Она вскочила, начала одеваться. Никогда не видел, чтоб кто-нибудь одевался так быстро. Можно подумать, полжизни тренировалась. Потом наставила на меня палец.
– В последний раз предупреждаю: лучше сейчас же отдавай сто долларов.
– Да за что, леди?
Она вдруг взмахнула руками, посмотрела на мой левый глаз, прошипела:
– Вот с-с-сволочь… – взглянула на правый глаз, размахнулась еще шире, ударила даже сильнее, чем девушка из автобуса. И направилась к двери, а я упал на матрас, закрыв лицо руками.
– Зачем ты это сделала?
– Советую к вечеру принести сотню долларов, иначе я пришлю сюда Билли, и тогда тебе станет ясно, что бывает с трахнутыми неплательщиками.
– Я старался добраться до банка, а чертов коп…
– Мне глубоко плевать на тебя и на копов. Просто неси деньги.
Бандероль принесли к моей двери почти в конце, дня. Я расписался в квитанции, стал распаковывать, усиленно гадая, кто, черт возьми, мог прислать подарок в день рождения? Обратного адреса нет, на марке виден штемпель Денвера – значит, тетя Мисси. В посылке лежит обувная коробка с приклеенной запиской, где сказано: «Рей, твоя мать умерла. Позвони». И никакого номера телефона.
Дичь какая-то. Ни единого слова о том, где и как умерла. Я снял с коробки крышку, заглянул внутрь. Целая пачка писем, перетянутая резинкой.
И я начал читать мамины письма к тете Мисси. Кажется, мама рассказывала ей обо всем, в том числе и о том, о чем мне никогда не трудилась рассказывать. Пока я читал, по подоконнику прогуливался молящийся богомол, поглядывая на меня.
– Какого черта тебе надо? Не видишь, я занят?
Распроклятая тварь таращила глаза.
5
16 августа
Сегодня в больнице Святого Луки родился наш сын Реймонд Эмеральд Пуласки. Реймонд в честь отца, а Эмеральд – изумруд – в честь цвета воды в ту ночь, когда мы с Реем-старшим занимались любовью в Пуэрто-Валларте в Мексике девять месяцев назад.
Надо признать, Реймонд с виду не совсем обычный младенец. Головка миндалевидная, как бы припухшая от удара. Врач сказал, иногда так бывает, и это нормально. Но, по-моему, то, что в большинстве случаев нормально, время от времени оказывается ненормальным.
23 августа
Мы дома, привыкаем к новым обстоятельствам, к ребенку с его криками, к постоянным, непрекращающимся заботам. Впрочем, жизнь продолжается. Как дождешься того, что, наконец, случается, чувствуешь, что ничего не изменилось. Трудно объяснить. Я уже почти не помню своих снов, будто вижу их целый день, и поэтому ночные сны не имеют значения. Или будто нахожусь в полусне днем и ночью. Может быть, надо больше радоваться дню.
Никогда не слышала, чтобы ребенок производил столько шума. Кажется, мир создан лишь для того, чтобы он кричал. По-моему, это называется боязнью отлучения, хотя Реймонд боится отлучения, ни от чего пока не отлучившись.
Я хочу сказать, что сама здесь целый день, и Рей-старший отсутствует всего восемь часов, а потом возвращается. Надо видеть, как малыш цепляется за вернувшегося папочку, Рея-старшего. А до того орет, и орет, и орет, успокаивает его лишь запущенная стиральная машина. Гипнотизирует или что-нибудь вроде того.
Он страшно любознательный. Ко всему тянется, все хватает. В жизни наверняка обожжется о множество горячих печек. Вступит в Общество анонимных любителей горячих печек. Утром забежала соседка, у которой трое детей, и сказала, что никогда не видела такого живого и любопытного ребенка, как Рей. Полный бред.
17 октября
Сегодня Рей сказал, что хочет оформить какие – то страховки, но подробно не стал объяснять. Больше всего нам нужна страховка, которая обеспечила бы, чтобы Рей – старший держался подальше от бутылки и ходил каждый день на работу, да только я сижу и знаю, что он вскоре опять пойдет домой кружным путем через пивную. Знаю каждую кочку на этом пути. Знаю, этот день скоро настанет. Всякий раз, когда отец приходит, Рей – младший хватает его, тискает, тянет. А Рей – старший из тех, кто способен любить только на расстоянии. Если подпустит тебя чуть поближе, то потом отодвинется гораздо дальше.
