ТАЙНА ЖЕСТОКОЙ ИГРЫ

ПУШЕЧНОЕ МЯСО

— Мы пойдем в атаку и прикончим их, — заявил Пит Креншоу.

Его глаза сияли от восторга. Чуть ли не в пятнадцатый раз он взял в руки кобуру и прикинул, сколько она может весить. Пит до сих пор ощущал ее тяжесть на бедре.

— Интересно, а что говорил генерал Кастер, когда его окружили индейцы? — спросил Юпитер Джонс, который никак не мог избавиться от чувства зависти к Питу. Этот Пит весь — от старой форменной беретки, залихватски сидевшей на его рыжевато — каштановых волосах, до видавших виды высоких армейских ботинок — был точной копией наемника.

Прожженный авантюрист, да и только: шести с лишним футов роста и в пятнистом комбинезоне десантника.

Сам Юп был в таком же прикиде, — но он в нем казался штабной крысой или призывником — салагой. Ткань цвета хаки сильно обтягивала его далеко не плоский живот, и понадобилось два ремешка, перекинутых через плечи, чтобы удержать его кобуру. Но эта гадская штука все равно норовила предательски соскользнуть ниже талии.

А еще Юп сильно подозревал, что его затрапезная «армейская» беретка, весьма смахивавшая на блин, из — под которого выбивались черные вихры, делала его похожим на дешевку — вроде тех олухов, что гоняются за призами на каком-нибудь маразменном конкурсе для дураков. Как это он только дал втравить себя в такую крэзовую и хлопотную переделку? Само собой, он не мог дождаться конца весеннего семестра в средней школе Роки — Бич, чтоб вволю оттянуться, — в голове у него было полным — полно своих собственных задумок. Но ни одна из них не предполагала физических усилий — и уж тем более его не прельщало сшибать ноги о кочки, играя в войну и корча из себя наемника.

Юп обожал, когда нужно было шевелить мозгами — сидя за компьютером или вынюхивая тайны, над разгадкой которых бились он и два его лучших друга — Три Сыщика. Они сколотили нечто вроде команды детективов — любителей — хоть и были всего лишь подростками, как ехидно могли бы заметить им некоторые взрослые, но, однако ж, помалкивали. Еще бы! Эта троица изумляла весь Роки — Бич, городок в Калифорнии, своими успехами. Но на этот раз… на этот раз Юп чуял, что мозги ему вряд ли помогут.

— Какого черта мы ввязались в это дело? — шепнул он третьему Сыщику, Бобу Эндрюсу.

Боб выглядел как герой голливудских боевиков. Одолженный комбинезон сидел на нем как влитой, словно шился специально по его меркам, а черный берет на белокурых волосах придавал ему вид заправского семнадцатилетнего сердцееда — кем он и слыл в действительности. По нему вздыхали почти все девчонки в Роки — Бич. Новоявленная кинозвезда усмехнулся и пожал плечами:

— По — моему, это — розовая мечта Пита и Келли.

— Перестань! Можно подумать, ты сам не хотел, — заметила Келли Мадиган, затягивая потуже ремень комбинезона на талии. — А ты что скажешь? — обернувшись, спросила она Пита.

— По мне, так все отлично, — ответил Пит, окидывая взглядом ее стройную фигуру в пятнистом комбинезоне. Загорелая кожа и длинные темные волосы, весь прикид делали ее похожей на собравшегося на войну капитана фанатов — кем она и была на самом деле.

— Может, снимемся на фотку — до начала, — подмигнул Юп. — Потому что потом, уж будьте уверены, нас так уделают! Будь здоров! Или зашибут.

— Вечно ты со своими глупостями! — отмахнулась Келли. — Будь душкой, Юпчик, смени пластинку. Знаешь, уж тебе — то полезно… — Она умолкла и покачала головой. — Сколько народу играло в пэйнтбол — и ни разу никого не ранило. Это все равно, что «Захвати флаг». Схватил флажок — и мигом обратно. С ветерком, да по лесочку…

— Да — а? Звучит вполне безобидно, — но только не тогда, когда все одеты, как коммандос, и при оружии, от которого — крышка и самому Рэмбо, — сказал Юп, поглаживая пистолет на бедре.

— Да ладно тебе! Расслабься! — вставил Пит. — Это просто такая пушечка — вроде пистолета — краскораспылителя. Струя углекислого газа вышибает маленький шарик краски. Если он в тебя попадает, появится миленькое пятнышко краски — вот и все дела.

Но Юпу его объяснения показались неубедительными.

— И с какой же скоростью летит эта кругленькая маленькая симпатюлечка?

— Как комарик — всего — то три сотни футов в секунду, — раздался голос у него за спиной.

Обернувшись, Юп увидел здоровенного белокурого детину, напоминавшего опустившегося футболиста. Как и все вокруг, он был одет в форму защитного цвета — в его варианте это были широкая куртка и армейские брюки. Незнакомец подмигнул и самодовольно ухмыльнулся Юпу.

Юп это едва ли заметил. Он был поглощен подсчетами. Невнятное бормотанье вдруг прекратилось, и он заохал, да еще как!

— Мама родная! Ну и дела! Да ведь это двести миль в час! Тут тебя даже «Джелло» note 1 прошибет — на такой — то скорости!

— Ну — у, по мне, так ты очень плотно набит — как перина. — К ним подошел парень с торчащими ежиком волосами — фирменной стрижкой солдат морской пехоты. — Испытываешь новобранцев, а, старина Флинт? — хохотнул он, тряся руку блондина. — Отличненько! Самое лучшее в играх на воздухе — это пушечное мясо.

Черты лица стриженого парня были резкими, как и его движения, а усмешка — откровенно кровожадной.

Потом объявился еще и третий — с густыми черными усами.

— Да плюньте вы на этих дядек! Они просто хотят, чтоб вы попсиховали. Меня зовут Винс Заппа. Этот вот — Ник Флинт. — Он указал на белокурого здоровяка. — А это — Арт Тиллэри. — Он кивнул «моряку».

Юп, Пит, Боб и Келли тоже представились. Потом незнакомцы смылись — чтоб присоединиться к толпе возле линии мишеней.

— Пошли за ними, — предложил Пит. — Думаю, сейчас нас там будут учить, как пользоваться оружием.

Впереди мишеней стоял мужчина в флюоресцентном оранжевом жилете. В одной руке у него был мегафон, а в другой — пэйнтбольное ружье.

— Эй, вы все, — закричал он в мегафон. — Хорошо меня слышите? Я — Боб Родмэн. Зовите меня Сплэт. Добро пожаловать на Поле боя номер три — среди диких скал Лос — Анжелеса. Отличное местечко, правда? Навострите уши — особенно вы, новички. Первое — битва на пэйнтболе длится сорок пять минут.

У Юпа вырвался вздох облегчения. Он готовился к худшему. А так — потерпеть всего часик! Он потихоньку завел свои часы — будильник. Через три четверти часа он отвяжется от этого — ему наплевать, что это такое, и чем оно кончится.

Боб Родмэн тем временем продолжал:

— У нас тут строгие правила. Оружием можно пользоваться только на поле боя и здесь, возле мишеней. Все должны надеть очки. Если персонал застукает вас без очков, считайте, что вы дисквалифицированы на весь остаток дня. А теперь — как заряжать оружие…

Сплэт показал им, как вставить баллончик с двуокисью углерода в приклад и как приладить к нему трубку с десятью пулями с краской. Потом он повернулся и разрядил свое оружие в несколько мишеней. Пиф — паф, пальнуло ружье, со щелчком в промежутках, когда Родмэн перезаряжал его.

Юп почувствовал, что его снова разбирает досада, а на душе кошки скребут. Я мог бы провести субботу, опробуя новую программу — ту, что купил недавно для своего компьютера, — или новую машину, мрачно подумал он. Какого хрена занесло Трех Сыщиков в зону боевых действий? Наше дело — разгадывать тайны, а не слоняться по чащобам, играя в «джи айев»! note 2

Он окинул взглядом своих друзей. Пит, казалось, был полностью поглощен представлением, которое давал Сплэт. Келли с гордостью взирала на Пита. А Боб придирчиво изучал толпу пэйнтболистов — в поисках хорошеньких девчонок, это уж точно, скривился Юп.

Наконец, Сплэт добрался до правил игры, но Сыщикам было не так — то просто слушать его объяснения. У Юпа громко закричало в животе.

— Ну, что новенького? — поинтересовался Боб.

