парильня, единственная в своем роде на весь Лондон. Оттуда я послал слугу на другую сторону площади за парадным костюмом, который вы видите на мне.

– Да, вижу. Но, уходя, вы заперли дверь на ключ! Вы заперли меня в этой комнате!

КУЗНЕЦОВ:

– Поверьте, я вовсе не думал напугать вас этим. Но мы оба знакомы с одной молодой женщиной, которая, оказавшись в положении опасном или затруднительном, имеет обыкновение просто сбегать. С того самого момента, как мы сюда пришли, у вас был именно такой настрой; возможно, мне это показалось.

– Скажите, сэр, где мы?

Фольклор у вас того, густоватый. Это что, купола?

– В банях. Их называют турецкими.

– Этого я и опасалась.

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

Китти оглядела оловянный чайный сервиз на столике рядом с камином. Затем, заламывая руки, вновь обернулась к Джеффри.

– Я знаю, все благородные господа любят похвастаться победой над какой-нибудь приглянувшейся служанкой, которую им удалось соблазнить или даже взять силой. Более того, их забавляет, если она оказывает сопротивление. Но могла ли я подумать, что и вы поведете себя так? Сэр, о сэр! Это недостойно вас! Я ведь только хочу помочь мисс Пег и сэру Мортимеру.

Да. Сегодня последняя съемка, сцена восстания. Мы очень спешим, так как к субботе фильм должен быть уже склеен. Пардон, я должен бежать. (Убегает.)

– Подождите, Китти!

– Майор Скелли говорит неправду, утверждая, будто дверь дома моей тетушки для меня закрыта. Да, мы поссорились. Тетя Габриэль дала мне кое-какое образование и надеялась, что я стану заниматься Галереей. Она очень рассердилась, когда я решила избрать для себя жизнь более легкую и поступила в услужение к знатной даме.

КУЗНЕЦОВ:

И она была права: я поступила глупо и бездумно. После того, что произошло, я не смогу вернуться на Сент-Джеймсскую площадь, даже если захочу. Но я не захочу! Но ведь и к тете я тоже не могу вернуться (Китти снова бросила взгляд на чайный сервиз) после того, как меня – в публичной бане! – опоят каким-то зельем и надругаются надо мной. Если благородные дамы не отличаются добродетелью, значит ли это, что ее вообще не существует в этом мире? А если встретится, то над ней непременно надо посмеяться?

– Я вовсе не считаю, что над ней надо смеяться, Китти.

Пожалуйста, пожалуйста. (Прогуливается, поднимает и разворачивает огромную карту, на которой грубо изображена Россия. Улыбаясь, разглядывает ее. Входит справа Таубендорф. Из-под пальто видны смазные сапоги, в руках чемоданчик.)

– В глубине души считаете. Все так считают.

– Что бы я ни считал – сейчас или раньше, – я за это дорого заплатил. Но послушайте меня, в конце концов!

ТАУБЕНДОРФ:

– Сэр…

– В этот чай не подмешано никакого зелья, и никто не покушается на вашу добродетель. Сюда я вас привел, потому что сюда должны принести письмо от некоего доктора Эйбила: это – единственное мое местопребывание, известное ему. Но он не пришел сам и письма не прислал. Я не знаю, в чем дело. Поэтому давайте ждать.

А, ты уже здесь, Алеша. Как тебя впустили?

Часы на церкви св. Павла в Ковент-Гардене пробили половину седьмого. Джеффри опять подошел к окну и выглянул на улицу.

Свет дня, увядая, сменялся сумерками. Со стороны восточной пьяццы вывалилась группа пьяных солдат, вокруг которых сновали проститутки: сцена напоминала игру в футбол. Больше ничто не нарушало сонного затишья, царящего в Ковент-Гардене, которому еще предстояло проснуться от шума и гама игорных домов и ночных кабаков.

КУЗНЕЦОВ:

Отсюда, с третьего этажа дома на юго-восточной стороне, хорошо видна была вся площадь. Прямо перед собой, чуть правее, Джеффри мог различить два театра – «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден», в которых как раз началось представление. Партер и ложи уже заполнялись зрителями, пришедшими посмотреть на игру и послушать напыщенную декламацию актеров в париках на сцене, ярко освещенной множеством свечей в канделябрах. Сам мистер Гаррик играл сегодня в «Короле Лире».

Угасал день, а вместе с ним – надежда. Слева от себя, у поворота, за которым находилась Саутхэмптон-стрит, поднимающаяся от Стрэнда к Ковент-Гардену, Джеффри видел вывески: на похоронной конторе, на трактире, – а также шест с красными и белыми полосами, отмечающий, что здесь находится парикмахерская. Но никто не проходил по камням мостовой; ничто не указывало на присутствие здесь доктора Эйбила.

