– Его стало слышно лучше, – голос пожарного утопал в трескотне помех. – Правильно идём.

– Выключайте фонари, – Порфирьева было слышно чуть более отчётливо. – Найдём его по свету.

– А если он к нам спиной? – Кажется, молодой техник был к нему ближе всех.

– Нет, – в голосе Порфирьева слышалась усталость. – Это же диванный боец, чемпион по комментам или кто он там, в сетях. Он уже травмировался или просто отчаялся. Теперь лежит на своей дохлой спинке и глубокомысленно светит фонарём в радиоактивные облака. Мы должны увидеть луч, смотри по сторонам внимательно!

– Вон он! – немедленно откликнулся молодой техник. – Я вижу свет!

– Не иди к свету, Володя! – глубокомысленно изрёк Порфирьев. – Мало ли что! Свет во тьме – это подозрительно! Вдруг попадёшь в рай прежде, чем мы найдём этого дебила.

– Я здесь!!! – заорал Овечкин. – Я вас слышу!!! Это я!!!

– Заткнись! – велел Порфирьев. – Не засоряй эфир. В нём сейчас и без тебя сложно.

Где-то через полминуты к озирающемуся Антону вышел молодой техник с привязанным к поясу канатом. Следом за ним по канату вышел пожарный, потом появился Порфирьев. Овечкин порывался благодарить всех за спасение, но Порфирьев злобно повторил приказ заткнуться и склонился над ним, больно ощупывая повреждённую ногу.

– Вывих, – определил он. – Вправим, и сам пойдёт. Саня, помоги зафиксировать сустав!

Пожарный навалился на Антона, больно придавливая его к земле, Порфирьев вцепился в вывихнутую ногу и с диким хрустом провернул её, вставляя сустав на место. От жуткой боли Овечкин взвыл, теряя остроту зрения, но тут же получил удар в солнечное сплетение и задохнулся.

– Заканчивай орать, – негромко заявил Порфирьев, не скрывая злобы. – От твоего бабского нытья в ушах звенит. Надоело. Встал и пошёл! Ждать не будем. Второй раз искать – тоже.

Он развернулся, и его расплывающийся силуэт растворился в грязном снегопаде. Следом ушёл пожарный, потом молодой техник. Антон, хватая ртом воздух, подскочил и поковылял следом, припадая на отзывающуюся болью ногу. Луч нашлемного фонаря слабо высвечивал в грязном сумраке спину Владимира, и Овечкин изо всех сил старался не отставать больше, чем на шаг. К яме с пылающим костром они вышли через три минуты. Пожирающий грязные снежинки огонь горел ниже уровня поверхности, и разглядеть его отблески было трудно даже неподалеку от краёв ямы, не то что в десятке метров, и Антон понял, что не имел шансов заметить свет костра даже с выключенным фонарём. Порфирьев и остальные спустились в яму, молча развязались и улеглись отдыхать.

Антон хотел было поговорить с ними, но вдруг увидел, что чуть ли не все остальные смотрят на него с ненавистью и злобой, и спешно отыскал глазами свою семью. Это оказалось несложно, Дилара с детьми сидели там, где он их оставил, но вокруг них не было никого, словно никто не пожелал находиться рядом с ними. Вдобавок к этому собственный сын глядел на него с явной враждебностью, и Овечкин решительно захромал к семье, выяснять, в чём дело.

* * *

– Я спасал вас! – горячо оправдывался Антон. – Семья прежде всего! Это самое главное! – Он вонзил в жену негодующий взгляд, исполненный оскорблённого достоинства: – Ты что, хотела, чтобы я бросил тебя в той канаве с замерзающей Аминой на руках?

– Не ори так! – злобно зашипела на него Дилара. – Я хотела, чтобы ты нас спас! Организовал обогрев! Вытащил из этого кошмара! Отвёл в подземный город! Что угодно, лишь бы наши дети выжили! Но я не хотела становиться врагом для всех вокруг! Теперь все смотрят на нас с ненавистью! Рядом никто не садится!

– В первую очередь я заботился о семье! – не сдавался Овечкин, глубоко возмущённый тем, что собственная жена ставит ему в упрёк её же спасение. – Любой на моём месте поступил бы так же!

– Мне нет дела до любых! – тихое шипение жены сквозило страхом и злобой одновременно. – Нам объявили бойкот! Нам! Ты понимаешь?! Тебе, мне и твоим детям! Не каким-то там любым! Я не хочу получить нож в спину или «случайно» упасть с очередного обрыва вместе с детьми! Из-за тебя погибли двое, а все остальные облучались лишний час, пока шли поиски! Пока Порфирьев со своими искал тебя, мне чуть ли не все высказали, что нам на всех плевать, потому что мы получили антирад!

– Они должны быть благодарны за то, что я для них сделал! – насупился Овечкин, бросая косые взгляды на скучковавшихся поодаль людей. Ответом ему была молчаливая ненависть. – Я чинил водоотводные насосы, собирал вентиляцию, работал с передатчиком, искал бомбоубежище…

– А люди говорят, что ты врёшь! – как всегда запальчиво вскинулся Давид. – Насосы не помогли, станцию всё равно затопило! Вентиляцию собирали техники, ты только разговаривал! Помощь к нам не пришла, работа с передатчиком – отстой! А бомбоубежище искал Олег! Ты просто рядом был!