— Это ты о чем? — подозрительно спросил Юп.

— Что тут непонятного. Конечно, о твоей диете?

Всем казалось, что Юп вечно забахивает себе разные прикольные схемы питания, чтоб потерять в весе.

— На сей раз это покрошенные «Юнироялс», — ввернул Пит.

— Или компьютерные чипсы с «гуакамол», — подхватил Боб.

— Если вы и впрямь хотите знать, — строго сказал Юп, — это — пища, насыщенная волокнами. Вы хоть понимаете, что это такое? Овес, брокколи, изюм. Ух, как они прочищают — высший класс!

— Да — а, а я, дурак, ломаю голову, что это у тебя в желудке колобродит? А это, оказывается, пылесо — о—с, — протянул Пит, давясь от смеха.

Между тем Родмэн собрался объявить о начале первой на сегодня игры.

— Кроме очков и пуль с краской, каждый на входе должен был получить красную или желтую повязку. Повяжите ее на левую руку, чтобы все знали, на стороне какой команды вы будете играть. Когда в вас попадут, снимите повязку и повяжите ею голову: после чего в вас уже стрелять нельзя. — Он окинул толпу пристальным взглядом. — Все поняли?

Дружное «да — а» было ему ответом.

— Отлично. Теперь о составе команд. Хотя некоторые игроки наших постоянных команд присутствуют сегодня, но их недостаточно для турнира профессионалов. Поэтому мы и устраиваем открытую игру. Вы, старички, должны помнить об этом и не спрашивать строго с новичков. — Родмэн одарил собравшихся улыбкой. — Ну ладно, ближе к делу. На стороне Красных — несколько парней из «Сплэтфорс — три», нашей местной команды, из «Мэгнифисэнт сэвэн» и кое — кто из новичков.

Сыщики и Келли быстро исследовали свои повязки.

— Мы все в команде Красных, — констатировал Пит.

— В команде Желтых есть парни из «Гэрилэ вофэр» и «Кэктэс кролера», плюс новички.

— Сегодня придется стрелять из пушки по воробьям, — сказал Ник Флинт, прилаживая желтую повязку.

— Скорей из ружья, — отозвался Арт Тиллэри. У него была тоже желтая повязка.

Команда Желтых отправилась на исходную позицию. Сыщики и Келли надели очки и присоединились к Красным. Миновав усыпанные гравием площадки парка, они оказались среди песчаных, поросших низким кустарником и деревьями холмов, за которыми простирался Лос — Анжелес.

Пит тут же углубился в изучение местности.

— Так, ребята, — мы можем укрыться в этих кустах или ниже в лесу.

В ответ раздалось довольно громкое и настойчивое урчание.

— А это еще что такое? — спросила удивленная Келли.

Боб и Пит посмотрели на Юпа.

Шеф Сыщиков казался сконфуженным.

— Все эти впечатления стимулируют мой аппетит. Я сейчас помру от голода! Почему бы нам не поискать укрытия за столами с едой и освежительными напитками?

— А как же волокнистая компашка? — подколол его Боб.

— Шут с ней, дадим ей передышку, — сказал Юп и направился к команде Красных. Он без труда мог определить опытных игроков. Эти были экипированы, как заправские вояки. У них были длинноствольные ружья, пневматические устройства для перезарядки краской. Один парень даже нацепил хоккейную маску с нарисованной на ней зловещей улыбкой. Это и еще черный берет, и супернавороченное ружье делали его похожим на убийцу — маньяка из Беверли — Хиллз.

Винс Заппа и еще один, тоже навороченный, игрок из команды Красных изучали карту и договаривались о стратегии.

— Предположим, «Мэгнифисэнт сэвэн» будет сторожить наш флаг со сплэтфорсами, готовыми к контратаке. Новички и «волки» — одиночки залягут примерно на полпути к флагу.

После недолгого препирательства с опытными игроками план был принят. Прозвучала сирена, возвестившая начало игры. Сыщики, Келли и еще трое из команды Красных двинулись к лесистой долине, которая была эпицентром обозначенного поля сражения.

— Давайте рассредоточимся, — предложил один из «волков». Другой — парень в хоккейной маске — кивнул и быстро исчез за деревьями.

Сыщики и Келли отправились к ленте, натянутой по левому краю игрового поля. Они спрятались в кустарнике, не теряя из виду друг друга.

Еще одна заливистая трель нарушила молчание.

— Будь так добр, Юпик, — прошептал Боб, — порадуй нас. Вели своему желудку заткнуться.

Келли подавила смешок.

— А что ему мои приказы? Его босс — желудочный сок. Хр — рясть! — Юп резко повернулся, демонстрируя жирное пятно оранжевой краски на спине.

Он разозлился — но заодно почувствовал огромное облегчение. Игра для него закончилась! Теперь он снова мог стать самым обыкновенным калифорнийским тинэйджером, вальяжно проводившим свои летние каникулы. Он выключил сигнал на часах — будильнике, снял свою повязку и помахал ею в воздухе, расплывшись в улыбке.

— Пока, настоящие мужчины, — сказал он, собираясь уходить. — Чао.

— Они подстрелили Юпа! Ну, это им даром не пройдет! — Боб начал поливать огнем кусты вокруг прежней позиции Юпа. Стойка белокурого сыщика была что надо, но в него летело куда больше краски, чем из его оружия. В считанные секунды его тоже прихлопнули.

Потом очередь дошла и до Келли.

— Куда они все провалились? — прошептала она. Она успела трижды пульнуть по низким кустикам, и ее ружье, похоже, заклинило. Девушка стояла за деревом, пригнувшись, и с остервенением дергала за все, что только можно, лишь бы заставить его стрелять. Оранжевая краска, казалось, рвалась вокруг нее сплошным кольцом.

— Мне нужно подкрепление! — что есть силы закричала она. — Эй! Пит Креншоу! Ну где ты там? Елки — моталки!!!

С ружьем наизготовку Пит крался от дерева к дереву, пытаясь определить, откуда шли выстрелы. Хотя он и слышал отдаленные пиф — паф, странное дело, выстрелы, направленные в них, были совершенно бесшумными. Он не мог вычислить их источник.

Недалеко от него Келли лупила по кустам из своего бесполезного теперь оружия, думая, что наверняка возьмет навороченного игрока на испуг и удивление.

— Ну что, чъел? Съел? Ты меня еще не достал! Ух — х! Беру свои слова обратно.

Краска потекла по ее колену, а потом еще и по плечу.

— О`кей! О`кей! Я — покойничек, ол райт? Заметано? У — у—х! — Она подскочила, когда в нее попал третий шарик. — Да ты что, спятил? Хватит!

Потом до нее дошло.

— Ах да! Все правильно. Повязка! Смотри! Я ее сняла! Ты меня убил, о`кей?

Потирая ногу, Келли заковыляла прочь с игрового поля.

Пит спешил ей на помощь — но, как оказалось, лишь затем, чтоб посмотреть, как ее «убили». Он спрятался за упавшим деревом, на краю прогалины, опасаясь, что его сейчас подстрелят. Пит замаскировался ветками, зарылся в листья. Я доложен был выскочить и отомстить обидчику Келли, подумал он. Но кто знает, сколько их там, этих парней? Лучше всего затаиться и посмотреть, что будет дальше.

Звук шагов становился все глуше, а потом наступила гробовая тишина. Казалось, команда Красных прошляпила долину. Наверно, они отступили. Пит колебался — может, ему тоже смыться? Издалека донеслись звуки залпов. Он опять стал гадать — почему же он не слышал выстрелов, которые зацепили Юпа, Боба и Келли?

Тонкий лучик света пробивался из — под дерева. Зарывшись еще поглубже в листву, Пит вдруг понял, что у него есть длинная узкая щелка для наблюдения. Через нее — то он и увидел две пары ног, направлявшихся прямо к нему. Пит затаил дыхание.

Ноги приблизились на расстояние трех ярдов note 3, а потом остановились. Один их обладатель был одет в стандартную армейскую форму — традиционный зеленовато — коричневый маскировочный окрас. Материал формы второго представлял комбинацию серо — коричневых пятен на песчаном фоне. Пит стал лихорадочно соображать, к какой из команд могли принадлежать эти игроки, но вскоре отказался от этой затеи. Ясное дело, по одним только ногам определить было невозможно. Оставалось лишь притаиться и ждать.

— Это было раз плюнуть, — сказал серо — коричневый тихим голосом. — Мы прорвали их пикеты. Следующая остановка — их флаг.

