Камилла Гребе, Пауль Леандер Энгстрём
Спящий агент
Не пылит дорога, Не дрожат кусты, Подожди немного, Отдохнешь и ты.
И. В. Гёте[1]
Леннарт
Москва 1983
Володя оступился. Нелепо, по-клоунски изогнулся, взмахнул руками, но удержался и торжествующе поднял над головой початую бутылку французского коньяка.
– Вуаля! В переводе на русский – «Ап!»
Карикатурное эхо пьяного хохота запрыгало по лестнице и замерло у дубовых дверей Министерства финансов СССР.
– Партком принял решение признать па де пуасон удачным. Особо отмечено изящество исполнения, – произнес Артем.
– Говорил же, надо в связке идти, – буркнул альпинист Игорь.
Леннарт Бугшё, не отпуская перил, взял Володю под руку. Коньяк «Камю» он купил в «Березке» – магазине, где торговали только за конвертируемую валюту или за так называемые сертификаты – эквивалент денег, заработанных советскими гражданами за рубежом. Если нет ни того ни другого – вход в «Березку» заказан.
Их пятеро: Леннарт и четверо его подопечных, все в шикарных пыжиковых, норковых и еще каких-то, кажется, ондатровых шапках. Насколько ему известно, такие шапки довольно дороги – как они могли позволить себе такую роскошь при зарплате двести-двести двадцать рублей?
Вахтер уже дважды поднимался к ним, угрожал написать рапорт, ругался на непонятном языке – по-абхазски, предположил Володя. Леннарт вручил ему две банки «Хайенекена», уловив в его взгляде ожидание, сунул в нагрудный карман пачку «Мальборо» и дружески похлопал по карману ладонью. Вахтер, ворча, удалился и больше не появлялся.
Леннарт открыл тяжелую дубовую дверь, и его толкнуло в грудь облако колючего морозного пара.
Не впервые они устраивали такие пирушки, но на этот раз мировой рекорд алкогольной сентиментальности побит. Никаких сомнений.
Может быть, потому, что Леннарт уезжал и собирался увезти в Швецию главный приз – Валентину.
Больше года он читал лекции, пытаясь втолковать основы финансовой политики в рыночной экономике.
– Не забывай, кому читаешь: все мы и каждый в отдельности – хомо советикус, – шутили ученики.
Но слушали с интересом.
Вся затея, разумеется, – так называемый жест доброй воли. Наверное, никому в огромной стране даже в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь Советский Союз перейдет к рыночной экономике.
Но он, как ни странно, замечал, что тут и там под ледяной коркой плановой экономики бьют гейзеры частного предпринимательства. То и дело в министерстве появлялись темноволосые элегантные люди с большими сумками. При оформлении пропуска они называли фамилию чиновника и цель визита: консультация.
Тогда Леннарт впервые услышал загадочное слово «цеховики».
После каждой «консультации» шли в ресторан. И обязательно приглашали Леннарта.
Поэтому он чувствовал себя обязанным устроить, как они это называли, «отвальную». Съездил в «Березку» на Большой Грузинской («Бэ-Грузинская», как ее называл Володя), купил водку, коньяк, пиво, копченого угря, креветки в чесночно-перечном соусе и огромный ломоть роскошного окорока под названием «Тамбовский» – все баснословно дешево.
Прочитал последнюю лекцию, улыбнулся.
– Прошу всех к столу, – сказал он, вынимая из огромной сумки бутылки и закуски.
Энтузиазм валил как пар из перегретого котла.
Володя произнес красивый тост – заверил, что советские люди ничего так не хотят, как хороших отношений между Советским Союзом и другими странами, особенно со Швецией. «Я горжусь, – сказал Володя, – что познакомил Леннарта с Валентиной».
– Надеюсь, они обретут свое счастье, – торжественно закончил он и потянулся чокнуться.
Объяснялись, как всегда, на школьном английском. Леннарт с гордостью то и дело вставлял русские фразы. За этот год он многому научился. Ему нравилось говорить по-русски, хотя до совершенства было как до луны.