В довершение ко всему я сама смахиваю на перезревший помидор, усохший и дряблый крупный овощ, валяющийся на диване, слушая стиральную машину. Помолилась бы, но взглянем правде в глаза – Бог никогда не прольет свет Свой на нашу семью. Тем не менее Рей-старший хороший человек по стандартам Гилбертсонов. Если воздержится от пива «Будвайзер» и виски «Джек Дэниеле», мы когда-нибудь сможем жить в собственном доме.
Только страшно боюсь, как бы не произошел какой-нибудь несчастный случай. Боюсь, что когда-нибудь он поедет домой в слишком самоуверенном настроении, которое на него накатывает после чрезмерной выпивки, когда в голове возникает какая-то мысль, захватывает и перетряхивает мозги, как тот самый стеклянный шар, где внутри сыплется снег. Оторвет глаза от дороги, уставится на прекрасную иллюзию и врежется прямо в дерево. Уже вижу газетные заголовки. И что я тогда буду делать?
28 октября
Как я предсказывала, настроение Рея-старшего с каждым днем ухудшается. Можно подумать, фабрика его доконала. «Что Бог против меня имеет?» – спрашивает он. А я говорю, скажи спасибо, что у тебя есть работа.
Вижу, он снова пьет в обеденный перерыв. Слышу запах пива. Знаю его привычки. Ходит куда-то с приятелями пиво пить. После чего они возвращаются на работу, к станкам. Взрослые люди. Кажется, будто ХОТЯТ, чтоб им пальцы отрезало. Он приходит домой совсем мрачный, потому что пиво уже выветрилось. Тайком ищет спиртное, выпивает украдкой. Знает, что я слежу, глаз не спускаю. Поэтому еще сильней бесится. Когда он в таком виде, я готова порой схватить нож и воткнуть ему в сердце. Чувствую даже, как лезвие входит. Слышу: «Пффф». А потом вижу кровь кругом, слышу плач Рея-младшего, вцепившегося в отцовскую ногу.
По крайней мере, Рей-старший в прошлые выходные сходил в страховую компанию. Это я его погнала, вытащила из постели субботним утром, хоть он жутко ругался, но мне самой со всеми делами не справиться.
23 февраля
Прости, что так часто пишу о проблемах, но уже говорила, что так и знала. Сегодня он пришел домой с налитыми кровью глазами, ругаясь как сапожник. Даже не взглянул на ребенка, который полз следом, хватаясь за башмаки. Прошел в ванную, закрыл за собой дверь, пустил воду и отключился, пока вода не потекла в коридор из-под двери. Мне пришлось выбить створку плечом, ворваться, закрыть кран, оплеухами привести его в чувство. Идиот даже не разделся. Очнулся и говорит:
– Что ты делаешь, черт побери? Зачем бросила меня в чертову ванну в одежде?
Ну, тогда я ушла. И он тоже приплелся, плюхнулся в мокрой одежде в постель. Наверное, проснется весь мокрый и скажет, что глупо было укладывать его в постель одетым.
5 марта
Рей-старший протрезвел, но это ненадолго. Думает, что с Реем-младшим не все в порядке, и винит себя. Гадает, не из-за выпитого ли им спиртного у младенца такая странная головка. Прилагаю несколько фотографий, снятых в разных ракурсах. Ты ведь медсестра, поэтому, может, посмотришь и выскажешь свое мнение. Пройдет ли это с возрастом? Врач говорит, что психически Рей вполне нормален. Сомневаюсь.
27 марта
Ну, Рей совсем недолго продержался. Не пил два дня, а теперь взмыл ракетой в небеса, хлещет виски, будто претендует на звание рекордсмена-алкоголика в Книге Гиннесса.
9 апреля
Некролог в черной рамке. Не могу поверить, что его больше нет. Если б Рей-младший не обхватил отца по привычке за шею, а вцепился в рубашку, дернул бы и порвал, возможно, Рей-старший не упал бы с подвальной лестницы, не разбил голову. Падая, он крепко держал Рея, и это его погубило. Что теперь будет? ЧТО ТЕПЕРЬ БУДЕТ? И хотя Рей-старший крепко его держал, по-моему, Рей-младший все-таки ударился головой. Еще громче плачет и безобразничает хуже прежнего.
1 мая
Прости, что не писала и не звонила. Обдумала твое предложение, но, пожалуй, лучше здесь останусь. Пишу, потому что по-прежнему не люблю разговаривать по телефону. Боюсь, больше ничего не осталось, как уйти от мира. Стараюсь заботиться о Рее, но не могу заставить его замолчать, не хочу целыми днями слушать стиральную машину.