– Как ты разговариваешь с отцом?! – возмутился Овечкин. – Тебя там вообще не было! Ты не видел! Не знаешь, как было на самом деле! И они все тоже не видели! Я забочусь обо всех!

– Ты не послушался Порфирьева! – Дилара развернула жалующуюся на перегрев дочурку другим боком к костру. – Ты должен был вывести всю колонну сюда, к костру, в порядке очереди, от последних к первым! Он сказал, что это заняло бы пять минут! Те, кто стоял в колонне впереди, являлись бы указателем направления для тех, кто находился позади! А ты забрал нас из середины! Все, кто шёл перед нами, это увидели и пошли следом! Ты разорвал колонну, и оставшиеся позади заблудились! Они не получали антирад, все сильно ослабели, многих оглушило ураганом, всё в дыму, потом пошёл грязный снег, он засыпал следы! Пока люди поднялись на ноги и очистились, видимость пропала, идти стало некуда! Они кричали, просили о помощи, но слышали только друг друга, поэтому спешили на звук и блуждали ещё сильнее! Порфирьев с остальными собирал их больше часа, за это время мы были бы уже у входа в подземный город! Кругом смертельная радиация, для людей без антирада это огромный срок! Двоих так и не спасли! Они ослабели настолько, что, когда нашли какие-то следы, припорошенные снегом, не смогли понять, что идут по ним в противоположную сторону! Потом они сбились с пути и упали в какой-то провал! Одного проткнуло арматурой, другой умер от падения! Их даже не удалось достать, Порфирьев сказал, слишком глубоко и видно плохо, лучше не рисковать. И пошёл искать тебя! Хотя люди предлагали тебя бросить, потому что из-за тебя уже погибли двое и ещё двадцать могут погибнуть из-за лишнего часа облучения! Вот тот козёл пообещал зарезать Амину, если его баба сдохнет от радиации!

– Я сам его зарежу! – подскочил Давид, выхватывая нож. Он всё-таки добился от матери оружия. – Пусть только подойдёт! – Он понизил голос: – Мама! Я хочу в туалет…

– Терпи! – огрызнулась Дилара. – Здесь нельзя расстегиваться, не то детей никогда не будет!

– Ты рассказала об угрозах Порфирьеву? – при известии о возможном убийстве Антона охватил страх. В памяти всплыли искорёженные яростью лица молодчиков, бросающихся на Порфирьева в тесном вагоне, и мелькающие возле самого лица ножи. – Это нельзя так оставить!

– Не рассказала, – Дилара поморщилась. – Он, как всех нашёл, сразу пошёл искать тебя.

– Я сам с ним поговорю! – заявил Антон, поднимаясь с покрытого свежевыпавшими грязевыми хлопьями камня. Кажется, это был расколотый фрагмент бетонной лестницы, под грязью видны оплавленные ступени. – Преступника надо разоружить!

Он обошёл костёр с противоположной от преступника стороны, стараясь не смотреть в глаза людям, провожающим его полными ненависти взглядами. Порфирьев уже был на ногах и помогал молодому технику поднимать на ноги Петровича. Старику стало хуже, и стоял он нетвёрдо.

– Может, ещё немного отдохнём? – негромко спросил пожарный, кивая Порфирьеву на сгрудившихся возле костра измученных людей. – И десяти минут не прошло.

– Чем дольше мы здесь, тем больше доза облучения, – хмуро ответил амбал. – Они ослабеют ещё сильней. Лучше уже не будет, только хуже. До первого входа в подземный город два километра. За час дойдём, если повезёт. С поверхности надо уходить как можно скорее. Здесь фон запредельный, и продолжает расти вместе с осадками.

– Олег! – Овечкин подошёл к Порфирьеву и понизил голос, незаметно указывая на преступника: – У этого человека нож! Он угрожал Диларе убить Амину! Его надо разоружить и связать!

– Ну, разоружи и свяжи, раз тебе надо, – ответил амбал. – Я тебя за руки не держу.

– Я?! – такого поворота Антон не ожидал. – Но у меня нет оружия! Дай мне ружьё!

– Давай я лучше дам тебе в рыло, – предложил Порфирьев. – Так будет более по заслугам.

– Ты что, на его стороне?! – Овечкин понял, что для неадекватного социопата, контуженного в разных войнах, угроза убийством есть в порядке вещей. – Я спасал свою семью! Это самое главное!

– Мне плевать на твою семью, – рык Порфирьева звучал устало и почти миролюбиво, – для меня двадцать два человека весят больше четырёх. Если для тебя твоя семья настолько дороже остальных, что ты забываешь о людях, даже не задумываясь о последствиях, то забирай свою семью и катись отсюда.

– Что?.. – Антон ошарашенно попятился. – Ты что… куда мы пойдём?..

– Куда хочешь, – пожал плечами Порфирьев. – На все четыре стороны. Ты же образованный, интеллигентный человек, интеллектуал, лидер сетевых мнений. Я уверен, ты быстро найдёшь спасение. Проваливай, пока из-за тебя и твоей семьи не погиб ещё кто-нибудь.