Они вышли на улицу, провожаемые неодобрительным взглядом вахтера. Весь день шел снег, но к вечеру прояснилось, и температура упала до минус двадцати. Мороз сразу стянул лицо, но Леннарт уже привык к московским холодам.
– Валим ко мне? – предложил Володя. – Посидим…
Он жил в Армянском переулке, в километре, не больше.
Леннарт очень любил эти типично русские ночные посиделки, где никто ничего не изображал. Случалось, сидели до рассвета. Слушали яростные и печальные песни Высоцкого, Галича, Окуджавы, говорили о деградации культуры, о прочитанных книгах… спорили, пока со двора не доносились скребущие звуки – дворники начинали рабочий день в четыре утра.
– Машина во дворе н-нашего министерства н-наших иссык… иссякающих финансов, – заплетающимся языком пошутил Володя, даже не пытаясь скрыть, насколько он пьян. – Сейчас будет подана.
Сильный ветер заставил их пригнуться. Можно подумать, Москву построили не в центре России, а где-то на берегу Баренцева моря.
Артем поскользнулся и свалился в сугроб. Попробовал подняться, опять упал и под общий хохот грустно сообщил:
– Я остаюсь. Здесь очень мило.
И поднял воротник дубленки.
Отсмеявшись, Леннарт продолжал улыбаться. Ему представлялись смутные и сладкие картины его будущей жизни в Швеции с Валентиной. С Валей.
Ему повезло. Она работала с Володей в Госплане, и Володя решил скрасить одиночество Леннарта в чужом и малопонятном городе: пригласил ее на прием «Вольво» – концерн не терял надежды продавать в Советском Союзе свои машины. Оттуда втроем отправились в ресторан «Прага» на углу Арбата и Бульварного кольца. Было тихо и уютно. Народу мало, живая музыка. Пианист перебирал джазовые гармонии и охотно выполнял заказы публики: надо было подойти, сунуть в нагрудный карман трешку и попросить сыграть ту или иную мелодию. Собственно, оттуда Леннарт и позаимствовал этот жест, когда затолкал пачку сигарет в карман вахтера.
Володя о чем-то тихо переговаривался с Валентиной. Та отрешенно улыбалась и качала головой с видом английской королевы. Сама недоступность. Но в какой-то из моментов, когда пианист сделал перерыв, она решительно встала, подошла к пианино, взяла несколько пробных аккордов и сыграла небольшую пьесу завораживающей красоты.
– Что это? – шепотом спросил Леннарт.
– Ты не знаешь? – удивился Володя. – Шопен. Ноктюрн. Валя окончила музучилище, но продолжать не стала. Пошла учиться в Плешку
[2].
Под жидкие аплодисменты Валентина вернулась за столик, смущенно улыбнулась, и всю ее недоступность как рукой сняло.
Он влюбился мгновенно. Просто-напросто никогда не видел таких женщин – красивая, одаренная, загадочная.
И теперь она принадлежит ему.
Яковлев Юрий
Они поженились месяц назад, с обязательной для всех русских молодоженов поездкой на Воробьевы горы, которые давно уже назывались Ленинскими.
Верный друг Санчо
«Подать машину», как выразился Володя, оказалось непросто. «Жигули» первой модели, которые в экспортном варианте назывались «Лада», а в обиходе – попросту «копейка», занесло снегом. На крыше – полуметровый слой, к тому же снегоуборщики нагребли прямо перед капотом огромный сугроб. Замки, естественно, замерзли, но у предусмотрительного Володи в кармане оказалась свечка. Разогрели ключ, подпалив при этом перчатки, и с третьей попытки водительскую дверь и багажник удалось открыть.
Достали лопату и с пьяным энтузиазмом за десять минут раскидали сугроб, пока Леннарт сметал снег с капота и лобового стекла.
– Ты сидишь впереди, – скомандовал ему Володя, потянулся к пассажирской двери, открыл, с трудом залез в машину и уронил голову на руль.
– Не заснешь за рулем? – с опаской спросил Леннарт.
– Я-то?! Всех развезу… No problem!