Он гоготнул, а потом добавил:

— Надеюсь, следующая пятница пройдет так же мило, легко и просто.

— Не обольщайся, — предостерег его другой. — Помни: к учениям следует относиться как к настоящему «делу». Когда нам придется провернуть его наяву, охранники будут приставлены не к паршивому флагу — они будут стеречь сейф с миллионом долларов!

МАСККОСТЮМЧИКИ

— Э — э, да эти субчики задумали ограбление! — сказал себе Пит. У него даже мелькнула мысль выскочить из засады и посмотреть на их физиономии.

Отлично придумано, похвалил его внутренний голос. Обвинить двух парней в ограблении, которого не было. Удачно придумано! А как насчет того, что он один, с игрушечной пушкой, да еще в лесной глуши? Два «опасных дяди» против одного беспомощного подростка? Мощный вариант!

Но Пит просто умирал от желания выяснить, кто были эти парни. Но как? Как назло, говорили они слишком тихо — разве тут узнаешь? Он выбрал более благоразумное решение. Не двигаться с места. Пусть они отойдут подальше, а потом он высунется из — за бревна.

Что и говорить, план был не из худших. Главное — набраться терпения. Легко сказать! — осадил он себя. Как можно лежать неподвижно, словно бревно, когда нетерпение и любопытство разбирают со страшной силой? Они достигли апогея, вызвав зуд в пятках, руках и шее. Его словно кололи сотни мелких острых иголок. Но Пит оказался молодцом. Он сопротивлялся, сдерживал себя, пока не убедился, что в безопасности и наконец — то может пошевелиться. Тут — то он и поднял голову с величайшей осторожностью, и что же он обнаружил? Да ничего — те двое как сквозь землю провалились.

Чудненько! Пит чуть не крикнул от досады. Ну и план. Надо же было так лопухнуться! Ну ничего, ему просто нужно их выследить. Они подошли со стороны прогалины за упавшим деревом. Значит, наверняка убрались по тропе между деревьями — она казалась торной.

Пит выбрал тот же путь. Но прежде чем сделать первый шаг, он вытащил из кобуры свой бутафорский пистолет. Почувствовав оружие в повлажневшей ладони, он немного успокоился: оно придало ему уверенность перед лицом возможной встречи с двумя потенциальными грабителями, которым он сел на хвост. А они ничегошеньки и не подозревают! Уже это было славно.

Пятью минутами позже Питу пришлось признаться себе в том, что он упустил подозреваемых. В сущности, он даже потерял их след. Тропинка исчезла. Он обнаружил, что продирается сквозь густые заросли к вершине холма. Сыщик проанализировал ситуацию. Вероятно, он приближается к тому месту, где был флаг их команды. Отличная, широкая, прямо — таки здоровенная, утоптанная тропа привела его в долину. А теперь она, похоже, улетучилась. Но должна же она быть где-нибудь поблизости. Не уволокли ведь ее, на самом деле!

Тишина, царившая в лесу, казалась подозрительной. Где все остальные? Наконец, Пит услышал знакомые пиф — паф. Звуки доносились сверху, откуда — то слева; приглушенная копия всамделишного ожесточенного боя. Ну и дела, — подумал Пит. Эти парни что — то уж слишком разошлись. Наверно, они вылили друг на друга ведра краски.

Пит взял наискосок и пустился вперед бегом. На вершине он увидел то, что ожидал, — место, где был спрятан их флаг. Ему пришли на ум слова Юпа, сказанные перед сражением. Ситуация и впрямь напоминала Последний Оплот генерала Кастера. Красные держали круговую оборону. Они прятались за чем попало и палили при первой возможности.

В рядах Желтых, наоборот, чувствовался порядок. С каждой минутой они все ближе и ближе подбирались к Красному флагу. Желтых повязок было как минимум вдвое больше, чем красных. Поэтому Желтый флаг на другом конце поля не охранял никто.

В голове у Пита пронеслась шальная мысль. Никто не стережет Желтый флаг? Отлично. Тогда я его сцапаю!

А, собственно, почему бы и нет? Идея, конечно, была из крэзовых, но он проделывал штуки и почище. Если сейчас он не поставит все на карту и не рискнет, команда Желтых победит.

На тропе, по которой он мчался вниз по склону на исходную позицию, чтобы тайно захватить святыню противника, его ждал настоящий сюрприз. К месту нахождения флага Красных несся большими прыжками парень в берете и хоккейной маске.

Его плечи были обернуты большим куском желтой материи. Приглядевшись, Пит все понял: это был флаг врага!

Но радоваться пока было рано. «Знаменосцу» придется столкнуться с нехилой проблемой — он должен незаметно пробраться сквозь ряды осаждавших. Упав на живот, парень стал по — пластунски продираться сквозь заросли. Он одолел уже полпути, когда его застукали.

— Он спер наш флаг!! — завопил один из Желтушников. — Держи его!! Бери на мушку!!

Трое парней, припавших на одно колено за деревом, встали и приготовились к стрельбе. Это был звездный час Пита. Он зашел им в тыл и разрядил свой пистолет. Изумленная троица выбыла из игры. Пит перезарядил свою пушку и принялся щедро палить по другим игрокам Желтой команды.

Из — за замешательства, вызванного атакой с тыла, ряды Желтых дрогнули. Игроки бросились искать новые укрытия либо оборачивались, чтоб пальнуть в Пита. Почуяв смятение Желтых, приунывшие было осажденные воспряли духом и ринулись в контратаку.

Низко пригнувшись, Зеленолицый ветеран, ловко уворачиваясь от пуль с краской, доставил флаг на позиции Красных. Судья протрубил отбой. Команда Красных отправилась к месту общего сбора. Они победили!

Пит пожимал множество рук, а товарищи по команде одобрительно хлопали его по плечу. Он до сих пор не пришел в себя от изумления, что все так обернулось. Но его изумление стало еще больше, когда Зеленолицый ветеран снял свою хоккейную маску и выставил на всеобщее обозрение хорошенькое личико и черные волосы до плеч. Оказывается, это был не он, а она!

Остальные Сыщики и Келли стояли возле умывальников, где игроки обычно смывали с себя краску. Пит не смог сдержать улыбку. Да — а, им было, что смывать!

— Эй! Пит! — Келлм замахала руками. — Мы тут. Давай к нам.

— У меня есть кое — что вместо бальзама для ваших синячков и пятнышек, — сказал Пит. Он раздал им по значку, которыми награждались победители. А потом отвел в сторону, чтобы их не могли слышать остальные игроки.

— У вас волосы встанут дыбом, когда вы услышите, что я вам скажу.

И он рассказал о том, что узнал в лесу.

— Сейф с миллионом долларов? — повторил Боб, приподняв брови. — Не хило. Вот это да! Это вам не банку паштета стырить в супермаркете.

— Слушайте! — взмолился Юп. — Нельзя ли оставить в покое еду? — У него в животе бурлило, как в кипящем чайнике. — Лучше поговорим о нашей единственной зацепке. Мы знаем о ворах только то, что на одном была армейская форма необычной расцветки. И нам крупно повезло — потому что я знаю, у кого есть такой костюмчик!

С залихватским видом он стоял и ждал их вопросов.

— Ну ладно, ладно, сдаюсь, — сказал Пит. — Давай, Юпик, не томи, поведай нам, кто его носит. И откуда ты знаешь?

— Пока вы играли в Рэмбо, я перекинулся словечком со Сплэтом Родмэном. Он, как вы сами могли заметить, носит такую же форму.

Все они мгновенно обернулись и посмотрели на хозяина пэйнтбольного парка. Под его флюоресцентным жилетом виднелись серые и красноватые разводы на песочном фоне.

Юп между тем продолжал:

— Оказывается, это родезийские масккостюмы. Остались со времен войны в Африке — с семидесятых, еще до того, как Родезия стала Зимбабве. Сплэт сказал, что эту маскировочную формочку невозможно заметить в сухом кустарнике — а у нас в Южной Калифорнии летом сушняка просто навалом.

— И что же нам делать с этой бесценной информацией? — поинтересовался Пит. — Двинуть на поиски в Родезию? Расспрашивать местных, не припомнят ли они симпатичную парочку громил с премиленьким хобби — тащить то, что плохо лежит?

— Можешь ехать, если тебе невмоготу, — ты уже большой мальчик, — поддразнила его Келли на манер воспитательницы, сюсюкающей со своими подопечными. — А я буду за тебя здесь болеть — на этом я собаку съела.