Очень было просто. Выдал себя за молочного брата какого-то Мозера. Тут Крым вышел совершенно правильным ромбом.

– Сэр…

– Думайте что хотите, – сказал, оборачиваясь к девушке, Джеффри. – Только моя единственная задача – как и ваша – помочь мисс Пег и вызволить ее из Ньюгейтской тюрьмы еще до того, как двери ее закроются сегодня вечером. Вам известно, что мисс Пег отправили в Ньюгейт?

ТАУБЕНДОРФ:

– Да, я это знаю. Госпожа сказала, что ее отправят в Брайдвелл, – какой ужас! Со вчерашнего вечера у них в доме только и говорили, что о Лондонском мосте и Брайдвелле, Лондонском мосте и Брайдвелле, Лондонском мосте и Брайдвелле. Но едва пробило полдень, как пришли от мисс Пег за вещами, которые она велела доставить на квартиру начальника тюрьмы в Ньюгейт. Я собрала все, а лакей отнес. Я уже было совсем решила не помогать ей.

– Не помогать?

Россия… Да. Вероятно мои коллеги уже гримируются. Но это ничего. Тут всегда тянут… тянут… Алеша, я все исполнил, что ты приказал. Вернер уже уехал.

– Как будто ей удовольствие доставляет сидеть в тюрьме! Как будто она над нами всеми посмеивается там! Просто отвратительно!

– Вы когда-нибудь были в Ньюгейтской тюрьме? Хотя бы навещали кого-нибудь? Как те люди, что толпятся там с восьми утра до девяти вечера.

КУЗНЕЦОВ:

Ух, какая пылища! (Бросает карту в угол. Она сама скатывается. Хлопками сбивает с рук пыль.)

ТАУБЕНДОРФ:

– В Ньюгейтской тюрьме? Нет, никогда! Это так страшно!

– Теперь представьте, каково ей там сидеть. Пег просто ума лишилась от ужаса, а ведет она себя так, только чтобы совсем не пасть духом. Если ее не освободить, она сделает еще какую-нибудь глупость, но похуже. Неужели вы так ее не любите?

Алеша, когда ты устроишь и мне паспорт?

– Не люблю ее? Я не люблю ее? Помилуй Бог! Да я привязана к ней сверх всяких приличий, гораздо больше, чем позволяет мое положение. Признаюсь вам, что я… я иногда ей завидую. Ей отпущено так много по сравнению с другими людьми. Но я хотела бы искупить эту мою вину. Могу я?

– Можете. А теперь взгляните на меня, Китти.

КУЗНЕЦОВ:

– Сэр…

Погодя. Я хотел тебя видеть вот почему: в субботу я возвращаюсь в Россию. Недели через две приедет сюда Демидов. Я тебя попрошу… Тут, однако, не очень удобно беседовать.

– Темнеет, но все равно, взгляните на меня. Вы по-прежнему думаете, что я имею намерение соблазнить вас или овладеть вами силой?

ТАУБЕНДОРФ:

– Нет. Больше не думаю, – произнесла Китти после паузы и всхлипнула. – Какая я глупая! Просто дура! Вечно боюсь. Но тогда что вы хотите, чтобы я сделала?

Пройдем вон туда: там сзади есть пустая комната. Я заодно загримируюсь.

– Я хочу знать, что вы собирались сказать мне сегодня утром на Сент-Джеймсской площади. Я должен знать все, что знаете или даже подозреваете вы. Все!

В углах комнаты сгустились тени; они совершенно смазали изображения на картинах в золоченых рамах, проползли по деревянным полированным панелям и подкрались к Китти, которая стояла у камина. Девушка сняла плащ, аккуратно свернула его и повесила на спинку стула. Затем выпрямилась и стояла, дыша учащенно и взволнованно, в своем простом платьице из зеленой саржи с кружевами вокруг прямоугольного выреза, которое тем не менее очень ей шло.

КУЗНЕЦОВ:

– Я знаю только, – сказала она, – что твердо решила не стоять в стороне, когда услышала ваш разговор с госпожой у нее в будуаре. Да, я подслушивала. Мы все подслушиваем. И снова разговор шел о Лондонском мосте и Брайдвелле, опять о Лондонском мосте и Брайдвелле, и о прочих гадостях, которые госпожа задумала. И я ужасно перепугалась. А когда я остановила вас в вестибюле, и когда Хьюз выскочил на нас…

Э-ге! Ты в смазных сапогах…

– Хьюз?