Леннарт уже не в первый раз оказывался в подобной ситуации. В первые месяцы его пребывания в Москве разум и шведское воспитание отчаянно протестовали, но потом он сообразил: если упрямиться и протестовать, придется ходить по огромному городу пешком.
– А у нас выпить нечего? – спросил Артем и тут же заснул.
Володя выпрямился, посмотрел на Леннарта орлиным глазом и выехал на Ильинку. Стекло немедленно запотело. Леннарту пришлось опустить стекло и натянуть на уши шерстяную слаломную шапочку.
Проехали не больше пятидесяти метров.
– Стоп, машина! – пролепетал Володя, свернул к бровке тротуара и резко затормозил. – Надо поблевать.
Он выскочил на улицу.
Леннарт повернулся назад. Артем мирно спал, а двое других смотрели на него остекленелыми от водки глазами.
И сколько им сидеть на таком морозе?
Он подошел к Володе. Лицо белее мела, вот-вот потеряет сознание.
Леннарт никогда раньше не сидел за рулем «жигулей». Мало того – единственный раз в жизни позволил себе вести машину нетрезвым, много лет назад. И то в деревне. Но ситуация безвыходная – мороз под утро еще усилился, пронзительный ветер, а одет он по московским понятиям очень легко. Голова совершенно прояснилась.
И ехать, действительно, очень близко.
– Садись, я вас довезу, – сказал он.
«Высажу всех у Володиного дома и как-нибудь сам доберусь, – решил он. – А остальные – как хотят. Хватит на сегодня».
Опять пошел снег.
Он посмотрел на часы – без пяти двенадцать.
Включил заднюю скорость – переднее колесо уперлось в бровку тротуара. Послышалось характерное жужжание.
Только этого не хватало. Застряли. Его собутыльники вряд ли способны столкнуть машину с места, а вокруг – ни души.
Вышел из машины, посмотрел – резина совершенно лысая. Ногой раскидал снег, притоптал, опять включил заднюю скорость и очень медленно прибавил газ. Вторая попытка оказалась удачнее – «копейка» сдвинулась с места.
Плохая видимость, скользкая дорога, стертые протекторы и пять налакавшихся мужиков, из которых один за рулем. Леннарт невольно улыбнулся. Представил почти невыполнимую задачу – выволочь их из машины и заставить толкать.
Он ехал медленно. Три маленьких квартала. Пересек Лубянский проезд, еще двести метров – и поворот налево, в Армянский. Пешеход на тротуаре впереди заметно покачивался – ничего удивительного. В это время на улице почти никого, кроме припозднившихся гуляк. Он уже настиг его… Что это? Глухой удар, огромная темная тень на капоте. Лобовое стекло треснуло.
Леннарт ударил по тормозам. Володя уперся руками в панель. Машина проскользила юзом еще несколько метров и остановилась. Леннарт посмотрел на Володю. Никогда раньше он не видел, чтобы тот пользовался ремнем безопасности.
В зеркале заметил быстро приближающуюся милицейскую мигалку.
Всё.
Как можно быть таким идиотом… Всё! Всё полетело к черту. Его мечты, будущая жизнь, Валентина… всё. Конец.
Леннарт не мог сказать точно, сколько он просидел в камере. В отделение его привезли в вонючем микроавтобусе. Забрали часы, ремень, документы – вообще все. Неважно. Теперь все неважно. Надо было бы походить по камере, согреться, размять ноги, но накатила полная апатия. Зачем ему ноги, когда жизнь кончена? Единственное, что он хотел, – унять тоску, заснуть. Хотя бы на несколько минут.
Он сел на осклизлый цементный пол и прислонился к грязной кафельной стене. Закрыл глаза и уже не чувствовал ни холода, ни отвратительного запаха блевотины и мочи.
Из забытья его вывел скрежет ключа в скважине. Железная дверь открылась. Леннарт с пугающей ясностью осознал, где он и что ему грозит. Отделение милиции где-то на северной окраине Москвы – он пытался запомнить дорогу, но быстро сбился. Во всяком случае, не центр – ехали долго.