– Ты… ты же это несерьёзно, да? – Овечкина обуял ужас. – Это у вас в армии так принято шутить в экстремальной обстановке… я читал…

– Я не шучу, – Порфирьев был спокоен. – Для вас так будет даже безопасней. – Он кивнул на потенциального преступника: – Нож не только у него. Ножи есть у всех, мы позаботились об этом перед выходом. Все, кто пошёл с нами без антирада, это семейные пары. Ты разве не видишь, что мужиков и баб поровну? Я не сортировал, кто из них друг с другом давно, а кто сошёлся уже на станции, но у меня есть подозрение, что своей семьёй дорожишь не только ты. Из-за лишнего часа облучения кто-то из них может вскоре умереть. И желающих отомстить прибавится. Так что забирай семью и убирайся. Отбирать оружие у каждого я не собираюсь, оно выдано людям для выживания.

– Я всё понял, этого больше не повторится! – срывающимся от страха голосом заверил его Овечкин, невольно косясь на озлобленных людей. – Я лишь хотел позаботиться о своей семье…

Он скорее почувствовал, чем разглядел вспышку ненависти в глазах окружающих и осёкся. В этот момент прибежала Дилара с хнычущей Аминой на руках и принялась умолять Порфирьева о прощении, активно пеняя на мужа. Амбал брезгливо отмахнулся, сообщил, что если Овечкин ещё раз нарушит приказ, то его вытряхнут из скафандра и точно выпнут к чёртовой матери вместе с семьёй, и объявил, что пора продолжать путь. Но подняться на ноги смогли не все. Три человека так и остались лежать рядом с костром, и осматривавший их пожарный констатировал смерть. Видимо, у них имелись какие-то проблемы со здоровьем, и сильное облучение стало последней каплей.

Группа двинулась дальше, но теперь держать прежний темп не удавалось. Людей часто рвало, многие испытывали сильное головокружение, все предельно ослабли, и колонна шла медленно. Порфирьев разбил всех на пары и велел держаться за руки и помогать друг другу, но чаще получалось наоборот: кто-то из пары падал и увлекал за собой напарника. Лица людей посерели, покрылись сыпью, на слизистых оболочках начали вспухать язвы, у многих начались кровотечения из носа и дёсен. С трудом переставляющая ноги вереница преодолевала два километра пути через развалины почти час, потом вновь ударил сильный ветер. Среди беснующихся облаков грязно-серого снега видимость мгновенно упала до ноля, и Порфирьев остановил группу. Все забились за крупные обломки и сжались в комок, чтобы сохранить немного тепла.

Температура вновь упала до минус пяти, и Антон с невольным ужасом думал о том, как тяжело сейчас приходится Диларе с детьми, особенно его крохотной дочурке. У него скафандр с подогревом, а их защищают лишь обмотки из всевозможного тряпья и пластиковых пакетов. Он порывался было добраться до семьи, чтобы хотя бы закрыть их собой от ветра, но понял, что в сплошной круговерти грязного снега не уверен, что точно определил направление движения. Не видно ни черта, можно проползти от жены в двух шагах и не заметить. Если он потеряется ещё раз, то асоциальный мизантроп Порфирьев вряд ли станет его искать. Конечно! Это же ставит под угрозу жизнь других людей! Какого чёрта, спрашивается, эти самые «другие люди» попёрлись с ними в Раменки без антирада?! Они прекрасно знали, что на поверхности смертельная радиация, все видели, что стало с полицейскими, которые копали нору в гастроном пять часов или сколько там… Неважно! Люди должны отдавать себе отчёт, на что пошли! И Антон правильно сделал, что в первую очередь позаботился о собственной семье! Во-первых, это семья! Это святое! Во-вторых, у него дети! А это будущее! Им предстоит поднимать мир из руин! В-третьих, он и вся его семья получили антирад! Они точно выживут, в отличие от безмозглых суицидальных добровольцев! Поэтому их надо спасать в первую очередь! Он всё сделал правильно! Он прав! Прав!!!

Сильный ветер бушевал минут десять, после чего стих почти мгновенно, что стало нормой. Но Овечкин к этому ещё не привык, и некоторое время продолжал укрываться за парой крупных обломков. Там его нашёл пожарный и велел вместе с активистами поднимать людей на ноги. Поднять удалось не всех. Две женщины обессилили настолько, что идти уже не могли, и их было решено нести на себе. Мужчины-активисты, получившие антирад, взвалили их на себя, женщины-активисты шли рядом и поддерживали тела, чтобы частично облегчить ношу мужчинам. Антон остался один, и ему пришлось безостановочно перемещаться вдоль колонны из хвоста в голову и обратно, следя за тем, чтобы колонна вовремя останавливалась, если кто-то упал, и не разрывалась из-за этого. Измождённые люди постоянно спрашивали его, как долго ещё идти, и он, с ужасом глядя в покрытые кровавыми язвами серые лица, обещал выяснить всё у Порфирьева. Всякий раз, проходя мимо Дилары с детьми, он вглядывался в их глаза, но, к счастью, антирад делал своё дело, и внешних признаков радиационного поражения у его семьи не наблюдалось.

Грязно-серый снегопад закончился, и беспорядочный рельеф бескрайнего месива обломков вновь пошёл вверх, с каждым десятком метров увеличивая крутизну склона всё сильнее, и обессилевшие люди стали падать один за другим. Взбираться вверх на ногах им не хватало сил, и все карабкались на четвереньках. Активисты с больными женщинами на плечах сильно отстали, и Овечкин заторопился в голову колонны, на ходу выкрикивая в эфир предостережения и требование остановиться. Но оказалось, что голова колонны уже не двигается. Антон взобрался на вершину склона и налетел на расплывающийся в пылевом мраке силуэт Порфирьева, возникший у него на пути.