В определенном смысле это его вина. Не хочется говорить, но ребенок в его возрасте должен все-таки чуточку соображать.
Как привыкнуть, как приспособиться? Как смотреть теперь на Рея-младшего? Я по-прежнему вижу то самое изумрудное море, но теперь сама в него падаю, погружаюсь на дно. Море было последним счастьем, которое выпало перед началом сплошных бед, оставшись в рассеянном взгляде Рея-младшего. Он как бы уплывает в него навсегда, увлекая меня за собой.
6
Чтобы расплатиться с Шантиль, надо заложить часы. Я решил пойти в «Американский ломбард». Заведение с таким названием заслуживает доверия.
По пути думаю о письмах. Прочитал всего несколько. Их еще много, только вряд ли хочется узнать больше того, что уже узнал.
Практически о прочитанном и без того догадывался. Мама постоянно твердила родственникам, соседям, даже почтальону: «Рей слегка не в себе после того, как ударился головой. Это не наследственное, я во время беременности не пила и не принимала наркотики. Он просто головой ударился, вот и все».
Однажды она пришла в школу после телефонного звонка учителя. Я подслушивал их разговор в коридоре.
Учитель сказал:
– По-моему, Рей особенный.
Мама сказала:
– Знаю. Неужели вы думаете, будто не знаю? Вызвали меня сюда, чтобы это сказать? Неужели считаете, будто мне неизвестно, что он отсталый?
– Совсем не в том дело, – сказал учитель. – Я говорю «особенный», имея в виду «одаренный». По-моему, у Рея довольно богатое воображение. Проводившиеся в штате и в общенациональном масштабе тесты показывают, что он…
– Шутите?
– Шучу? Миссис Пуласки, зачем мне шутить подобными вещами?
– Все знают, что Рей чокнутый. Вы когда-нибудь хорошенько на него смотрели?
– Миссис Пуласки!
– Слушайте, Рей действительно особенный, и если это подарок, не присылайте мне его на Рождество. Что касается воображения, то, по-моему, у шизофреников оно тоже очень богатое. Могу поклясться, им приходит в голову такое, что даже никогда не приснится человеку в здравом рассудке. Переведите его в класс для отсталых, как делают в других школах, если не считаете, будто знаете больше всех прочих школьных учителей в целом городе.
С тех пор учитель проявлял ко мне особый интерес, ограждал от мальчишек. Но после того, что говорила мама, я никогда не верил похвалам учителя. Думал, он надо мной издевается.
Мама мне часто рассказывала об отце. Когда я спрашивал, что с ним случилось, она говорила: «Он погиб, спасая тебя. Ты в него вцепился, как птица когтями, и он потерял равновесие. Крепко держал тебя, падая с лестницы. Ты все равно ударился головой, хотя, если бы не отец, разбился бы насмерть».
До этих самых писем она никогда ни словом не упоминала о пьянстве. Для меня это новость. Мама постоянно твердила, как усердно трудился отец ради нас, а я вместо благодарности только лип и цеплялся к нему. Говорила, при жизни он так и не получил заслуженной награды, в отличие от меня.
Помню, тетя Мисси всегда относилась ко мне по-особенному. Рассказывала про ракеты, планеты и звезды, про инопланетян и летающие тарелки с вертящимися огнями, про духов и дома с привидениями. Иногда выдумывала истории, в которых я был прославленной кинозвездой. Рассказывала, как я прихожу на великосветский прием и все просят у меня автограф. Я ложился спать, и рассказы мелькали в голове, как кино.
Иногда кое-что объясняла. «Твоя мама очень старается, но ей выпала трудная жизнь. Если порой выходит из себя, ты должен понимать. А если слишком много пьет, просто помни, что это вроде лекарства, которое ей помогает забыться». Или: «Когда люди плохо с тобой обращаются, просто взгляни на них и скажи: «Ладно, а в вас-то самих чего хорошего?» или: «Если кто-нибудь нападет на тебя, двинь ногой в яйца и удирай». И самое замечательное: «Гордо держи голову, Рей. Помни, ты кинозвезда. Просто помни, что я тебе рассказывала, и еще крепче помни – ты такой, какой есть, что бы ни говорили другие».