На пороге стояли два милиционера.
Юрий Яковлевич ЯКОВЛЕВ
– На выход!
Верный друг Санчо
Не двигаясь с места, они наблюдали, как он неуклюже встает и пытается размять затекшие ноги. Потом его повели куда-то – один конвоир впереди, другой сзади. Скучающие физиономии – задержанный, с их точки зрения, опасности не представлял.
В книгу вошли две повести \"Верный друг Санчо\" и \"Саманта\", посвященные интернациональной дружбе. Благородство и бесстрашие, готовность всегда прийти на помощь своим друзьям и самоотверженность - пот что объединяет героев этих произведений.
Леннарта ввели в комнату с зарешеченным окном. На улице – все та же московская ночь, но в беспроглядном мраке появился робкий серый оттенок. Должно быть, дело идет к утру.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мебели почти не было – шаткий стол из тех, что вошли в моду в шестидесятых, и два таких же стула. Он остановился у стула и положил руки на спинку. Краем глаза заметил, что перекладина замотана изолентой.
Санчо и желтый змей
– Садитесь, господин Бугшо.
1
Как и все русские: с твердым «о» на конце. Мало кому удавалось произнести его фамилию правильно: мягкое, как выдох, «шё» чуждо русской фонетике.
Высоко над землей плыл тяжелый воздушный лайнер прославленной авиационной компании \"Пан-Америкэн\". В хвостовой части монотонно гремели двигатели. А по белой изнанке плотных облаков легко скользила темно-синяя тень крыла. В голубом воздушном океане, выше лайнера, не было ни облачка облакам было не под силу подняться на такую высоту. Поэтому весь долгий путь светило ослепительное солнце.
Леннарт сел и посмотрел на следователя. Пепельное лицо, рыжеватые усики. Погоны с большой звездой.
Пассажиры не видели, как зеленый материк сменило подернутое серой дымкой море, не видели редких островов, четко, как на карте, обведенных линией прибоя, не видели океанских судов, которые с высоты кажутся маленькими утюжками. Они не заметили, как на смену Новому Свету пришел Старый и как знойное лето сменила морозная зима. Все эти перемены происходили за бесконечным облачным щитом, который скрыл от взгляда пассажиров всю планету.
– Я майор милиции. Получил распоряжение заняться вашим делом.
Полет уже подходил к концу, когда в салоне появилась одетая в синюю форму и подтянутая, как военнослужащий, стюардесса.
Леннарт промолчал. Ждал разъяснений.
- Дамы и господа! - обратилась она к пассажирам. - Сейчас наш лайнер пересекает государственную границу Советского Союза.
Майор пододвинул ему открытый скоросшиватель с одним-единственным листком бумаги.
– Лучше, если вы сразу подпишете признательные показания… вы в пьяном виде сбили пешехода, причинив ему тяжкие повреждения. Не исключен смертельный исход.
Смуглолицый мальчик в костюме табачного цвета очнулся от этого сообщения. Он сполз на кончик кресла и прижался лбом к круглому стеклу иллюминатора. При этом его нос слегка сплющился. Живые, поблескивающие глаза что-то искали.
- Где граница?
Что бы сделали в такой ситуации русские коллеги? Леннарт лихорадочно перебирал возможности. Позвонили бы кому-то из высокопоставленных начальников, а если не получится, попытались откупиться? Знает ли он кого-то, кто мог бы помочь? Нет, никого. Кроме разве что заместителя начальника главка в Министерстве финансов. Но тот ни за что не захочет оказаться втянутым в подобную историю. Взятка? Даже и думать нечего. Преступление слишком серьезное, полно свидетелей.
Вероятно, мальчик рассчитывал увидеть внизу строгую линию, полосатый столб и пограничника с автоматом. Но вместо этого его взгляду открылись те же наскучившие облака, за которыми все кажется нереальным.