— Эй, вы, хватит прикалываться, — сказал Юпитер. — Лучше подумайте, какой это крутняк. Это вам не какая — то вшивая игра в пэйнтбол, а настоящее дело для Троих Сыщиков!

— Какой ты умный, Юпчик! И догадливый. Ну ладно, о`кей, давайте разнюхивать, у кого еще, кроме Родмэна, есть родезийские прикиды, — примирительно подытожил Боб.

Разглядывая игроков, выстроившихся в очередь, чтобы купить себе освежающих напитков и чего-нибудь перекусить, они разом вычислили четверых: стриженого под моряка Арта Тиллэри и двух других из Желтых плюс еще Винса Заппу из их собственной команды.

Когда те же самые команды готовились к началу второй игры, к Сыщикам подошел Заппа, поглаживая свои роскошные лоснящиеся усы.

— На этот раз мы будем атаковать. Вы, парни, проберетесь на территорию противника?

— Почему бы и нет? — сказал Юпитер. — Раз плюнуть! Нам нечего терять, кроме своей гордости.

— Не кисни, — ответил Юпу Боб. — Вот увидишь, на этот раз мы им всыплем.

— Так делайте, что говорите, — съязвил Пит.

Прозвучала сирена, и воинство Красных отправилось в лес. С ними была и девчонка, принесшая победу в предыдущей игре. Она снова надела хоккейную маску, и поэтому Питу пришлось смотреть на зеленое пластмассовое лицо, когда он обменивался с ней рукопожатием.

Saturday, August 10th, 2013

— Я — Линн Болт, — сказала девчонка. — Спасибо, что прикрыл меня огнем. Иначе б эти парни меня просто прихлопнули — всю бы уделали краской.

Рассказы в \"Снобе\"- Где-то под Гросетто. Милая моя Туся

Не успела она договорить, как они напоролись на команду атакующих Желтых. После ожесточенной, но бестолковой стычки в лесу ни одной из сторон так и не удалось добраться до вражеского флага. Когда по истечении сорока минут раздался сигнал, игра закончилась ничьей.



— Кто это говорил, что на сей раз мы им всыплем? — напустился на Боба Юп. — Это мне всыпал их белобрысый бугай, Флинт, и еще его приятель, стриженый Тиллэри. Они оба меня хорошенько потрепали.

Где-то под Гросетто – Декабрь 2011-Январь 2012 – Журнал – Сноб

Он застонал, потирая ребра.



— Я разузнал имена остальных. Ну, тех двоих Желтых, на которых эти чертовы масккостюмы, — доложил Боб. — Верзила с брюшком — Клэйтон Пиджен. Он капитан «Гэрилэ вофэр». Коротышка, шпенек с рыжими вихрами, — второй игрок команды. Его зовут Олсон.

Фото: Marian Schmidt/Rapho/EastNews

— Это уже что — то, — снисходительно сказал Юп. — В следующей игре давайте не лезть на рожон. Приберегите энергию для расследования.

Белиссимо! – воскликнул агент и с чуточку театральной ужимкой распахнул двухстворчатое окно. В просторную спальню (ореховые балки, терракотовая плитка, беленые потолки) тотчас послушно заглянула Тоскана, сочная, захватанная миллионами глаз, но не утратившая от этого ни йоты своей опасной простодушной прелести. Агент положил ладони на полуметровый прохладный подоконник – было действительно белиссимо: кипарисовый пунктир, провожающий путника к самому порогу, пара причудливых пиний, подсолнухи, оливковая роща, бредущая по дальнему холму. Все как в райском рекламном проспекте. Настоящий – только свет, знаменитый тосканский свет, плотный, живой, шелковистый, превращающий в музейную драгоценность и деревенскую пыль, и пожилой шестисотый «фиат», и даже смертные человеческие лица.

В третьей игре Сыщики и Келли стерегли флаг, а остальные Красные отправились на дело. Но тут отряд Желтых выскочил из кустов, подстрелил Юпа, уволок флаг и положил конец игре.

— Этот тип со стрижкой — Тиллэри — опять меня достал, — мрачно изрек Юп. — А еще он смеялся.

Агент обласкал взглядом пейзаж, прибавлявший ему минимум двадцать процентов к каждой сделке, и повернулся к клиентке, вопросительно приподняв меховые, отдельной и очень насыщенной жизнью живущие брови. Дом и правда был идеальный – двухсотлетний, но отлично отремонтированный, не слишком большой, но и не чересчур тесный, с собственным садом, но без гектаров оливок или виноградников, которые так хороши на волнистом горизонте, но требуют – о, агент это знал! – самого настоящего потопролитного крестьянского труда. Всего в паре километров – кукольный медиевальный городок с пятисотлетним храмом и мэром-коммунистом, три чумы, синьора, два десятка войн, дом римского папы (не того самого, увы, тот был святой, хоть и поляк, а наш – обычный пройдоха), рынок по субботам, три магазинчика, один Джотто и пять ресторанов. Будете вечерами ходить в бар к Деборе, пить кофе с граппой и любоваться на закат. Плюс имеется отличное место для бассейна.

— Не раскисай, Юп, — посочувствовала ему Линн Болт. — Ты имеешь дело с настоящими профи.

– Нет, – сказала клиентка, собрав в белую плоскую нитку и без того тонкие губы. – Мне это не подходит.

Счет теперь был ничейный, по одному выигрышу на каждую команду и одна ничья. Когда пришла очередь последней игры, обе стороны горели желанием вырвать победу. Линн убедила Пита и остальных пойти вместе со всеми в атаку, но Юп уперся и просил оставить его в покое. Эта хренова идея оказалась долгоиграющей! Но вслух он сказал только:

– Как не подходит, синьора?! – брови агента в ужасе бросились вверх, на лоб, словно пытаясь укрыться в волнистых волосяных зарослях.

— Я остаюсь стеречь флаг.

– Никак! – отрезала клиентка и, повернувшись к Тоскане спиной, пошла вниз по певучей лестнице, едва касаясь рукой медовых, гладких перил. Точно брезгуя.

Она подошла к входной двери и промерила ее бесцветным взглядом – холодным, спокойным, точным, словно была столяром, примеривающимся к новой работе.

Хотя охотней всего он бы роздал этот чертов флаг на сувениры и двинул домой!

– Сюда не пройдет гроб, – сказала она.

В центре поля, где происходило сражение, они врезались в гущу Желтых. Уцелевшие Линн и Пит отступили к месту нахождения флага. Они подстрелили кое — кого из Желтых, но потом Линн зацепило. Пит услыхал топот бегущих к ним по тропинке со стороны лагеря Красных ног. Он успел спрятаться как раз вовремя.

– Какой гроб, синьора?! – опешил агент, он продал тысячи домов – хороших и плохих, с тайными жучками в балках и явными огрехами архитекторов, домов с поддельной историей и настоящими привидениями, с джакузи и без канализации, с видом на море и на соседскую спальню, англичанам, русским, американцам, больше всего, конечно, англичанам, но такого, мадонна, такого он не слышал никогда.

Появился стриженый Арт Тиллэри с накинутым на плечи Красным флагом.

– Какой гроб?!

Хр — рясь! Пит щедрой рукой отвесил ему порцию красной краски. На какое — то мгновение сам Пит остолбенел. Краска выглядела совсем как кровь.

Клиентка повернулась и посмотрела на агента так же холодно и оценивающе, как на дверь.

Тиллэри пожал плечами и отдал Красный флаг Питу.

– Мой, – сказала она. – Мой гроб.



По правилам теперь Пит должен был накинуть флаг на плечи и как можно быстрей вернуться в свой лагерь. Он понесся назад по тропинке. У себя за спиной он услышал треск — кто — то крушил на бегу сухой подлесок. Но, как оказалось, Пита никто не преследовал. Он увидел, как член команды Желтых пронесся мимо — непонятно зачем и куда. Но Пит выкинул его из головы. Слишком много загадок на сегодня.

Фото: Marian Schmidt/Rapho/EastNews

Он пригнул голову и побежал. Домчавшись до лагеря Красных, Пит вернул флаг на флагшток и стал искать укрытие.



Почти полкоманды Желтых топало к нему, целясь из — за деревьев. Но прежде чем они вскарабкались на вершину холма, прозвучала сирена. Игра была окончена. Красный флаг был по — прежнему на своем месте. Результат оказался ничейный — и таков был итог всего дня.