Мы с Мисси делали почти все, что другие дети делают с матерями. Ходили в кино, в магазины и в парки, а когда возвращались домой, мама почти всегда лежала на диване с мокрой тряпкой на лбу. Бросала на нас взгляд и стонала; после того как дверь закрывалась, стонала еще громче, переворачивалась лицом вниз. Мисси хватала меня за руку и говорила: «Пошли, Рей. Я обед приготовлю».
Но Мисси бывала у нас только летом. В зимние месяцы дело шло плохо – у меня ничего не было, кроме мамы на диване и пары старых игрушек в спальне. А еще телевизор, по которому я просмотрел все мультфильмы. Наверное, видел больше мультфильмов, чем любой другой американский ребенок. Когда бы ни проснулся, первым делом слышал от мамы: «Заткнись, смотри мультфильмы».
В отличие от Мисси, которая уверяла, что есть кое-что получше телевизора, мама считала его самым лучшим на свете. Когда мне хотелось зимой повозиться в снегу, она говорила: «Нет, Рей, мне хватает забот без того, чтоб ты бегал по улице, потерялся или, хуже того, снова головой ударился. Просто сиди смотри телевизор».
Но из-за Мисси мне всегда отчасти хотелось бродить, глядя на происходящее. Очень жаль, что она переехала в Денвер. Дело в каком-то ее приятеле, который не желал оставить ее в покое. Она говорила, что это древнее проклятие Гилбертсонов. Наверняка не приложила к письмам ни адреса, ни номера телефона потому, что если тот самый приятель узнает, где она живет, то сделает какую-то пакость. Черт возьми, даже мама была вынуждена ей писать «до востребования». Иначе, говорила она, отправила бы меня в Денвер посылкой.
Я уже замечал, что «Американский ломбард» закрывается на ночь воротами. Проходил мимо, разглядывая сквозь затуманенное стекло ювелирные и прочие изделия. Иногда заходил, рассматривал гитары, хотя комиссионер никогда не разрешал брать их в руки и даже трогать струны.
Сегодня комиссионер был в облегающей черной рубашке. Разминался при моем появлении.
– Я тебя тут уже видел, – сказал он. – Принес что-нибудь?
– Часы, – сказал я.
– Дай посмотреть.
Я выложил часы на прилавок. Он посмотрел, перевернул, прислушался, повертел в руках. И взглянул на меня.
– Слышишь, друг, – сказал он, спросил или что-то среднее между тем и другим.
– Да?
– Слышишь, друг, – повторил он, – я не могу их взять.
– Да ведь они золотые. Я за них заплатил…
– Представляю себе. Покупал в магазинчике на этой улице? Они и половины заплаченного не стоят. Не возьму. Даже ради тебя. Кажется, ты славный малый. Хоть и немножко…
– Да ведь это…
– Нет. Не то. Их, наверное, собирал шестилетний кореец. Мне их не продать. Знаешь, сколько они стоят? По-моему, знать не захочешь. Лучше оставь себе. Похоже, еще ходят. Будешь доволен. Почти все такие часы работают не больше недели, если повезет. Положи в карман. На руке не носи. Сыпь на запястье уже появилась?
– Сыпь? – Я взглянул на руку. – Нет.
– Жди, появится сыпь и лишай. Начисто ко всем чертям руку отчешешь.
– Мне нужны деньги.
– С радостью бы помог, да не могу дать за эти часы больше двадцатки. Сколько ты за них заплатил? Пятьдесят? Сотню?
– Сто пятьдесят.
– Господи Иисусе, парень, тебя надули. Никто еще не научил? Бедненький дурачок.
– У меня серьезные…
– Неприятности? Слушай, у тебя есть водительские права?
– Нет.
– Хоть что-нибудь существенное?
Я вытащил чековую книжку, положил на прилавок. Он взял, пролистал.
– Сколько ж тебе надо? Пару сотен?
– Сотню. Да, и еще двадцатку для домохозяина.
– Оставь книжку и часы. Я дам деньги. Только вернешь мне их через неделю плюс еще десять баксов, идет? Выгодная сделка. А если не расплатишься, я сожгу эту книжку. Понял? Или просто дождусь тебя у банка. Видишь? – Он кивнул на бицепс на правой руке. – Через неделю.
– Идет, хрен лысый, – сказала Шантиль.
– Шутишь? – переспросил кто-то. – Этот? Надеюсь, ты накинула цену.
– Конечно, странноватенький, – согласилась Шантиль.
– Похож на чертова клоуна, – сказал кто-то другой. – Только нос бы приделать.