– Тот негодяй дворецкий, которому вы чуть череп не раскроили об угол комода. Я так обрадовалась! Как я надеялась, что он не слышал, что я вам говорила. Даже молилась об этом. Если он не слышал, решила я, то мы еще можем встретиться в Галерее. Каждую неделю, когда я не нужна госпоже, она отпускает меня днем навестить тетю Габриэль.



– Навестить тетю?

– Ну да, тетю Габриэль. Я же говорю вам, что она возьмет меня обратно в любое время. Но на самом деле я к ней не хожу из дурацкой моей гордости – после того, как сказала, что могу сама о себе позаботиться. И туда я хожу только повидаться с моей кузиной Дениз, когда она тоже не занята. Мы встречаемся у входа в Галерею, идем гулять в Парк, едим булочки с кремом и мечтаем о том, как сложится наша жизнь.

Оба проходят налево. Через сцену пробегает Помощник режиссер а и юркает за декорации. Рабочие проносят расписные ширмы. Загримированные статисты (в русских рубахах) и статистки (в платочках) выходят справа и слева и постепенно скрываются за декорациями. Помощник режиссера выбегает опять, в руке — огромный рупор.

– Дениз – это такая маленькая голосистая девчушка, очень умненькая? Та, что сегодня показала себя большой интриганкой?

– Да. Такая она и есть. Она завидует мне, я завидую ей. И так всегда.



– Интересно. Продолжайте.

– Ну вот. – И Китти снова начала заламывать руки. – Выходной мне дают всегда в разные дни. На этой неделе должны были отпустить в субботу, сегодня. Поскольку все было оговорено заранее, я решила, что могу выйти из дома, не вызвав подозрений. И я кинулась советоваться с Дениз. Но тут я подумала: а что, если Хьюз все слышал? Что, если они начнут меня подозревать? Если госпожа пошлет кого-нибудь следом, когда я отправлюсь на встречу с мистером Уинном? «Ах ты, Господи! – кричит Дениз. – Как все нелегко».

ПОМОШНИК РЕЖИССЕРА:

– Да, я очень хорошо представляю себе, как она это прокричала.

– Тетя действительно больна, это правда. Она не встает с постели. «Поэтому, – говорит Дениз, – она ничего не узнает». Тут есть один… один уличный скрипач. Мы его хорошо знаем. Он зовется Луиджи – многие музыканты берут себе иностранные имена, хотя он вовсе не иностранец.

– Так это вы послали скрипача?

– Дениз. Это она все придумала.

– И что он должен был сделать?

– Луиджи (или как там его) должен был пойти за вами и предупредить вас или меня, если что-то будет не так.

– Как?

Китти пожала плечами.

– Вы бы пришли сразу после четырех, как мы и ожидали, Дениз задержала бы первую группу; так делают. Она должна была узнать вас по моему описанию и послать вперед одного, ясно дав понять, что искать меня надо в зале восковых картин. А я… я должна была ждать там, где вы меня нашли: на лестнице с перилами, что ведет в комнаты тетушки, за приоткрытой дверью, так, чтобы меня нельзя было застать врасплох ни с той, ни с другой стороны.

– А скрипач?

– Луиджи должен был ждать на улице. С тем чтобы, когда вы придете, он подал знак Дениз через окно и вошел вслед за вами. Она сделала вид, что хочет его прогнать, но потом будто бы сжалилась и впустила его с первой группой. Затем, пока Дениз держала посетителей на первом этаже у карликов и великанов, он отстал от группы и прокрался наверх, чтобы убедиться, что никто не пробрался туда и не причинил нам вреда.

Вы что, не поняли? Дениз была уверена, что к этому моменту Луиджи будет знать, есть там ловушка или нет. Если никто за вами не следил, я должна была выйти к вам. А если кто-то пошел следом, Луиджи должен был заиграть и запеть песенку, которая и будет мне предостережением.

– «Лондонский мост»?

– А что же еще? Самое подходящее. Так Дениз сказала. Кто станет обращать внимание на скрипача, который пиликает на улице или в доме? Услышав скрипку, я должна была спрятаться и запереть дверь, а Луиджи – шепнуть вам, чтобы вы уходили. Все было так хорошо задумано. Разве мы виноваты, что наш план не удался?

– Никто вас и не винит, Китти.

– Вы… вы правду говорите?

– Совершеннейшую правду. Но почему все же ваш план не удался?