– Не дёргайся! – осадил его амбал, которого столкновение даже из равновесия не вывело. – Сбросишь нас в кратер к такой-то матери!

Антон выглянул из-за его мощной туши и замер, вглядываясь в освещённый мутным заревом пыльный сумрак. Они стояли на гребне громадного отвала, округлые края которого терялись в пылевом океане, уходя далеко в стороны. Судя по характерным обводам, это был кратер, точнее, гигантский кратер, дна которого не было видно из-за пылающего где-то глубоко внизу мощного огненного фонтана. Местность за кратером была охвачена огромными пожарами, пожиравшими утопающую в пыли территорию кусками, словно гигантские огненные брызги упали в пыльный океан, поглотивший бесконечное месиво обломков. Пожары были настолько мощны, что освещали площадь в несколько гектаров, и сквозь протянувшуюся от земли до неба пылевую завесу можно было разглядеть россыпь гигантских воронок с огненными фонтанами где-то в районе дна и бушующий вдалеке огненный смерч грандиозных размеров.

– Пришли, – коротко произнёс Порфирьев.

– Что это? – Антон расширившимися от ужаса глазами смотрел на исторгающие пламя гигантские воронки, не желая верить увиденному.

– Раменки, – ответил амбал.

– Но… – Логика подсказывала, что всё кончено, но психика не желала соглашаться с неизбежным, – …это же кратеры… там смертельная радиация… Нужно скорее найти вход в подземный город…

– Не сомневаюсь, что если ты прямо сейчас съедешь на заднице на дно и спрыгнешь в дыру внутри, из которой вырывается пожар, то, как только закончишь падать, окажешься в городе, – хмуро изрёк Порфирьев. – Если в процессе этого не зажаришься, не испаришься и не разобьёшься, то даже сможешь увидеть то, что от него осталось.

– Отсюда нужно уходить, – негромко заявил пожарный. – Огненный смерч движется в нашу сторону. Рано или поздно он будет здесь. Олег, здесь радиационный фон намного выше, чем позади?

– Тебе лучше не знать, – буркнул Порфирьев, разворачиваясь к измождённым людям, жмущимся друг к другу позади облачённых в скафандры фигур. – Уходим! Спускаемся к подножию воронки, она защитит нас от пожара.

Внизу выяснилось, что обе женщины, которых несли на руках, потеряли сознание и не подают признаков жизни. Остальные едва стояли на ногах, их часто рвало, из-за чего респираторы приходилось снимать, и самодельные гермошлемы быстро потеряли герметичность. Чтобы не падать на каждом шагу, люди пытались подбирать любые обломки, которые можно использовать в качестве посоха или клюки, но это помогало слабо. Многие жаловались на расплывающуюся картинку перед глазами и говорили, что не могут разглядеть впередиидущего. Порфирьев собрал всех в кучу, велел пожарному и молодому технику помогать активистам тащить находящихся без сознания и начал привязывать остальных друг к другу обрывками провода.

– Что нам теперь делать? – одна из активисток, та, что моложе, помогала Порфирьеву резать провод на куски и старалась скрывать охватившую её панику. – Мы не попадём в подземный город?

– Подземного города больше нет, – Порфирьев затянул очередной узел на одном из покрытых радиационными язвами людей. – Нужно выбираться из Москвы. Отсюда до МКАД семь километров, если напрямик. Но напрямик не пройти, ты видела. Пойдем севернее, в обход. Это крюк в два-три километра, итого десять. У нас осталось полтора часа, люди ослабли, можем не успеть. Через полтора часа действие антирада закончится, поэтому нужно заранее найти укрытие, в котором можно переждать интоксикацию.

– Кругом одни обломки, даже развалин нет, – голос женщины дрогнул. – Где искать укрытие?!

– Подальше от центра, – амбал привязал друг к другу ещё одну пару, – городским окраинам наверняка досталось меньше ударов, там будет, где спрятаться. Всё! Начинаем движение!

Он направился в голову колонны, и сквозь оглушительный треск эфира донеслось:

– Активисты и все кто в скафандрах ко мне!

Антон поспешил к Порфирьеву и добрался до него первым, обогнав четверых активистов. Здоровяк дождался, когда к нему подтянутся молодой техник и пожарный с телами на плечах, и произнёс как можно громче, чтобы слышали все:

– В трёх километрах отсюда есть старый бункер. Он давно заброшен, наполовину затоплен и не заперт. По нему никто не стрелял, он никому не нужен. Сейчас мы дойдём дотуда, там передохнём и обогреемся. В бункере есть старые запасы антирадиационных медикаментов, срок годности, наверное, истёк, но они изготавливаются с большим запасом прочности, так что нам хватит для оказания всем медицинской помощи. Если кто упадёт – дотащим, это недалеко. Поставим всех на ноги и выйдем из города в чистую зону, где нет радиации. Там решим, что делать дальше. Это всё. Доведите информацию до людей, пока будем идти.