Шантиль протянула открытую ладонь. Я по ней хлопнул.
– Давай не пять, – сказала она, – а сотню.
Я вытащил деньги из нагрудного кармана, развернул, вложил в руку.
– Тебе чертовски повезло, – сказала она. – У мамочки одолжил?
– Мама умерла.
– Жуть какая. Когда?
– Не знаю.
– Как же можно не знать, что за бред?
– Моя жизнь сплошной бред.
– Вижу. Как она умерла?
– И этого тоже не знаю. Только сейчас узнал.
Она полезла за чем-то в карман.
– Вот, возьми. Все забудешь.
Я уставился на большую зеленую таблетку.
– Что это?
– Откуда мне знать. Разве я похожа на аптекаршу? Хотя подействует лучше аспирина. Только дома прими. А потом никуда не ходи. Да и не захочешь.
7
Я принял таблетку в девять часов. Никогда особенно не связывался с таблетками, только однажды врач прописал кодеин после удаления зуба мудрости. В тот день я смотрел лучшие в жизни мультфильмы. Хохотал, хохотал, пока мама не сунула голову в дверь гостиной. Даже она рассмеялась. Взглянула на меня со смехом, шлепнула себя по бедрам. «Ох, Рей, – сказала она, – ты гогочешь как сумасшедший». Судя по ее поведению, я решил, что она сейчас пустится в пляс. «Тебе вырвали зуб мудрости! – воскликнула она. – Последний, черт возьми, какой оставался?» Не в силах удержаться, я смеялся все громче, и она лопалась со смеху. Смотрела на меня и смеялась, я смотрел на нее и смеялся, вместе мы хохотали, хохотали, хохотали. Никогда раньше не были так близки друг с другом. Наконец, я сказал: «Я люблю тебя», и она перестала смеяться. Я вышел в коридор, посмотреть, что случилось, и увидел ее в постели с мокрым полотенцем на лбу.
А теперь сам лежу на спине и хочу, чтобы на лбу лежало мокрое полотенце. Над телом клубится потный непривычный туман, потный воздух. В этом воздухе грезятся реактивные самолеты и вертолеты, с воем несутся над кожей, словно я попал на войну.
Грудь давит, теснит, в глазах бьется боль. Чувствуются вены на горле, слышен каждый вдох и выдох, как будто я погребен под землей. И одновременно парю в космическом пространстве. Совсем маленький и совсем большой, слишком одинокий и недостаточно одинокий.
Часы тикают неровно, одна секунда дольше другой, а другая короче, и наоборот. Я в раздробленном времени. Это не время для путешествий. Взглянул на запястье, заметил пробивавшуюся под ремешком сыпь.
На улице дождь идет. Ветер выдавливает окна и стены, капли пробивают крышу. Я потащился к окну, опустил жалюзи. Меня окружил болезненный Желтый свет. Я заключен в кубе со слишком крепкими тюремными стенами, которые не треснут, под которые не подкопаешься, моя камера подвешена в буре, кружится дикими кругами на проволочке, прицепленной к луне.
Пробую считать прямо, обратно, в стороны, куда угодно, лишь бы отвлечься. Пробую умножать, делить, складывать и вычитать. Вспоминаю шутки и рассказы. Вижу себя летящим в летающей тарелке. Стараюсь выбросить из головы эту мысль, и она улетучивается, оставляя за собой сполохи красного Марса, зеленых марсиан. Может быть, в доме живут привидения. Может, поскрипывает какой-то дух.
Может быть, вырыть в постели лисью нору, забросать тело грязными тряпками? Или выбежать на свежий воздух, выдохнуть все, что во мне накопилось? Есть какой-нибудь врач, лечащий на расстоянии? Есть какое-то открытое место, где можно от всех спрятаться за тысячу миль? Но как туда добраться, не пройдя мимо людей на улицах, мимо тех двух мальчишек, старика с тележкой, мимо копа и девушки из автобуса, мимо парней у винного магазина и прочих?
– Неси это дерьмо домой и там пей. А? Эй, Чарли. Ахххххххххххх. Сейчас же отдавай сотню долларов. Цвета сливаются, словно машина врезалась в хвост автобуса. Пффф. Эй, привет! А ты не собираешься раздеваться? Спорю, девчонка глаз подбила.
Лучше выйти, прочистить мозги. Вдруг сейчас кто-нибудь вломится? Тогда мне не уйти.