– Ну, мы не учли, что кто-то может попытаться нанести вам удар в спину. Мы думали, этот человек войдет вместе с посетителями через парадный вход, и не догадались, что он спрячется в Галерее еще утром – как, наверное, и сделал этот майор Скелли. Я не знаю наверняка, так ли все было, но можно предположить. Когда Луиджи увидел, что майор крадется к вам со шпагой в руке, у него, бедного, душа ушла в пятки, совсем как у меня. Он сыграл всего пару куплетов «Лондонского моста», потом, когда Дениз, как вы слышали, закричала, он пустился наутек, словно за ним черти гонятся.

Китти поежилась. Неожиданно, словно охваченная раздражением или злостью, она пнула ногой камин, воскликнув:

– Все я вру! Я сказала, что мы с Дениз не виноваты. Ерунда! И вы это знаете. Сложись все иначе, вы бы лежали сейчас мертвый рядом с готическим гротом. А я только и думала, как рассердится тетя Габриэль, когда узнает про поединок в Галерее, и ныла, и умоляла, чтобы меня поскорее оттуда увели. Все зря. Все напрасно.

– Ничего не напрасно, Китти.



– Сэр?

– Все было не напрасно, успокойтесь. Насколько я понимаю, эта песенка про Лондонский мост и вязальную спицу для вас была только предупреждением, ничем больше. Для меня же она невольно послужила разгадкой. Эта песенка про Лондонский мост и спицу…

– Вязальную спицу? Какую спицу? В песне, которую я знаю, про вязальную спицу ничего не говорится.

Обычно люди получают по одному письму в месяц, а то и полгода ждут весточки.

Джеффри осекся. Они уставились друг на друга, хотя в сгущающихся сумерках различимы были только их силуэты.

– Верно, – согласился он. – Верно. Я перепутал. Не думайте об этом. Чего мы стоим в темноте? Свечей! Давайте зажжем свечи.

В редакцию журнала ежедневно приходит тысяча писем, а случается и поболее. Письма привозят с почты в больших бумажных мешках. Читайте и отвечайте!

Он отвернулся, стараясь не встречаться взглядом с ее широко раскрытыми глазами. На туалетном столике у стены рядом с окном, прямо под большой картиной, стояли две свечи в блестящих оловянных подсвечниках; между ними лежала трутница.

Джеффри ощупью добрался до туалетного столика. Кремень высек искру, затлел промасленный фитиль, и разбежались напуганные желтым пламенем свечей домовые.

Напишите письмо в журнал, и вы получите ответ, напечатанный на пишущей машинке: «Здравствуй, дорогой Володя!..» или «Здравствуй, дорогая Сима!..»

Свет разлился по коричневым панелям, возвращая людям чувство реальности. Он осветил белую кожу Китти и ее зеленое платье, упал на костюм из темно-фиолетового бархата, который был на Джеффри накануне вечером, прошелся по серебряному шитью камзола. Джеффри отошел от столика, и на потолке появилась жуткая тень, которую отбрасывал молодой человек с белым париком на голове. Но свет не только озарил комнату и вернул людей к действительности; благодаря ему чуть-чуть изменилось настроение Джеффри и Китти.

За спиной Джеффри на стене над туалетным столиком висела картина в манере Рубенса: не скупясь на подробности, художник изобразил на ней Венеру в объятиях Марса. Китти слегка вспыхнула и, вероятно, должна была бы отвести глаза. Но она этого не сделала, а, прислонившись спиной к каминной полке, продолжала смотреть на картину через плечо Джеффри.

История, которую я хочу вам рассказать, началась в отделе писем детского журнала. В большом бумажном мешке, среди тысячи писем оказалось такое:

– Сэр, о сэр! Ну почему вы не хотите быть со мной откровенным?

– Разве? Почему вы решили?

«Здравствуй, дорогая редакция!

– Что вы скрываете от меня?

– Нет, Китти. Я должен спросить, что вы скрываете от меня? Что это за тайна?

– Тайна?

Меня зовут Оля... хотя я мальчик. Я живу в Петушках. Дома у нас одни женщины: мама, бабушка Варвара, тетя Наташа, тетя Фрося и маленькая Валька. А папа мой на зимовке, хотя давно уже наступило лето. Ребята со мной не дружат, говорят, что я маленький. А Фомка Горчичников отбирает у меня самокат. Пришлите мне оловянных солдатиков. Пять или шесть. Лучше — семь. До свидания, дорогая редакция».