Цепь нелепых, случайных событий, каждое из которых казалось естественным и сравнительно безобидным. Даже само столкновение – откуда он взялся, этот пешеход? Да и удар был несильным, он ехал самое большее двадцать километров в час, на второй скорости, почти без газа – боялся заноса. И вот – само его существование оказалось под угрозой. Все, ради чего он работал, вся его карьера в шведском Министерстве финансов, годы учения, ночных подработок – все ради того, чтобы покинуть двушку в пригороде, оказаться поближе к социальной жизни столицы, завязать контакты… Мамина гордость и пример для младшего брата. Вся его двадцативосьмилетняя жизнь – псу под хвост.
- Па, где же граница? - разочарованно спросил он и повернулся к сидящему рядом отцу.
А Валентина? Он чуть не застонал в голос.
- Там, внизу, - ответил тот и поднес огонь зажигалки к сигаре, скрученной как бы из осенних дубовых листьев.
Идиот!
Отец был смуглолиц и черноглаз, как и сын. Его блестящие волосы слегка вились, а над верхней губой выступали аккуратные, словно приклеенные усики. Нос у отца был несколько велик и надломлен горбинкой, а над бровями на лбу запали три складки.
Все кончено.
Мать мальчика была на редкость красивой. Ее большие темные глаза смотрели внимательно и грустно, словно искали сочувствия или сами сочувствовали кому-то.
Скоро все станет известно. Коллеги в Стокгольме. Соседи – вряд ли они будут продолжать поздравлять маму с талантливым и успешным сыном. Его имя вообще перестанут упоминать.
- Из-за облаков ничего не видно, - сказала она, - океан мы тоже не видели.
А мама будет корчиться от стыда.
- Надо было плыть морем, - отозвался мальчик.
Всю жизнь посвятила сыну. Отец сбежал, когда брат Леннарта еще не умел ходить.
- Наберись терпения, - сказал отец, пуская сизое облачко сигарного дыма. - Тебе еще многое предстоит увидеть.
– Ну?
Мальчик откинулся на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Уж лучше ничего не видеть, чем смотреть на эти однообразные облака, которые специально поднялись над землей, чтобы скрыть от глаз самое интересное.
Ничего не подписывать. Сначала подробнейшим образом ознакомиться с содержанием.
Сделав объявление о перелете через границу, стюардесса покатила по проходу маленькую тележку, уставленную яркими бутылками. При этом мягко, по-домашнему, предлагала пассажирам:
Надо как-то выиграть время.
- Джюс, виски... Джин, кока-кола...
– Что, собственно, произошло?
- Санчо, хочешь пить? - спросила мама.
– Я уже сказал – вы совершили наезд на пешехода. Вас сейчас увезут в СИЗО. Так что подписывайте. Чистосердечное признание, знаете ли…
- Нет, - ответил мальчик. - Спасибо.
– На кого я совершил наезд? Что это было?
Некоторое время он сидел неподвижно, потом не выдержал, снова открыл глаза и, без всякой надежды увидеть что-нибудь новое, взглянул в иллюминатор. И вдруг, забыв, что вокруг него сидят незнакомые люди, закричал:
Майор брезгливо поморщился.
- Ма, смотри! Белый песок!
– Хватит. Такое преступление карается как минимум десятью годами тюрьмы. Не хотите подписывать – не надо. Подпишете позже, в Бутырке.
- Это снег, - с улыбкой отозвалась Ма. - Такой снег у нас лежит высоко в горах.
Надо во что бы то ни стало связаться с посольством. На карьере можно ставить крест, это понятно. Но… десять лет? И самое главное: пока еще есть надежда. Может, рассосется, как говорит Артем?
- Вся земля в снегу? - удивился Санчо. - Снег похож на мороженое. Верно?
Вряд ли. Паника с каждой секундой нарастала.
- Похож.
Альтернативы нет.
- Вся земля в мороженом!
– Товарищ майор! – голос за спиной.
- Посыпай сахаром и ешь сколько надо, - пошутил Па.
У майора изменилось лицо. Что это? Разочарование?
Леннарт обернулся. У двери стоял средних лет человек в великолепно сшитом костюме. Он ободряюще подмигнул Леннарту и сказал с нажимом:
– Им займусь я.