Я обулся. Пришлось полностью сосредоточиться, чтоб завязать шнурки. Я закрыл один глаз. С раскалывающейся от боли головой стараюсь припомнить, как продеть шнурок в дырочку, потом в другую крест-накрест.
Наконец, сдался. Надел незашнурованные ботинки, болтавшиеся на ногах, пошел короткими шагами, чтоб они не свалились. Направляясь на улицу, понял, что, если не держаться за стены, даже прямо идти не удастся.
В таком состоянии далеко не уйдешь. Поэтому я сел на бровку тротуара, уже задохнувшись от такой короткой прогулки, со стиснутым в тугой кулак горлом.
И увидел стоявшего надо мной домохозяина двадцати футов ростом.
– Какого черта ты тут делаешь? Заболел?
Я покачал головой. Не могу, не хочу говорить.
– Отдавай двадцать баксов, – сказал он, – или сейчас же собирай вещички.
Как-то удалось залезть в карман, нащупать деньги, протянуть ему.
– На наркоте сидишь? – спросил он. – В каком-то смысле, черт возьми, я даже на это надеюсь. Это все объяснило бы.
Он исчез. Я позволил себе уронить голову на руки. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня снова заметил. Хочу ослепнуть, только сначала ослепить всех прочих, чтобы никто наверняка не воспользовался моей незрячестью с выгодой для себя.
В глазах кружатся разноцветные круги. Я понял, безопасности не существует, ни в данный момент, ни вообще. Можно, наверное, и в дом зайти. Он в нескольких шагах, только ни там, ни тут нисколько не безопаснее, чем в любом другом месте. Фактически даже здесь, может быть, безопасней – вдруг кто-нибудь увидит напавшего, будет знать, что меня ограбили и убили. А в доме я выдохну конец своей истории, и она исчезнет, никто больше ее не услышит. Даже тетя Мисси не узнает о случившемся. Пффф – и нет Рея.
Сирены направляются прямо ко мне. Беги, думаю, Рей, беги, только ноги приказа не слушают. Ушли в самовольную отлучку, решив сидеть на месте, даже если к ним едет проклятая патрульная машина. Последняя соломинка, а собственное тело не повинуется.
Насколько известно, едет сукин сын коп из другого квартала. Может, ему известно про девушку на углу. Похоже, ему обо мне много чего известно без всяких вопросов. Наверное, поволочет в тюрьму, и я сяду туда навсегда, потому что залог за меня внести некому. Возможно, бросят в одиночную камеру.
Тут я сообразил, что, обдумывая все это, валюсь на бок. Даже не заметил, как упал с закрытыми глазами. Теперь ни сесть, ни встать не могу. Приклеился к месту, а сирена уже совсем рядом.
Хлопают дверцы. Люди подходят. Бормочут шифрованные команды. Должно быть, полицейские. Я предупредил свои ноги о такой вероятности, но они слушать не пожелали.
Я на носилках. В глаза нацелен фонарик. Слышу слово «широкие», вижу, как мои ноги поплыли к Большой Медведице. Потом исчезаю в синей розе, которая раскрывается и поглощает меня.
Первым делом замечаю желтые зубы, черные тени вдоль десен. Так она выглядела, когда я в последний раз ее видел: волосы-солома, скрюченное тело, охромевшая кукла, бегущая по дороге, вопя на меня, когда пикап, который я вел, нацелился в дерево.
– Помнишь, почему ты должен был уйти, Рей? – спрашивает мама. – Помнишь, почему я тебя выгнала?
Сидит на краешке больничной койки, улыбаясь широкой пятнистой улыбкой.
– Ты сгубил мои зубы. Из – за тебя я съела столько сахара. – Она задрала кофту, показывая похожий на дыню живот. – И пила. Тоже много. Все ты виноват. Гадкий мальчишка.
– Да ведь ты умерла, – говорю я.
– Конечно умерла, Бог свидетель. На этот раз ты действительно убил меня, Рей. Наконец-то добился.
Апрель. Я держу в руках узкую полоску бумаги с допуском на курсы водителей. Показываю ей. Она выхватила, порвала.
– Пойди посмотри на себя в зеркало, Рей. Хорошенько взгляни. Посмотри на патластые волосы. На шишковатую картошку, которую ты называешь носом. На обвисшие веки. На кривую голову. Разве с такой рожей можно сидеть за рулем?
Ушла в спальню, легла. Я пошел в гараж, открыл дверцу ее желто – зеленого пикапа, влез, вытащил серебряный ключик, вставил, повернул. Мотор заработал.