Группа продолжила движение, и спустя пару минут все были оповещены о старом бункере. Эта информация сильно обнадёжила людей, и колонна пошла заметно быстрее. Некоторые пары даже улыбались, хрипло переговариваясь друг с другом. Спустя десять минут пожарный и молодой техник выдохлись, и Порфирьев велел им передать находящихся без сознания активистам. В этот момент выяснилось, что обе женщины мертвы, их аккуратно уложили среди обломков, и скорость движения колонны увеличилась ещё сильнее.

Минут сорок удавалось идти без задержек, потом люди обессилили окончательно и стали падать прямо на ходу. Порфирьев распределил всех, кто уже не мог стоять на ногах, между активистами и людьми в скафандрах и приказал тащить их на себе. Антону досталась какая-то женщина, её взвалили ему на плечи, и он едва переставлял гудящие от перенапряжения ноги. Сам Порфирьев тоже нёс на себе кого-то, и даже ухитрялся искать путь сквозь пылевой мрак прямо с телом на плечах, но это не помогло. Антон едва не упал от измождения, протащив на себе бездыханное тело метров триста, и в эту секунду кто-то из идущих впереди людей покачнулся. У опирающегося на обломок какой-то железки человека подкосились ноги, и он рухнул словно подкошенный прямо перед Овечкиным. Антон споткнулся о него и упал сверху, роняя тело. Связанные проводом люди остановились, и Антон вызвал Порфирьева. Тот не услышал, был слишком далеко, но услышал пожарный, который и продублировал вызов. Пока амбал с телом на плечах добирался до образовавшейся сутолоки, вновь начался снег, и ударил штормовой ветер.

Свирепый поток каменного крошева врезался в людей, сшибая их с ног, и всё вокруг утонуло в сплошном океане из мчащихся сонмов пыли и грязного снега. Антон спрятал голову под телом женщины, которую тащил, и замер, вздрагивая под ударами мелких камней. Через десять минут всё стихло, но за это время Овечкина занесло почти тридцатисантиметровым слоем пыле-грязевого крошева, и выбраться удалось не сразу. Выкопавшись, он обнаружил, что женщина умерла. Антон попытался привести в чувство того, кто упал ему под ноги, но это ему не удалось. Ещё один человек лежал чуть дальше по ходу движения колонны и тоже не подавал признаков жизни. Самодельные гермошлемы, собранные из пластиковых пакетов, строительных касок, скотча и респираторов, давно потеряли то, что заменяло им лицевые щитки, и нашлемный фонарь высвечивал серые, словно грунт под ногами, лица, обезображенные кровавыми язвами и опухолями воспалённых слизистых оболочек. Овечкин тряс людей одного за другим, стремясь привести в чувство, но всё было тщетно.

– Пойдём, – в безбожно трещащем эфире зазвучал рык Порфирьева. – Тут живых нет.

Антон повернул голову и разглядел расплывчатый силуэт амбала, склонившийся над одним из тел. Здоровяк поднялся, растворяясь в пыльном сумраке, и Овечкин поспешил следом, не спуская глаз со светового пятна его фонаря. Порфирьев останавливался через каждые два-три метра, склоняясь над очередным полузасыпанным грязным снегом телом, возился несколько секунд и двигался дальше. Глядя на усеянный трупами путь, Антон почувствовал, как его начинает бить нервная дрожь, и где-то в глубинах сознания ядовитой каплей саднит усиливающаяся с каждым найденным телом жуткая мысль.

– Кто-нибудь выжил? – выдавил из себя Овечкин, замечая впереди световые пятна нашлемных фонарей. – Из тех, у кого не было скафандров?

– Те, кто получил антирад, – негромкий рык Порфирьева тонул в шипении помех.

– И всё?.. – Антон растерянно смотрел на Давида, осматривающего потрясённым взглядом вереницу мёртвых тел, теряющуюся в сумрачном океане пыли. – Петрович ещё жив!

– Ему я тоже дал антирад. Препарат был просроченный, я не стал сообщать об этом всем.

– Но… – сын в ужасе посмотрел на отца, и Овечкин поспешил опустить глаза. – Почему остальные… то есть… в смысле… почему они… умерли все… сразу…

– В городе запредельная радиация, – Порфирьев проверил последнего из мертвецов и выпрямился. – Их самодельная защита лишь отсрочила неизбежное. Люди продержались, сколько смогли.

– Они… – Антон судорожно сглотнул, – умерли из-за меня?

– Если бы мы добрались до подземного города, то так бы и было, – ответил здоровяк, сверяясь с картой на своем лицевом щитке. – Все, кто умер, не дойдя до города, или уже внутри, были бы на твоей совести. Но подземный город оказался уничтожен, спастись им было негде, и один час уже ничего не изменит. За это время мы бы не вышли за пределы Москвы так далеко, где радиации нет. Так что ты оказался ни при чём.

– Они могли бы дойти до заброшенного бункера… – потрясённо прошептал Овечкин, невольно опускаясь на обнаружившийся рядом обломок оплавленной кирпичной кладки. – Нам осталось чуть-чуть… Двадцать человек… Они могли успеть, если бы не я …

– Нет никакого заброшенного бункера. – Порфирьев закончил работать с картой. – Саня, Володя! Привязываемся! Пойдём впереди, как раньше. Петрович! Следи, чтобы остальные держали дистанцию! Овечкин – замыкающий! Если начнете отставать, сразу выходи в эфир! Держать впереди идущих в поле зрения постоянно!