Майор пожал плечами и вышел.
– Вас наверняка мучает жажда. – Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, человек в штатском крикнул в пространство: – Старшина! Чай на двоих.
Он неторопливо прошел на место майора, сел на стул и с улыбкой покачался – а вдруг не выдержит? В холодном свете ламп его гладко зачесанные темные волосы с пробором блестели как набриолиненные.
Молодой милиционер принес два стакана горячего чая и тарелку с печеньем. На каждом печенье красовалась рельефная надпись «Привет». Вот уж воистину. Привет. Привет всей твоей жизни, Леннарт.
– Угощайтесь.
– Спасибо.
Леннарт взял стакан с чаем. Последнее, что он пил, – «Камю» несколько часов назад. Он представил вкус коньяка, и его затошнило.
– Мы получили результаты анализа крови, – сказал человек в костюме и огорченно покачал головой. – Ничего утешительного. Полтора промилле. Майор, я думаю, успел объяснить, что ваше положение крайне… скажем так, серьезно.
Все трое засмеялись.
Леннарт подобрался и постарался сосредоточиться. Все это было сказано настолько доброжелательно, что ему на секунду показалось – может, и вправду есть выход?
А внизу, под крыльями воздушного лайнера, расстилались огромные заснеженные просторы. И для мальчика, родившегося в жаркой, вечнозеленой стране, картина русской зимы была столь непривычной, как для прибывшего с далекой неведомой планеты. Теперь тень воздушного корабля маленьким крестиком двигалась по белым сугробам.
– Я, разумеется, могу позвонить в шведское посольство и попросить кого-то приехать… – «костюм» сделал паузу. – Но мне кажется… короче, если у вас хватит терпения выслушать мое предложение, возможно, вы и сами этого не захотите.
Через некоторое время, вдосталь насмотревшись на снег, Санчо спросил:
Он внимательно посмотрел на Леннарта.
- Па, советские ребята играют в \"индейцев\"?
Светлые, почти прозрачные глаза, идеальный пробор.
- Не знаю, - отозвался Па. - Может быть, они играют в \"полицейского и вора\". Во всем мире дети играют в \"полицейского и вора\".
Лучше молчать… может, как-то удастся спасти положение. Каким-то неудачным словом можно все испортить.
- Я буду Фантомасом! - воскликнул Санчо.
Леннарт прекрасно сознавал, насколько наивна его надежда. Превышение скорости в Москве легко решалось несколькими долларами. Но то, что произошло, – вряд ли. Хотя в глубине души Леннарт был убежден: он ехал так медленно, что вряд ли мог нанести этому неизвестному пешеходу серьезную травму.
- Посмотрим, - сдержанно сказал отец, а через минуту добавил: - Ты, вероятно, будешь играть в Чапаева.
- Кто такой Чапаев? - Санчо с интересом посмотрел на отца.
– Есть одна возможность… – неторопливо сказал человек с пробором. – Советское государство, разумеется, позаботится о пострадавшем. А в случае смертельного исхода – о его семье. И прокурор, в свою очередь, вправе отказаться от обвинения, если со стороны пострадавшего не поступит заявления.
- Русский герой. Я видел про него фильм.
Это прозвучало настолько обнадеживающе, что Леннарт чуть не расплакался.
- И я видела, - вмешалась в разговор Ма. - Там одна сеньора стреляла из пулемета.
– Из этого вытекает, что у нас нет необходимости информировать шведское дипломатическое представительство, – человек с пробором достал сигарету «Мальборо». – Мало того, могу добавить, что Министерство иностранных дел не станет чинить препятствий выезду вашей невесты на постоянное место жительства в Швецию.
- Главное, заводи побольше друзей, - сказал отец. - Друзья - лучшие проводники в чужой стране.
Так и не назвавший себя спаситель сделал паузу, давая Леннарту время переварить ошеломляющую информацию. Неторопливо закурил и выпустил облачко сладковатого калифорнийского дымка.
- Па, а в России водятся собаки?