Как только я включил заднюю передачу, пикап Ракетой рванулся назад прямо сквозь гаражную дверь. И, даже протаранив ее, не сбавил скорости. В конце концов, удалось переключить передачу. Грузовичок дернулся назад, вперед, понесся через газон перед домом.
Тут выскочила мама, побежала за мной с криками, воплями, обзывая меня слабоумным и всеми другими словами, какие записаны в книге. В голову пришло только одно – ехать к ней, круша газон, разбрызгивая грязь во все стороны. Я развернулся, пикап наткнулся на бровку, скрипнув колесами, пустив кругом дым, потом чертова машина полетела на скорости восемьдесят пять миль в час, могу поклясться, к большому дереву в конце улицы, в которое врезалась и испустила дух.
– Вот так, Рей. Будешь меня упрекать? После этого я отступилась. Была просто обязана тебя вышвырнуть. Черт возьми, всего два года оставалось до окончания школы.
– А ты куда поехала?
– Ох, не знаю. Может быть, к Мисси. Может, еще куда-нибудь. На Аляску. Чтобы выморозить тебя из своих распроклятых мозгов.
– Значит, ты привидение?
– Вот именно. Привидение. И еще одно, Рей.
– Что?
– Никакая ты не кинозвезда, черт возьми.
Я в больничной палате, белой, светящейся; по периметру потолка льется фальшивый солнечный свет. Смотрю на часы – два ночи. По сторонам от меня стоят два кудрявых парня, один блондин, другой рыжий. Лиц не видно, только волосы.
Б:
– А, очнулся. Чего наглотался?
Р:
– Старик, ты бы сам себя послушал! Видно, у тебя какие – то дикие отношения с…
Б:
– Мы думаем, что с тобой все в порядке. Выглядишь нормально.
Р:
– Мы просто интерны.
Б:
– Скотт…
Р:
– Я имею в виду…
Б:
– С тобой все отлично. Порядок. Хотя вид странноватый. Как бы наэлектризованный, как бы…
Р:
– Как бы у тебя бессонница.
Б:
– И припадки.
Р:
– Говорить можешь?
Б:
– Ты когда-нибудь раньше обследовался? Сильно помог бы нам, если бы рассказал.
Р:
– Шизофрения? Депрессивно-маниакальный психоз?
Б:
– Или просто дури перебрал?
Р:
– Давай, парень, помогай. Мы только хотим узнать, были ли у тебя раньше какие-нибудь…
Б:
– Что вообще с тобой было до этого случая.
Р:
– Ты ведь можешь говорить?
Б:
– Черт побери, не может.
Р:
– Вот дерьмо! Хренов Эйбрахам тащится.
Б:
– Проклятье.
Р:
– Мать его. Трахнутый жмурик.
Дверь открылась, они принялись заикаться и мямлить.
Эйбрахам:
– Что у нас тут?
Б:
– Передозировка чего-то. Отвечать не хочет. Р:
– Отключился. Мы старались его расспросить, но вполне ясно, что у него раньше были…
Б:
– Без конца бормотал.
Р:
– Полный бред.
Блондин наклонился поближе ко мне, подмигнул.
Р:
– Мы предлагаем понаблюдать.
Б:
– До утра. Может, утром увидим, как он себя чувствует. Может быть, в голове прояснится. Поймет положение дел. Если да, выпишем. Если нет, ну, тогда…
– Не знаю, ребята, – сказал Эйбрахам. – Похоже, он в полном сознании. Сынок, ты в сознании? Знаешь, кто президент?
– Президент чего?
– Соединенных Штатов, господи помилуй.
– Не интересуюсь историей.
Р:
– Видите?
Эйбрахам:
– Минутку. Знаешь, где живешь?
– В квартире неподалеку от церкви. В окно крест виден.
Эйбрахам:
– А как улица называется, знаешь?
– Хикс-стрит.
– Что было прошлым вечером? Ты принимал наркотики?
– Одна девушка что-то дала. Что – не знаю. Зеленая таблетка.
Эйбрахам взглянул на блондина, а потом на рыжего.
– Ну, ребята, как думаете?
Р:
– Не знаю.
Б:
– Торазин?
Эйбрахам:
– Сынок, тебе когда-нибудь лекарства прописывали? Психиатрические препараты?
– Нет.
Эйбрахам:
– А родителям?
– Родители просто пили, и все.