– Как это, нет никакого бункера?! – ошеломлённо переспросил Антон.

– Вот так, – ответил амбал. – Я его выдумал.

– Но зачем?!

– Чтобы люди не теряли надежду перед смертью и могли уйти спокойно, без страха и паники, – рык Порфирьева зазвучал громче: – Всё! Выдвигаемся! У нас мало времени!

Он растворился в сумрачной пылевой взвеси, и спустя несколько секунд группа двинулась вперёд. Антон пробирался через обломки, бросая взгляды на смутно виднеющиеся впереди силуэты жены и сына, считал истекающие минуты и ежесекундно бросал взгляд на счётчик Гейгера. Три девятки, застывшие на индикаторе с момента выхода со станции метро, не изменялись ни разу, заброшенный бункер оказался мифом, время действия антирада стремительно истекало. Кто-то из активистов, кажется, бывший спортсмен, взял Давида на руки, и Овечкин похолодел.

– Давид! – он рванулся вперёд, стремясь догнать основную группу: – Что с ним?!!

– Я устал, – хмуро признался сын, держась за плечи активиста. – Идти трудно. Ноги болят!

– Я понесу его несколько минут, – успокоил Антона активист. – Пусть отдохнёт немного.

– Овечкин, что у вас там? – зашипел помехами голос Порфирьева. – Почему отстаёте?

– Давид выбился из сил, его несут на руках! – объяснил Антон. – Надо сбавить скорость! Сколько у нас осталось времени до окончания действия антирада?

– До гарантированного – четыре минуты, – ответил амбал. – Останавливаемся! Все – ко мне!

Группа собралась возле Порфирьева, и он извлёк из своего снаряжения маленькую плоскую коробочку с литерной маркировкой. Здоровяк щёлкнул фиксатором, и Овечкин увидел капсулы с антирадом, уложенные в мягкие гнёзда амортизирующего материала.

– Каждому по одной! Съесть прямо сейчас! – приказал Порфирьев. – Делать, как в прошлый раз: капсулу разгрызть, жидкость проглотить, капсулу тщательно разжевать и тоже проглотить!

– Почему ты не сказал, что у тебя есть ещё антирад? – Антон торопливо пересчитал капсулы. – Двенадцать штук! Можно было бы спасти ещё двенадцать человек!

Порфирьев аккуратно закрыл коробочку и внезапным ударом вогнал кулачище Овечкину в печень. Антона отбросило назад на шаг, он схватился за вспыхнувший болью бок и просипел:

– За что?! – В следующую секунду печень словно взорвалась жесточайшими мучениями, и он рухнул на покрытые грязным снегом обломки, корчась от нестерпимой боли.

– За тупость, – лаконично ответил Порфирьев и вновь открыл коробку с антирадом: – Берите!

– Ты знал, что подземный город под Раменками уничтожен? – Петрович протянул руку, взял одну капсулу и отправил её в рот.

– Догадывался, – амбал быстро раздавал капсулы всем остальным. – Когда мы нашли Центр Управления Национальной Обороной в виде группы уходящих под землю кратеров, стало ясно, что Раменки могут не перехватить всех вражеских ударов. Антирад действует семь с половиной часов гарантированно, дальше зависит от индивидуальных особенностей организма. У меня сопротивляемость держится семь пятьдесят две. Сколько у вас – не знаю, поэтому ешьте сейчас. Лучше не рисковать. За семь с половиной часов из Москвы не выйдешь, сразу было понятно, что возникнут препятствия, задержки, всё затянется. Поэтому я рассчитал всё, что имелось, и честно сказал, что у меня есть лишние десять доз. Овечкин! Хватит кривляться! Вставай и жри свой антирад! Не то умрёшь ещё, а у тебя дети!

Люди спешно разобрали капсулы и принялись просовывать их под респираторы и лицевые щитки скафандров. Дилара покосилась на тяжело дышащего Антона, с трудом поднимающегося с земли, и вытащила из коробки три капсулы.

– Дети смогут это… – её голос звучал почти спокойно, но в глазах царил страх, – перенести?

– Не знаю, – честно признался Порфирьев. – Может, не смогут. Но так хоть какие-то шансы есть, а без антирада они гарантированно погибнут. Без антирада мы все погибнем. Как только начнётся интоксикация, нас скрючит так, что живыми уже не очнёмся. При таком уровне радиации никто не выживет, – он кивнул в пыльный сумрак, в толще которого остались трупы двадцати человек. – Больше антирада нет. За семь с половиной часов мы должны выйти из Москвы и добраться до местности, где нет радиации. Передозировка антирада опасна для жизни, но, может быть, кому-нибудь из нас повезёт. Или найдём медицинскую помощь. Овечкин! Твоё время на исходе!

– Иду… – Антон, превозмогая боль, подошёл к Порфирьеву и забрал предпоследнюю капсулу. Он понизил голос до шёпота, чтобы не услышал Давид, и с обидой заявил: – Зачем ты так?! При детях!

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – судя по голосу, Порфирьеву было в высшей степени плевать.