– Det finns någonting ni kan göra för mig
[3], – произнес он и протянул Леннарту пачку.
- В России водятся даже тигры, - ответил отец.
Леннарт остолбенел. Не показалось ли? Собеседник обратился к нему по-шведски, хотя и с характерным русским акцентом.
- О-о-о! - произнес Санчо и снова прильнул к холодному стеклу иллюминатора.
И вкратце объяснил, что именно мог бы сделать для него Леннарт.
2
Леннарт внимательно выслушал. Когда его спаситель ушел, он некоторое время сидел без движения.
Когда учительница русского языка Мария Павловна пришла на урок, ее поразила странная картина: весь класс жевал. Ребята молча сидели за партами и энергично работали челюстями, словно каждому достался кусок жесткого жилистого мяса и они никак не могли управиться с ним. Некоторое время учительница удивленно наблюдала за дружно жующими ребятами, потом спросила:
Само собой. Все имеет свою цену. Почему русские должны быть исключением?
- Что это значит?
Том
На последней парте засмеялись. Класс продолжал жевать.
Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014
- Почему все жуют? - Учительница начала сердиться. - Разве вы не успели позавтракать на большой перемене?
Том Бликсен осушил бокал с вином до последней капли, преувеличенно лихо поставил его на стол и только тут заметил, что Ребекка на него смотрит как-то необычно.
В рядах жующих произошел раскол. Кое-кто перестал двигать челюстями. Но добрая половина продолжала жевать.
Не так, как всегда.
- Немедленно перестаньте жевать!
Печально.
Как будто они не ужинать закончили, а посмотрели грустный фильм, завершившийся гибелью главного героя.
Первая парта скрипнула, и поднялась полная, щекастая девочка с двумя короткими толстыми косичками:
Посмотрела и тут же отвела глаза. Уставилась на горящую у прибора чайную свечу.
- У нас в классе иностранец!
– Что с тобой?
Девочка села и вновь принялась жевать.
Она покачала головой.
- Какое это имеет отношение к еде во время урока? - спросила Мария Павловна.
– Нет-нет… все в порядке. Спасибо… Картофельные цеппелины с мясом… вино. Не помню, когда в последний раз ела цеппелины. Бабушка их делала. Знала, что я их обожаю.
И тогда с четвертой парты поднялся смуглолицый мальчик. Его черные глаза горели неудержимым интересом. Он, видимо, никак не мог взять в толк, почему сердится учительница, и вдруг решительно подошел к ней и протянул какой-то пакетик в яркой упаковке.
– И я знаю. Ты рассказывала.
Ребекка посмотрела в окно. Семь часов вечера, а на дворе – черная январская ночь. Настолько черная, что пламя свечей отражается в окнах как в зеркале. Не глядя на Тома, она машинально ощупывала края тарелки, будто искала, нет ли где скола. И лоб сморщен, будто пытается решить в уме сложное алгебраическое уравнение. А потом подняла на него полные слез глаза:
- Пожалуйста, сеньора, угощайтесь. Это... хороший... жвачка. На лимонном экстракте.
– Помню… вообще-то помню. Последний раз я их ела, когда папа умер.
- Спасибо, - растерянно сказала Мария Павловна, разглядывая новенького, в котором с первого взгляда можно было признать жителя заморской страны. - Как тебя зовут?
– Я не знал.
- Санчо. Санчо Родригес. А вас, сеньора?
Ребекка вытерла слезу тыльной стороной ладони.
- Меня зовут Мария Павловна... И я не сеньора, а сеньорита.
Том перегнулся через стол и взял ее руку в свою. Рука совершенно ледяная.
- Сеньорита Мария! - повторил Санчо. - Сеньорита Мария, почему вы не разрешаете детям жевать на уроке? Курить у нас тоже не разрешают, но жевать...
– И сейчас вспомнила? Ни за что не стал бы их делать, если бы знал…
- Санчо, - Мария Павловна положила мальчику руку на плечо, - у нас это не принято. У нас вообще не жуют резинку... даже на лимонном экстракте. Садись, Санчо.
Она медленно покачала головой.