• • •

Что же касается Юпа, для него день закончился ликованьем. Как водится, он был вымазан краской, но широко ухмылялся.

Кошка умерла в пятницу, ближе к вечеру.

— Они мне всыпали, — сказал он друзьям. — Но я ему тоже всыпал! Хорошенько.

Одиннадцатилетняя Лялька нашла ее случайно – полезла в шкаф за футболкой и обнаружила в ворохе чистого и грязного – вперемешку – белья щуплое взъерошенное тельце, совсем уже застывшее, неживое. Лялька хрипло вскрикнула, отдернула руку, затряслась – не от горя даже, кошка была старая, гораздо старше ее самой, а от страха, – и тотчас прибежал из кухни отчим, подхватил, прижал лицом к старенькой белой майке, не надо, не смотри, не смотри, говорю. Я все сейчас сам. Лялька вдохнула знакомый запах – одеколона, пота, кисловатого баскетбольного мяча – и заорала еще раз, уже просто так, на всякий случай. Мать выглянула из комнаты, придерживая пальцем нужную страницу распадающегося тома, и – сквозь табачную многолетнюю вонь – спросила сердито, нельзя ли потише. Я, в конце концов, работаю. Отчим выпустил Ляльку, сжался виновато – прости, милая, мы не хотели. Видишь – кошка наша умерла. Мать пожала плечами. В тряпку ее заверни и вынеси к мусорным бакам, – распорядилась она. Лялька и отчим переглянулись. Ничего, ничего, – пробормотал отчим. Мы все сделаем, не волнуйся. Сказал Ляльке, конечно, потому что мать, громогласно высказавшись, тотчас захлопнула за собой дверь.

И он указал на белобрысого Флинта, смывавшего смачный ошметок краски со своей груди.

Блондин двинул к своему приятелю — морскому волку Арту, а потом подвел его к Сыщикам.

Мать была прибита литературой и философией так, как иных прибивает непосильное горе. Флоренский, Борхес, Сартр, Упанишады, Блаватская – срач в квартире царил такой же страшный, как у нее в голове, и надо всем лязгал материн голос, безапелляционный, пронзительный, невыносимый, замусоренный умными словами до полной неудобоваримости. В доме часто бывали ее друзья – такие же нелепые, безнадежные, кандидаты неизвестно каких наук, неудачливые журналисты, ни строчки не написавшие писатели, грозные борцы с режимом, который в упор их не замечал. Человеческая плесень, паразитирующая на чужих мыслях, на чужих жизнях, чужих словах. Они именовали себя «интеллектуалами» (самоназвание, такое же бесцеремонное и бесчестное, как самозахват), без конца пили чай и дрянной рислинг по рубль две и говорили, говорили, говорили – Лялька привыкла засыпать под гул голосов, плывущих в дымных клубах «Космоса» и «Явы», сталинизм, православие, нравственность, славянство, академик Сахаров, буддизм, к моменту, когда у гостей открывался третий глаз, у Ляльки наконец-то закрывались оба, но даже сквозь сон она продолжала слышать голос матери – костлявая, длинная, нелепая, она всегда говорила больше и громче всех, притопывая в самых важных местах плоской, как ласта, ступней пугающе неженского размера.

— Я — Ник Флинт, капитан «Кэктэс кролерз», — сообщил он. — Хотя мы уже и так знакомы. Для новичков вы здорово поработали. Вправду здорово.

Кроме книг и пустопорожней болтовни мать обожала себя – страстно, цельно, неистово, и это была настолько полная и разделенная любовь, что остальным просто не оставалось места. Лялька еще могла кое-как пригодиться, послужить подходящим аргументом, потому ее лет до десяти частенько выводили к гостям, водружали на табуретку и заставляли читать наизусть что-нибудь из Бхагават-Гиты или совсем уже невозможное – Антиоха Кантемира. Уме недозрелый, плод недолгой науки – выводила Лялька, подсмыкивая вечно сползающие колготки и спотыкаясь на каждой силлабической строке, – покойся, не понуждай к перу мои руки: не писав летящи дни века проводити можно, и славу достать, хоть творцом не быти… Зубрить это было еще сложнее, чем произносить, а понять и вовсе уж невозможно, но Лялька терпела – гости захваливали ее, заваливали вопросами – умными до идиотизма, и отвечать надо было так же – быстро и умно, мать заранее писала ответы на бумажке, заставляла учить наизусть и среди недели часто нападала на Ляльку без предупреждения, пыталась взять врасплох, но Лялька старалась, тогда еще старалась, и потому твердо знала, что нужно сказать про Сталина, что – про Рериха, в каком году было написано «Отплытие на о. Цитеру» и чем оно отличается от «Отплытия на остров Цитеру». Мои гены – совершенный вундеркинд, – скромно признавалась мать. Представляете – вчера подошла и попросила у меня Тредиаковского! Сама попросила! О, Василий Кириллович, – тотчас отзывался один из гостей, особенно Ляльке ненавистный, – журналист, неизвестно зачем называвший себя культурологом (громогласный гастрит, огненная борода, желтые жуткие зубы), – наш первый профессиональный русский литератор!

Арт Тиллэри, качок со стрижкой под моряка, пристально взглянул на Юпа:

Лялька, поняв, что выступление закончено, с облегчением – бочком, бочком – выскальзывала в нормальную жизнь, к себе, или на кухню, где сидел, карауля вечно закипающий чайник, отчим, маленький, тихий, лысоватый. Родной. Вот мать была неродная. А отчим – очень родной. Лялька, – радовался отчим почти беззвучно, мать его стыдилась, к гостям не выпускала никогда, даже чай принести – только заваривать и позволяла, он и заваривал, иной раз – почти до утра, читал втихомолку «Советский спорт», мыл чашки и бокалы, распечатывал очередную пачку грузинского, а то и дефицитного, со слоном. Он был обычный физрук, преподавал в школе, учил мальчишек и девчонок прыгать через козла, подавать крученый, кричал: «Давайте, зайцы, давайте, не сдаваться!» Зайцы не сдавались, а если и продували игру, то зла на физрука не держали. Он был безобидный.

— С боевым крещеньицем вас, детишки! Вы нас урыли. Теперь вы больше не пушечное мясо. Может, мы с вами еще и свидимся — дядям же нужно взять реванш!



Фото: Marian Schmidt/Rapho/EastNews

Юп расплылся в самодовольной улыбке.



Мать тоже преподавала – но экономику и в институте, что автоматически возносило ее на какие-то сияющие вершины, существовавшие исключительно в ее воображении. Преподавала она, кстати, скверно и экономики не знала совершенно – бубнила раз и навсегда затверженную методичку, даже не свою – заведующего кафедрой, которого ненавидела и перед которым пресмыкалась с добровольной и неистовой страстью, знакомой лишь истинным советским интеллигентам, этим отважным и святым борцам за права всех униженных и оскорбленных. Отчима мать гнобила – как существо низшего порядка – и отказывала ему, кажется, в самых элементарных человеческих чувствах. Не в чувствах даже – в реакциях. Она, ревнительница Достоевского и поклонница Ганди, даже предполагать не собиралась, что ее муж, этот плюгавенький человечек без высшего образования, не читавший Бердяева и Лосева, может хотеть спать или, скажем, есть, если она этого не велела.

— Отлично! Можно даже забить здесь стрелку. Или заключить пари, — ответил он. Тиллэри подозрительно покосился на него — тот самый Тиллэри! Юп донельзя был доволен. Уж кого — кого, а его — то Юп подковырнул с величайшим удовольствием.

Лялька смогла расквитаться с ней за это, только когда подросла.

Новички отправились покупать себе майки в сувенирной лавке. Пит, Боб и Келли купили себе однотонные рубашки цвета хаки. Юп выбрал экземплярчик с надписью:

В детстве – когда важны все молочные и кровоплотные связи – она была к матери привязана, как привязываешься к любой среде обитания, какой бы скверной или странной она ни была. К тому же отчим, как мог, сластил пилюлю – сам менял Ляльке трусишки, штопал колготки, дождавшись, когда она вызубрит очередного Бродского или Славинецкого, шепотом рассказывал не сказки – нет, про войну, про то, как добирался с матерью, царствие ей небесное, в эвакуацию – три месяца ехали, потихохоньку, а один раз мамка сошла на станции за кипятком, а поезд – раз! – и тронулся. И что? – спрашивала Лялька тоже шепотом, натягивая на себя спасительное одеяло. Так и бежала за теплушкой десять килметров, до следующей станции. С чайником. А ты? Лялька замирала, представляя себе степь, рыжую, неживую, и женщину с неразборчивым лицом, из последних сил бегущую за медленно уползающим к горизонту огромным вагоном. В теплушке сидел да ревел, чего было еще делать? – отвечал отчим, и Лялька засыпала, подложив под щеку его сухую, конопатую, необыкновенно удобную руку.