Спорить с психованным мизантропом не имело смысла, действие антирада могло завершиться в любую секунду, и Антон не стал медлить. Он открыл лицевой щиток скафандра, индикаторная панель вспыхнула пиктограммой разгерметизации, и по спине невольно пробежал холодок страха. Овечкин торопливо сунул капсулу в рот, захлопнул гермошлем и поспешил убедиться, что после того как маленькая Амина съела препарат, маска респиратора плотно облегает лицо дочурки.

– Олег! – Давид сосредоточенно жевал антирад, игнорируя терпкую горечь. – А детские скафандры бывают? Как для меня? И для Амины?

– Не видел, – Порфирьев захлопнул коробку с оставшейся капсулой и убрал в подсумок, незаметный на сливающемся с окружающим сумраком снаряжении. – Но, может быть, где-нибудь и есть. Не бойся, Петрович хорошо вас укутал, в несколько слоёв. Не скафандр, конечно, но под антирадом продержитесь. Нам бы за город выбраться поскорее. Должно быть место, по которому не стреляли. У нас семь с половиной часов, чтобы его найти. Вперёд!

* * *

Час пути прошёл в полной тишине, прерываемой лишь короткими фразами переклички, которую Порфирьев устраивал каждые пять минут. Амбал убеждался, что все ещё на ногах, и эфир вновь замолкал. Люди сильно устали, Давида несли по очереди, но Порфирьев по-прежнему не позволял Овечкину двигаться рядом с семьёй.

– Хочешь идти с семьёй – отдавай скафандр кому-нибудь и иди, – заявил он в ответ на просьбу в эфире. – Пусть кто-то другой идёт в защите, тепле, со светом и с радиосвязью и следит за тем, чтоб никто не отстал и не потерялся.

Тут же на Антона набросилась Дилара, явившаяся к нему прямо с Аминой за спиной.

– Ещё раз ты его разозлишь, я выцарапаю тебе глаз, клянусь! – зашипела она на мужа. – Ты чего добиваешься?! Один раз нас уже чуть не выгнали из-за твоих кривляний! Мы без него не выживем! А он без нас запросто! Им без нас будет даже легче!

– Мы сейчас все в одной лодке, – угрюмо пробурчал Антон, на время отключая рацию. – Я инженер-механик, я ему нужен! Он сам сказал, что меня пустят в любое убежище! Иначе он не стал бы брать нас с собой!

– Да? – шепот Дилары стал язвительным. – Почему тогда тебя не пустили в то бомбоубежище? Если ты такой ценный?!

– Может, у них катастрофическое перенаселение и голод, – Овечкин старался не смотреть на идущую впереди жену, чтобы не злить её ещё сильней. – Или у них имелся такой специалист.

– А если у других он тоже будет? – немедленно подхватила Дилара. – Ты что, не понимаешь, что Порфирьев просто использует любые варианты, лишь бы выжить?! Ты видел, что он не стал есть свой антирад?! Он хочет использовать его только после того, как истекут его индивидуальные семь часов пятьдесят две минуты. Значит, в случае неудачи он проживёт дольше всех нас минут на сорок! За это время можно найти спасение! Он выживет, я знаю! Он всё для этого делает! И я тоже хочу выжить! И чтобы выжили мои дети! А чего хочешь ты?! Чего ты добьёшься своими тупыми придирками?! Какого шайтана ты там ляпнул?! Я вознесла хвалу Аллаху за то, что он не отдал кому-то там этот антирад, и препарат достался моим детям, а ты этим недоволен?!

– Он унизил меня на глазах у сына! – завёлся Антон, но сразу же съёжился, увидев, как семенящая полубоком Дилара замахивается на него рукой.

– Заткнись! – она не стала его бить и испуганно вгляделась в сторону головы их ставшей совсем небольшой колонны. – Кто-нибудь может услышать! – Жена секунду всматривалась в виднеющиеся в пыльном сумраке спины. – Ты сам его спровоцировал! А знаешь, что первым делом сказал Давид, когда все разошлись по местам? Он не заявил, что Порфирьев шайтан, а ты герой, нет! Он сказал, что если бы Порфирьев отдал этот антирад другим людям на станции метро, мы бы сейчас умерли! И спросил, почему его собственный отец желает нам смерти!

– Не может быть! – вскинулся Овечкин. – Он не мог такого сказать! Ты утрируешь!

– Давиду восемь лет, а не восемь месяцев! – воскликнула жена. – Он не аутист! Он всё понимает!

– Я должен с ним поговорить! – Антон рванулся вперёд, но Дилара немедленно его остановила.

– Что ты ему скажешь?! – она оглянулась на измотанную Амину, спящую беспокойным сном в заплечной переноске, и её шепот зазвучал ещё тише. – Что ляпнул чушь, не подумав? Потому что завидуешь Порфирьеву из-за того, что это он спасает всех, а не ты, и люди слушаются его, а не тебя?! Вот этого восьмилетний ребёнок точно не поймёт! Делай своё дело! Я сама ему всё объяснила!

Овечкин хотел возразить, но заметил, что пробирающиеся через бесконечную свалку обломков люди остановились, и к нему спешит один из активистов. Оказалось, что он пропустил перекличку в эфире из-за того, что выключил рацию, и Порфирьев, не дождавшись ответа, остановил группу. Дилара пришла в ужас и порывалась бежать к Порфирьеву, вымаливать прощение, но всё обошлось. Амбал лишь запретил выключать рацию, запретил разговоры не по делу, чтобы не сбивать дыхание, и велел продолжать движение. Вскоре вновь начался снегопад, видимость ухудшилась, и группа измотанных людей молча брела по бесконечной свалке обломков, упорно борясь за собственные жизни.