Эйбрахам:
– Лучше ночь тут полежи. Утром выпишем. В любом случае отсюда сейчас добираться небезопасно. У тебя семья есть?
– Нет.
Эйбрахам:
– А друзья? Ну, не важно. После девяти что идет?
– Десять.
– Ну, ребята, уже кое-что. До десяти он умеет считать. Тебе надо газеты читать, Рей. Надо знать, кто президент.
– Зачем?
– Ты психотерапию когда-нибудь проходил?
– Нет.
– А по – моему, надо бы. Мы здесь по средам проводим бесплатные групповые сеансы. Завтра среда. Мне бы хотелось, чтоб ты поприсутствовал завтра утром. Я всегда настоятельно рекомендую ребятам вроде тебя. Не повредит в любом случае. Стоит попробовать. Если захочешь и дальше ходить, то ходи, если нет – твое дело. Но что бы ты ни принял, чего б ни нанюхался, ни накурился, ни проглотил, ни вколол, я, глядя на тебя, сразу скажу, что это неудачная мысль. Не пойми меня превратно. Садиться на наркотики всегда плохо. Все равно что совать в огонь руку. А если у тебя на ладони и без того ожог первой степени… Понимаешь, к чему я клоню? Кстати, Рей, президент у нас Кувер. Джером Кувер. Либеральный говнюк.
8
Вошедшая в палату медсестра пробудила меня от странного сна, в котором я слышал, как радио играет регтайм, а диктор рассказывает о какой-то войне, которая где-то идет, тогда как ни в палате, ни поблизости нет никакого радио. Такое впечатление, будто я всю ночь не спал, слушал. Причем сон продолжался и утром: я готовлюсь отправиться на небеса, а убитый передо мной солдат оглянулся и спрашивает:
– Хочешь сказать, тебя пустят?
– Как там, черт побери?
– Хрен с ними, с небесами, если ты туда явишься.
Отвернулся и снова пошел на войну.
– Пойдемте, мистер Пуласки.
Чувствую себя трясущейся гремучей змеей, полной яда. Все еще ощущается действие зеленой таблетки. Кожа слиплась от пота, словно тело очищалось сгорая, но не расслабилось в чистоте, по крайней мере, на другой день. За каким дьяволом проклятая сестра меня будит?
– Одиннадцать часов, мистер Пуласки. Пора на психотерапию.
Я почему-то понял, что должен идти. Если не пойти, то меня тут запрут, проведут шоковую терапию, убьют электрическим током и выбросят в мусорный бак, куда выбрасывают ампутированные части тела.
– Фамилия президента Кувер.
– Да, мистер Пуласки, очень хорошо. Сознание проясняется. Но если не поторопитесь, опоздаете.
– Терапия по средам. Сегодня среда.
– Опять верно. Ну, давайте вставайте.
Она помогла мне подняться, повела по коридору. Выйдя из коридора, я краем глаза заметил койки и аппараты, каких, пожалуй, никогда еще не видел. Кто знает, что делают с людьми в этих кабинетах? Почти все пациенты лежат в одиночестве. Никаких свидетелей. Почти все двери закрыты. Не дом, а какой-то фильм ужасов.
Сестра привела меня в кабинет с мягкими кушетками, оранжевыми стульями. Цвета тошнотворные, но не настолько, как сидевшие на стульях люди. Сначала я увидел толстую коротышку с выбритой головой. Потом косматого парня с руками и ногами, растопыренными, как при игре в веревочку. Потом еще одну женщину, склонившуюся вперед, присасываясь к сигарете с таким видом, будто туда насыпан волшебный порошок.
Все на меня посмотрели и отвернулись. Явно нежеланный гость. Хмурятся, ворчат, ерзают. Смотрят на стены, в окна, в пол, в потолок, только не на меня. Наконец, я сел сам по себе на кушетку, оставив место еще для двоих с одной и с другой стороны, потому что, думаю, если сесть посередине, то всем станет ясно, что мне не хотелось бы иметь соседей. Настенные часы вроде школьных идут беззвучно, не тикают, то ли чтобы не раздражать никого, то ли чтобы мы позабыли о тикающих секундах, и время тихонько текло в никуда. Я уставился на свои ступни, притоптывающие под действием слабого электрического заряда в лодыжках, несмотря на мои увещания: «Успокойтесь. Не привлекайте внимания».
Дверь закрылась. Я поднял глаза. Прямо ко мне шагают блондин и рыжий. Блондин сел слева от меня, рыжий справа.