Лучшая в жизни оттяжка —

когда тебя прихлопнули

Привязанность к матери, и без того слабенькая – так, спиртовой раствор нормального чувства, – не пережила Лялькиного пубертата, обернулась ненавистью мгновенно, да какой ненавистью – у Ляльки даже голова закружилась, когда она, ставя на поднос свежий чайник и тарелку с овсяным печеньем, услышала сквозь незакрытую дверь визгливый материн голос. «Какие семейные ценности, какая любовь к детям! Это же просто смешно! Мы же о Флоренском с вами говорим, а не обо всякой ерунде». «Ну что ты, – вяло попытался урезонить мать кто-то из гостей, – разве это ерунда? У тебя же у самой дочка!» Мать без микроскопической паузы, которую сделало бы даже существо, знакомое лишь с агамогенезом, возразила: «Дочка?! Я вас умоляю! Какое она вообще имеет значение? И к тому же – помните? Отними и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар!» Мать завыла, как выла всегда, читая стихи, боже, как Лялька их сразу возненавидела! Всех этих ахматовых, адамовичей, ивановых – георгиев и заодно вячеславов! И не только их – книги вообще. Книги и мать.

на поле битвы номер три

Ни одной книжки в доме не будет, когда вырасту, пообещала себе Лялька, попробовала взять поднос, но не смогла. Поставила снова на стол. Тощая, прыщавая и высоченная, она в свои тринадцать лет уже не годилась для чтения с табуретки, потому мать приладила ее подносить гостям чай – хоть какая-то польза от бывшего вундеркинда. Ольга! Ты там заснула, что ли? – крикнула мать, словно только что не отказалась от нее публично. Словно не отреклась. Где наш чай? Лялька справилась с собой, посмотрела украдкой на отчима – слышал? Он покачал сочувственно лысеющей головой, сжался в углу еще больше. Конечно, слышал. Никогда не называл ее Ольга. Никогда. Только Лялечка и Лялька. Это она не со зла, Лялька, – сказал он тихо. Не со зла. Так просто. Ради красного словца.

Пока они стояли в очереди, обладатель округлого брюшка, Клэйтон Пиджен, подошел к Винсу Заппе, их союзнику с усами.

— Старина Винс! Я просто поражаюсь тебе. У тебя еще есть время играть по субботам? А как же твой бизнес — ты ведь открыл свою собственную авторемонтную мастерскую и стоянку.

Лялька кивнула, вышла в большую комнату (мать жеманно называла ее гостиной), обвела глазами клубящихся в дыму интеллектуалов и со всего маху швырнула поднос на стол. Вот твой чай, жри! – прокричала она так, что заглушила и вопли гостей (некоторых, к радости Ляльки, преизрядно ошпарило), и грохот посуды, и материно молчание. Она молчала – наконец-то! – округлив и без того огромные, выпуклые карие глаза, и молчание это звучало для Ляльки лучше самой лучшей на свете музыки.

— Ты шутишь? Мой бизнес не бьет ключом по голове, — отозвался Заппа. — Да и потом в мое отсутствие там хозяйничает муж сестры. Ему это нравится — никто не мешает.

С этого дня началась их с матерью война – осмысленная и беспощадная, – и с каждым годом взрослеющая Лялька одерживала в этой войне все больше побед. Ненависть скоро сменилась презрением, смысла которого мать честно не понимала, как не понимала ничего, кроме своего Флоренского. Эта фамилия отныне звучала для Ляльки страшнее любой матерной ругани, даже страшнее слова «интеллектуал». Лялька демонстративно забросила книги – навсегда, и учебу – ровно настолько, чтобы переползать из класса в класс без унизительных задержек. Но этого было мало. Мать презирала отчима с его физкультурой – и Лялька умолила его, уговорила, чуть ли не силком заставила, но поступила в секцию, на легкую атлетику, хотя куда ей было спортом заниматься? Где это вообще слыхано, чтоб начинать бегать в тринадцать лет? Но Лялька бегала, выжимала из жил все, что могла, и хоть не грозила выбиться в чемпионки, но и самой отстающей тоже не была. Честно выдавала стометровку за 12,54 секунды: КМС – это вам не хухры-мухры, а на большее не рассчитывала. Ей нравилось не бегать, а то, что они были с отчимом заодно, вместе вставали в несусветную рань, вместе, толкаясь плечами, натягивали в прихожей кеды, вместе трусили по сероватой, рассветной парковой дорожке – в любую погоду, в снег, в мелкую дождевую морось, в грязь, а иногда, особенно весной, все вокруг было таким ясным, промытым и сияющим, что Лялька вдруг взвизгивала, взбрыкивала голенастыми лапами и неслась по парку сломя голову и чувствуя, как улыбается ей в спину отчим. Во время пробежек они почти не разговаривали – а зачем? Мать столько болтала, что эти двое были совершенно счастливы молча.

Пиджен указал на травянисто — зеленый «мерседес», стоявший в гуще машин на парковке.



Фото: Marian Schmidt/Rapho/EastNews

— В последнее время моя «кобылка» что — то стала барахлить. Боюсь, завтра утром ты с ней намучишься.



— Я ценю твое доверие, — сказал Заппа. — Знаешь, куда пригнать? На бульвар Вентура, возле Хэйвенхерста.

Когда Лялькины кеды стали на размер больше, чем у отчима (она, к своему огорчению, уродилась в мать – тощая, но громадная, вся в сочленениях и мослах), рухнул СССР – и мать радовалась так, будто лично его развалила. Ляльке было все равно – она уезжала на сборы, бросала в спортивную сумку майки, трусы, полотенца, так – это не забыла, это, кажется, тоже. А – ну его к черту. На месте разберусь. Она обняла на прощание отчима, окончательно к тому времени переселившегося на кухню – вместе с раскладушкой, а ты не волнуйся, говорил он Ляльке, мне тут хорошо, в тепле, сижу себе, как сверчок, за печкой, да сверчкую. Лялька расцеловала его в обе щеки, маленького, худого, только пузико взялось откуда ни возьмись, и отчим отчаянно этого пузика стеснялся, питался исключительно творогом и удвоил утренние пробежки – но все напрасно. Все напрасно. Когда через месяц Лялька вернулась со сборов – отчима уже похоронили.

— Отлично. Я оставлю ее там поутру. Можешь вернуть ее до начала работы в понедельник?

Токсический миокардит, – виновато сказал врач скорой помощи, прибывший засвидетельствовать смерть, Лялька разыскала его, не поленилась, она хотела знать, как все случилось. Да так и случилось – сидел, как всегда, на кухне, заваривал чай, слушал через дверь умные разговоры, сверчковал, а потом прилег на раскладушку и… Такое больное сердце! Ему совсем были противопоказаны нагрузки. Совсем. А он у вас, кажется, спортом занимался? Лялька кивнула, зашла домой, взяла так и не открытую после сборов спортивную сумку и ушла. Навсегда.

Заппа пожал плечами:

— О чем речь! Конечно.

Перекантовалась сперва у одной товарки по секции, потом у другой, устроилась продавщицей в ночной ларек, прижилась, подзаработала, но надолго не удержалась – жестоко избила попытавшегося пристать к ней хозяина, благо ноги, спасибо отчиму, были у нее стальные, как у страуса. Только вмажь – голова сразу сама до жопы внутрь провалится. Крышевавшие хозяина бандиты хотели сперва, смеха ради, переломать ей кости, но потом угостили ликером и отпустили – почуяв свою, Лялька была совсем без башки, как и они, и, конечно, будь она парнем, не ушла бы ни за что, прибилась бы к какой-нибудь шайке и превратилась в обычную бандитскую торпеду времен девяностых – два-три года разудалой жизни, девятка цвета мокрый асфальт, пуля в голову, морг, рай. Но – не срослось, не повезло, потому Лялька долго мыкалась на самом дне неласковой московской жизни, пока не вынырнула уже в сытые нулевые – биржевым брокером, причем довольно удачливым. А что, господи? Нервы у нее были как канаты, терпение ослиное, а на этой работе больше ничего и не требуется. Бабки валились на Ляльку со страшной силой – только успевай подбирать, деньги вообще любят смелых и безголовых, к тому же у Ляльки имелась цель, а деньгам это тоже очень нравится. Цель была ясная, очень простая – найти свое место. Не в жизни, нет. С жизнью как раз все было очень просто. Лялька хотела найти место, чтобы состариться и умереть.