– Устроив этот спектакль в Галерее, вы рисковали и моей, и своей жизнью. Все это, насколько я понимаю, вы затеяли для того, чтобы сообщить мне какие-то сведения, настолько важные, что из-за них майор Скелли готов был пойти на убийство. Ну, так что же это за тайна? Или эти сведения вовсе не такие важные?

– Нет, конечно же, они чрезвычайно важные! – Китти снова взглянула в лицо Джеффри. – Господь тому свидетель! Сэр, речь идет о миссис Крессвелл и Хэмните Тонише.

На конверте с зеленой маркой той же рукой был написан обратный адрес: село Петушки, дом 17.

– Надеюсь, вы не станете рассказывать мне, что эти люди на самом деле не брат и сестра? Что они вообще не родственники? Что они в действительности – муж и жена, которые довольно давно состоят в браке? Еще что-нибудь?

– Еще?

Это письмо никого особенно не удивило. В отделе писем привыкли ко всякому. Круглолицая Лариса Кумачева заложила в машинку чистый лист бумаги, и ее пальцы быстро забегали по круглым клавишам: тук, тук, тук...

– Ну, конечно. Любой человек, который взглянет на эту парочку повнимательнее, заметит, что между ними нет такого уж сходства. Миссис Крессвелл – маленькая, Хэмнит Тониш – очень высок. У нее светлые волосы. Его я не видел без парика, но длинный отливающий синевой подбородок наводит на мысль об очень темных волосах. То, что принимается за сходство, – это осанка, манера поведения, некоторая анемичность; черты же лица у них в сущности различны.

Девушка стояла не шевелясь.

«Здравствуй, дорогой Оля! Твое письмо редакция получила. К сожалению...»

Джеффри же подался вперед, и его тень изогнулась, пересекая уже весь потолок.

– Ну так как? Если вы подслушивали под дверью во время нашего с миссис Крессвелл разговора, то должны знать, что я уже обо всем догадался. Вы должны были слышать, что она пришла в ярость, когда я предположил, что она состоит в тайном браке, и намекнул, что мужем ее, возможно, является так называемый «брат».

И тут к Ларисе подошла студентка-практикантка Ия и сказала:

– Это правда, госпожа была в ярости! – воскликнула Китти. – Я видела это в замочную скважину до того, как убежала. – Здесь лицо Китти залилось краской. – А что в этом такого? При том, какие ужасы творятся в этом доме, когда в отсутствие сэра Мортимера мистер Тониш приходит ночью к ней в спальню. И я благодарю судьбу, что смогла убежать оттуда и вернуться к тетушке. Но госпожа действительно замужем за мистером Тонишем. А пергамент с брачным контрактом она держит в ящике туалетного столика. Я сама видела. Если бы сэр Мортимер узнал, что она замужем…

– Боюсь, что ему это уже известно. Тут надо искать другое объяснение.

— Простите, можно, я отвечу Оле, которая мальчик?

Китти отскочила от камина и кинулась прочь. Но далеко ей было не убежать. Она в ужасе обернулась и стояла, сцепив пальцы, на фоне золотисто-коричневого полога кровати.

– Сэр, что происходит? Чем я провинилась? Почему вы обращаетесь со мной, как с лгуньей? Почему не верите ни одному моему слову?

Лариса удивленно посмотрела на худенькую девушку, скорее похожую на школьницу, чем на студентку, и протянула ей конверт с зеленой маркой.

– Разве я сказал, что не верю вам? Просто вы кажетесь настолько неопытной. И совершенно не понимаете, что бывают тайны опасные. Если любовница сэра Мортимера оказывается женой другого человека, этого еще недостаточно, чтобы упрятать ее за решетку. Или даже помешать ей вредить Пег. Совершенно очевидно, что ради того, чтобы скрыть это, она не пошла бы на убийство. За злобной хитростью миссис Крессвелл скрывается нечто иное. Но что?

Весь вечер Ия сочиняла ответ мальчику Оле. Это было нелегким делом. Девушке показалось, что письмо получается сухим и не принесет утешения. В который раз она рвала листок на мелкие клочки и принималась писать снова.

– Я не знаю. Прошу вас: верьте мне. Я не знаю этого!

– Как и полагается горничной, вы смотрите и слушаете. Попробуйте догадаться, в чем здесь дело. Подумайте!

За этим занятием ее застал вернувшийся со службы папа — командир десантников. Он прочитал письмо мальчика и задумался. Вдруг лицо командира просветлело, и он сказал дочери:

– Ну… могут быть другие мужчины. Или были раньше. Госпожа питает слабость к молодым людям. Вы сами могли это заметить, когда она и на вас обратила внимание. Как-то вечером, помню…

– Да?