Мальчик слегка наклонил голову и отправился на место.
– Нет… не в этом дело.
- Сейчас достаньте тетрадки, будет диктант, - сказала учительница. А ты, Санчо, можешь не писать.
– А в чем?
- Спасибо, сеньорита! Вы очень добры... Но я хочу попробовать.
– Ты такой трогательный… приготовил для меня цеппелины.
- Попробуй. Я буду диктовать медленно.
Сказала и замолчала.
- Я наделаю сто ошибок, - шепнул Санчо своей соседке и покраснел, отчего его смуглое лицо стало еще смуглее. - Я занимался русским дома, но... мало хорошо.
– Вообще-то насчет «приготовил» – явное преувеличение, – признался Том. – Купил на Эстермальмском рынке.
- Ты не пиши, - посоветовала соседка.
Она даже не улыбнулась. Слезы катились ручьем.
- Я должен.
Том сел рядом и положил руки ей на плечи.
В это время \"сеньорита Мария\" подошла к Санчо и тихо сказала:
– Что с тобой?
- Если тебе с непривычки трудно, можешь немного пожевать свою... резинку.
Она всхлипывала и вздрагивала всем телом.
- Вы очень... великодушно! - воскликнул Санчо, вскочил на скамейку и выбросил в форточку все запасы жвачки на лимонном экстракте.
– Ты такой… трогательный, такой заботливый.
Он обнял ее за плечи, привлек к себе, поцеловал в шею. Наверное, так и нужно действовать, но уверенности не было. Не похоже на Ребекку.
В городе стояла зима. С белыми крышами, с кристалликами инея на проводах, с ледяными узорами на стеклах. Тепло, невидимое во все времена года, зимой всюду оставляло свой след: дыхание прохожих, открывающиеся двери, вынесенные на продажу пирожки - все теплое сопровождали большие или маленькие облачка пара.
Что-то вывело ее из равновесия.
Когда Санчо вышел из школы на улицу, у него с непривычки перехватило дыхание и защипало уши. Он приложил руки к ушам, словно вокруг стоял грохот. Но едва согрелись уши, защипало нос. Он уткнулся носом в рукав куртки, и тогда холод проник ему за воротник. Мороз подловил новичка и доставлял ему всевозможные неприятности.
И это «что-то» – наверняка не цеппелины.
- Что это? - тихо произнес Санчо.
Ребекка – сильная женщина. Многие считают – даже чересчур. Жесткая, бескомпромиссная, если не сказать бесчувственная. Но он, прожив с ней много лет, знал, что это не так.
И знакомый голос ответил ему:
Не так просто. Ничто в этом мире не просто.
- Это мороз!
Он видел ее и другой – нежной, ранимой. Иногда думал, что как раз эти две черты и определяют ее характер: жесткость и ранимость. И никаких полутонов.
Санчо обернулся и увидел свою соседку по парте. На ней была меховая шубка и такая же шапочка. Выбившаяся прядка волос касалась бровей, а серо-голубые глаза смотрели на Санчо любопытно и насмешливо. Под этим взглядом мальчик сразу забыл про замерзшие уши.
Он сжал ее плечи чуть сильнее.
- Сеньорита... я провожу вас... разрешите ваш кейс, - пробормотал маленький иностранец, но Рита не дала ему договорить:
– Рассказывай!
- Давай свой портфель и грей уши! И не называй меня сеньоритой, а то меня будут дразнить.
– Я… больше не могу.
- Я буду называть вас, как вы говорит...
Голос необычно мягкий, ласковый – он вспомнил ведущую из «Булибумбы»
[4] времен его детства.
- Зови меня Рита и на \"ты\".
– Что ты не можешь?
- Рита... ты... - повторил Санчо.
Она подняла на него глаза.
- Я провожу тебя домой, потому что ты новичок.
– Вот это. Мы…
- Новичок! - повторил Санчо и засмеялся: слово \"новичок\" показалось ему неожиданно забавным. - Я новичок, но я провожу вас... тебя, потому что я новичок-мужчина.
– Мы?