Юп, немного застыдившись того, что подслушивает, повернулся к друзьям.

— Думаю, скоро мы полюбуемся на эту стояночку, — сказал он. — Но на завтра у нас есть дельце, которое требует вашего присутствия на игровой площадке номер три!

Кошку положили в коробку из-под осенних ботинок отчима – получилось в самый раз, даже свободно, а на дно постелили Лялькину футболку, ту самую, на которой кошка умерла. Темнело, пахло завтрашним дождем, грибами, и земля в парке, у самой ограды, оказалась такой мягкой, что отчим отлично управился Лялькиным детским совочком, который неизвестно каким образом выжил, спрятавшись на балконе. Вишь, пригодился, – похвалил совочек отчим и аккуратно опустил коробку на дно ямки. Лялька стояла рядом, насупившись. Плакать не хотелось, только тянуло и ныло внизу живота. Чего она в шкаф залезла? – спросила она отчима, который без спеха, ласково приминал землю вокруг маленького холмика. Место свое искала, – ответил отчим просто. Это как? – удивилась Лялька.

– А вот так. Всякий зверь, когда помирает, место свое ищет.

СТРЕЛЬБА ПО МИШЕНЯМ

Зачем? – не поняла Лялька, чувствуя, как в животе начинает ныть уже по-взрослому, все сильней. Затем, что на своем месте и помирать не страшно, – отчим распрямился, обхлопал ладони о штаны и взял Ляльку за плечо. Пойдем. И они пошли. Уже возле самого дома Лялька спросила: а кошкино место что – в шкафу? Отчим подумал. Выходит, что так. Видишь, она в твои вещи забралась, не в мамины, не в мои. Значит, тебя больше всех любила. Ты и была – ее место. Лялька вспомнила мучительно оскаленное кошачье личико, открытые, похожие на стеклянные шарики глаза. Ей не больно было? Нет, что ты, – успокоил отчим и на секунду прижал Ляльку к себе. – Она же старая была совсем. Просто заснула – и все. И не проснулась.

На следующий день Юп доставил в «форде» свою маленькую команду на место парковки возле Игровой площадки номер три. Он обнаружил, что почти все места заняты — как и вчера. Выключив мотор, юноша с гордостью постучал ногой по шинам. Как здорово опять иметь свою машину! Его старая разбилась в лепешку в последней аварии, и временно он ездил на видавшем виды пикапе своего дядюшки. Никакого шика перед девчонками! А теперь совсем другое дело. Он заставил себя отвлечься от забот о машине и думать о расследовании.

Той же ночью Лялька поняла, что тоже умрет. Нет, даже не поняла – почувствовала. Ощутила всем телом – и тесноту гроба, и многометровую толщу навалившейся сверху земли, и тихий неостановимый напор червей, шуршащих снаружи о сосновые доски. Она почувствовала, как истаивает плоть, обнажаются кости черепа – дырка, и дырка, и еще одна, с острой костью, там, где был нос. Мощно пахло гнилью, тленом, пробивающимися к жизни, шевелящимися нитями грибницы. Лялька заорала – коротко, утробно, ужасно – и села в постели, зажимая рот и обливаясь холодным, мгновенно подсыхающим потом. Из светлеющей, уже не могильной темноты появился отчим – маленький, перепуганный, похожий на Гагарина, Ляльке всегда казалось, что он похож на Гагарина, всем – ростом, повадкой, улыбкой, только улыбка отчима была всегда спрятана, всегда не снаружи, а внутри.

— Может быть Сплэт Родмэн объектом интереса грабителей? — спросил он Боба и Пита. — Похоже, дела у него идут хорошо.

– Ты что? Напугалась, Лялечка? Сон плохой приснился?

— Но у него много расходов, — возразил Боб. — Он должен закупать оружие, платить аренду земли, содержать парк в порядке.

Отчим привалился к ней теплым крепким боком, как лошадь, как корова, и таким повеяло от него животным, живым теплом, что Лялька заревела, пуская сопли и объясняя сквозь них, сквозь икоту, что не хочет умирать, что боится, и отчим горячими шершавыми пальцами собирал слезы с ее прыгающих губ и все бормотал, что ничего страшного, ничего страшного, доченька, да, умрешь, тут уж ничего не поделаешь, врать не стану, все помрем, так уж жизнь устроена, но ты еще очень, очень не скоро, через много-много лет. И только когда найдешь свое место.

Он окинул взглядом командный пункт.

Лялька поставила себе простую и очень ясную цель – собрать миллион долларов, найти свое место и дожить там жизнь, спокойно и ничего не боясь. Проще всего было с миллионом – покажите мне кого-нибудь, кто живет в пределах Садового кольца, у кого этого самого миллиона нет. Разве что бомжи да пенсионеры, но Лялька была не бомж, молодая, крепкая, тощая, она печатала деньги со скоростью банкомата и совершенно ни на что не тратила – только на спортклуб, да и то чтобы поддерживать себя в подходящей форме. Она готовилась к долгой и счастливой старости, как к зимовке на Северном полюсе, как к полету в космос, – старательно, спокойно, ни на что не отвлекаясь. Единственным отступлением от плана стала покупка двушки на Пятницкой, дороговато, конечно, зато отличная инвестиция. Если с миллионом не выгорит, квартиру можно будет сдавать – и на это жить. Отчим согласно покивал головой из своего прекрасного далека, мать проорала что-то громкое и напыщенное, Лялька с ней не общалась и втайне надеялась, что мать обнищала вконец, мыкается где-нибудь, обшаривает мусорные баки, как тысячи московских стариков. Только мать, в отличие от них, была по-настоящему виновата. Хотела все развалить – вот и получай!

— Не думаю, что у него в сейфе есть лишний миллион долларов, который можно было бы стянуть, — заключил он.

— Эй, вы, хватит трепаться попусту! Давайте лучше подумаем, что мы можем пока реально выяснить. — Пит вышел из машины, хлопнув дверцей.

Лялька не пила, не курила, питалась почти исключительно суши и не имела никаких, даже самых гигиенических романов. Она жила пустой и совершенно стерильной жизнью, в которой существовало только будущее. Пока в один прекрасный день не почувствовала на беговой дорожке, как прыгнуло за грудиной сердце, никогда прежде не видимое и не слышимое. Прыгнуло, повисело в безвоздушном пространстве и снова пошло, набирая ход, тогда как сама Лялька, наоборот, ход замедлила, плавно перебирая ослабевшими враз ногами и вытирая со лба совсем не спортивный – липкий и мерзкий пот. Дорожка остановилась, и Лялька пошла, все еще покачиваясь, по мягко плывущему миру в раздевалку.

— Но — но, поосторожней там! — закудахтал Юп, как заботливая наседка, нежно оглаживая дверь.

Доктор попался хороший – симпатичный, молодой, веселый. Он заставил Ляльку сдать кучу анализов, покрутил ее на разных аппаратах и, только взяв в руки ленту ЭКГ, посерьезнел. Даже поскучнел. Надо же, – выдохнул он коротко и удивленно, словно получил от Ляльки не оттиск ее тайной сердечной жизни, а удар под дых. Надо же! Бигемения. Не ожидал. Совсем не ожидал. Лялька, натягивая толстовку (джинсы, кеды, майки – моде своих тринадцати лет она так и не изменила, некогда, да и незачем, честно говоря), переспросила с любопытством: как вы говорите? Бигемения, повторил доктор – и Ляльке показалось, будто в груди у нее распускается куст ветвистой лиловатой бегонии. Красиво.

— Можно подумать, это «роллс — ройс» — сказал, усмехаясь, Пит.

— Или подружка Юпа, — подхватил Боб.

Оказалось – аритмия, сложная, даже изысканная, не слышимая ни стетоскопом, ни на пульсе, но, тем не менее, вполне реальная. Как смерть. УЗИ подтвердило, что – да, никакие это не нервишки, все по-взрослому, каждый второй удар сердца – неправильный, желудочки – дрянь, придется делать это, это и это, а вот от этого категорически отказаться. Надолго? – деловито спросила Лялька. Пожизненно, – отрезал доктор, которому категорически не нравилось, что после каждого его назначения Лялька улыбалась все шире и шире. Психанет, как пить дать, – психанет и выдаст истерику. Лялька не выдала. Я не о том, доктор, пояснила она. Долго я еще протяну?

Юп мрачно пробормотал что — то в ответ. Потом они отправились на командный пункт, где за компьютером восседал Сплэт Родмэн.

Врач неопределенно пожал плечами.

— Ого — о! Новички опять объявились! Очень жаль, парни, — вам не следовало так опаздывать. Теперь я не могу всунуть вас ни в одну из команд.

Я в интернете посмотрю! – пригрозила Лялька, и доктор сдался: нисколько, то есть сколько угодно вы протянете, если не считать, конечно, риска внезапной смерти, да, кстати, при бигемении – восьмидесятипроцентная смертность в случае инфаркта, так что никаких стрессов, вам совсем нельзя волноваться, слышите – совсем! Только не лезьте вы на форумы, я вас умоляю, такого количества клинических идиотов в одном месте даже представить себе нельзя! Риск внезапной смерти – это значит в любой момент? – уточнила Лялька. Да, – сказал кардиолог. Это значит в любой момент. Но ведь это каждый может, сами понимаете… Лялька не дослушала, встала, пошла по коридору, по улице, все еще улыбаясь – было совсем не страшно, а наоборот – тепло, будто больное сердце досталось ей в наследство напрямую от отчима, вот если бы нашли язву, как у матери, было бы обидно, а от отчима – от отчима все что угодно, вот только времени больше не было. То есть – совсем.

— Собственно, мы хотели попросить на время пушки и поупражняться на мишенях, — сказал Юп. — Нам не терпится узнать побольше о пэйнтболе.

Лялька планировала выйти на пенсию лет через десять, в сорок с небольшим и за год объехать неспешно весь мир, исключая совсем уже невозможные места, вроде Сомали, Афганистана и России, на родине она жить не желала категорически и принципиально. Родина была – мать. Но теперь десяти лет не было, и года тоже не было, потому Лялька торопливо подбила бабки. Как выяснилось, миллиона у нее не было тоже, и сильно не было, но это были уже пустяки, долгая и счастливая старость ей больше не грозила, потому надо было просто взять себя в руки и найти свое место прямо сейчас. Лялька купила огромную карту мира, прилепила скотчем к стене и, подумав, обвела маркером Европу. Близко, спокойно, цивилизованно. Но главное – близко. Далеко лететь было просто опасно – Лялька совершенно не хотела умереть в воздухе, беспомощно зависнув меж двух миров. Она придвинула к себе ноутбук и набрала в поисковой строке – «кладбища Европы».

— Итак, клюнули — таки на наживку, — засмеялся Родмэн, выдавая им регистрационные листы. — Я знаю, каково это. Меня самого подцепили на крючок в начале восьмидесятых, когда этот вид спорта только — только начинался. Мы носились по лесам с самодельными пушками и оттягивались в полный рост.



Он улыбнулся ностальгической улыбкой.

Фото: Marian Schmidt/Rapho/EastNews



— Я подвизался тогда на бирже. Имел дело с недвижимостью. Но в какой — то момент мне стало совсем скучно. Вот я и решил вложить средства и начать еще одно дело — которое пришлось бы мне по душе. Так я открыл Игровое поле номер один.

— А теперь у вас их три? — спросил Боб.

Все оказалось не так уж страшно. Одна таблетка утром, одна – вечером, не волноваться, не бегать, не пить ничего крепче воды, не, не, не… План был идеальный – найти свое место, купить рядом дом, забашлять кому положено, чтобы не выслали трупом на родину, успокоиться, умереть. Но свое место все не находилось. Лялька чинно вышагивала по шуршащим гравием дорожкам – в Париже были вкусные блинчики, но кладбища ей не понравились, особенно Сен-Женевьев-де-Буа, просто коммуналка какая-то, честное слово. И повернуться будет негде. Вена оказалась совершенно очаровательной, особенно Центральное кладбище, абсолютно недоступное, увы! увы! но Лялька, уже готовая внутренне довольствоваться Хитцингским, вдруг случайно увидела себя в витринном отражении – высокая, нескладная, плоская, с вылупленными глазами, совсем-совсем мать. Вена тотчас же потускнела, помутнела, будто подернулась гнилостным сумраком, и Лялька, выписавшись из отеля на три дня раньше запланированного, отправилась дальше. Лондон, Будапешт, Барселона – она моталась по карте, металась, изредка заглядывая в провинцию, но и там кладбища настороженно молчали, и молчало, не отзываясь ни на тенистые кущи, ни на зеленые выстриженные лужайки, Лялькино сердце, аккуратно пропускавшее каждый второй, каждый второй, каждый второй удар.

Родмэн кивнул:

— Как только я его открыл, оно сразу стало моим любимым. Кроме огромного, дикого участка, где вы вчера играли, у меня есть еще парочка поменьше — специализированные площадки.

Италию она проехала почти всю, методично передвигаясь с юга на север – ничего интересного, руины, макароны, туристический ор. Прокатный «фиат» кряхтел на каждом повороте, жаловался на судьбу, но на границе Лацио и Тосканы все-таки сломался. Сервисная служба прислала механика, молодого, совершенно порнографического красавца в голубом кокетливом комбинезоне на голый лепной торс, механик говорил только по-итальянски и норовил включить то жиголо, то дурака, но Лялька, вообще ни одного языка, кроме русского, сроду не знавшая и, тем не менее, объехавшая уже почти всю Европу, быстро сбила с красавчика спесь. Евро – они, знаете, лучше любого разговорника. Особенно наличные. А у Ляльки было полно наличных.

Он усмехнулся и продолжил:

Тем не менее, несмотря на евро, провозились они с «фиатом» долго, так долго, что в Тоскану Лялька въехала не к шести часам вечера, как планировалось, а сильно за полночь. Она заранее забронировала номер в агритуризмо где-то под Гросетто, ей нравились эти старые фермы, переделанные под отели, вот такое бы купить да похорониться в собственной оливковой роще. Но даже совсем заброшенные, в развалинах, стоили под миллион евро. Дорого. Не потянуть. Посередине виа Аурелиа механическая тетка, живущая в навигаторе, вдруг сказала: «Вы прибыли в пункт назначения». И замолчала значительно. Лялька притормозила, опустила стекло. Было совершенно темно, пустынно, ни огонька кругом, и оглушительно пахло влажными, прущими из-под земли ароматными грибами. Порчини, вспомнила Лялька одно из немногих привязавшихся к ней итальянских слов. Она включила аварийку, вышла из машины. Никаких признаков жилья поблизости не было, и Лялька вдруг поняла, что стоит на старой, римской еще дороге, в самой середине душистой, чуть лепечущей, непроницаемой ночи, и одновременно с этим – в парке, над могилой старой кошки, и рядом с ней, молча, стоит отчим – невысокий, тихий, спрятавший внутри себя огромную, никому не видимую, гагаринскую улыбку. Живой.

— Мы наворотили там крепости, рвы и канавы, сарайчики и домики, даже сделали маленький городок.

Лялька засмеялась. Это было ее место. Теперь она точно знала. Она нашла! Она снова села в машину и, отключив ненужный больше навигатор, съехала с трассы. Мягкая грунтовка петляла в итальянской темноте, пока не уперлась в какие-то ворота. Лялька выключила двигатель, выпила на ощупь свою таблетку и, опустив до предела неудобные сиденья, заснула, без сновидений, без страхов, без надежды – совершенно спокойно. Как в детстве.

Потом он взял у них бланки и встал из — за стола.

Проснулась она от мягкого, властного нажима тосканского солнца. «Фиат» стоял возле каменной приземистой церкви, у кружевных чугунных ворот, возле которых красовалась табличка: Сimitero comunale. Перевод Ляльке не понадобился. Она зашла в церковь – прохладную, совершенно пустую, подивилась на украшенный живыми пионами алтарь, на ящик с маленькими электрическими свечками. Лялька порылась в карманах и сунула в прорезь тяжелый российский пятирублевик. Итальянский Господь принял неконвертируемую жертву, что-то тихо щелкнуло – и одна из свечек загорелась. Было очень спокойно, даже уютно, как и должно быть в месте, куда люди приходили молиться, жениться, переглядываться, крестить младенцев и отпевать покойников как минимум пятьсот лет. Может, даже больше. Лялька умылась, фыркая от удовольствия, возле чаши со святой водой, прополоскала рот и вышла на улицу.