Вскоре грязный снегопад усилился, и смесь бурых, сизых и чёрных хлопьев вяло сыпалась с неба сплошным океаном. Дважды налетал сильный ветер, превращающий всё вокруг в одно большое месиво клубящейся снегогрязи, и группе приходилось останавливаться и дожидаться возвращения штиля, потому что при вытянутой вперед руке не было видно даже пальцев. Оба раза ветер бушевал недолго, и люди продолжали движение, но пробираться через бесконечную свалку обломков становилось всё труднее – грязный снегопад скрывал поверхность, и люди часто спотыкались.

Потом наступила ночь, и стало ещё хуже. Забитый пылевой взвесью полусумрак превратился в полный мрак, температура упала до минус десяти, грязный снегопад не прекращался, ветер приходил всё чаще. Не имевшие скафандров люди и дети замерзали, особенно страдала маленькая Амина, тихий плач которой рвал Антону нервы на части, но Порфирьев не позволял группе останавливаться. Овечкин даже рискнул поговорить с асоциальным психопатом, чтобы попросить о привале и обогреве, но тот отказал, едва услышав.

– Если не выйдем в безопасное место вовремя, умрём все, – заявил он, не останавливаясь. – Антирада больше нет. И без того непонятно, кто из нас выживет после передозировки. Идут радиоактивные осадки, фон продолжает расти, хотя я думал, что выше уже некуда… Пока найдём топливо под снегом, пока разведём огонь – это время может оказаться решающим. Надо идти вперёд, пока можем. Как только выйдем туда, где нет радиации, то обогреемся.

– А если Амина умрёт от холода раньше?! – вскинулся Антон. – На это тебе тоже плевать?!

– Оставайся и разводи костёр, – отмахнулся психопат. – Делай что хочешь. Мы идём дальше.

Овечкин попытался воззвать к человечности остальных, но никто не встал на его сторону. По глазам жены Антон видел, что ей безумно больно от страданий дочурки, но был не в силах предпринять что-либо. Он даже хотел подобрать что-нибудь подходящее для изготовления факела и держать его рядом с Аминой, чтобы ей стало хоть немного теплее, но был вынужден быстро признать своё поражение. В пыльной темноте, под слоем грязного снега, ему не удалось отыскать ничего, что могло вспыхнуть быстро, а обломки обугленных деревяшек и оплавленных пластиков не загорались от зажигалки. Слабенький аккумулятор зажигалки быстро разрядился, и спираль накаливания потускнела, свидетельствуя о потере температуры нагрева. Овечкин понял, что не знает, каким способом Порфирьев разжигал костёр, и от идеи с факелом пришлось отказаться.

Бесконечные мытарства по бескрайнему месиву обломков продолжались, и скорость движения людской вереницы падала вместе с истощающимися остатками их сил. В какой-то момент под ногами Порфирьева вновь осело нагромождение битого оплавленного кирпича, и он провалился по пояс, повисая на связующих канатах. Один из них не выдержал нагрузки и лопнул, из-за чего амбала чуть не сбросило куда-то внутрь образовавшегося провала, но второй канат выдержал. Молодой техник с пожарным попытались вытащить болтающегося на весу Порфирьева, но сильная усталость не позволила им сделать это. Вытянуть его удалось только вчетвером, и Овечкин тянул за сплетённый из проводов канат изо всех сил. В эту секунду он ясно осознал, что без Порфирьева не сможет спасти себя и семью. Он даже не понимает, в какую сторону держать курс в ночном мраке поглотившего всё вокруг океана пылевой взвеси. Порфирьева удалось вытащить из провала наполовину, затем тот ухватился за какой-то прочный обломок и выбрался сам.

– Полметра до торчащей арматуры не долетел, – устало пробурчал здоровяк, поднимаясь на ноги. – На ней нанизано чьё-то тело в химзащите. Кто-то прошёл здесь до нас сутки назад.

– Там неглубоко? – Петрович подавился тошнотой, но удержал приступ рвоты. – Туда можно спуститься? У него осталось что-нибудь полезное?

– Всё забрали, – ответил Порфирьев. – Я осветил труп фонарём, ничего не видно. Он не один шёл, кто-то спускался к нему сразу после падения. Я видел следы.

– Там можно укрыться и развести костёр? – Овечкин сделал шаг к плохо заметному провалу и остановился, не решаясь приблизиться к грозящему осыпаться месту. – Хотя бы на десять минут?

– Туда лучше не спускаться, – Порфирьев отошёл от провала на пару метров и принялся связывать оборвавшийся трос. – Я пока над трупом висел, сработал датчик предупреждения о химической опасности. Что-то там не так. Наверху такого не было. Думаю, отравляющее вещество находится на поверхности его химзащиты, а у нас семь человек в самодельных скафандрах. Надо уходить.

Измотанные люди продолжили движение, и под ногами вновь потянулась засыпанная грязным снегом свалка обломков. Идти становилось всё тяжелее, люди часто спотыкались, ноги соскальзывали с неровных поверхностей осколков размозжённых конструкций, кто-то не замечал торчащих из-под снега препятствий и налетал на них, словно слепой на уличную урну. Люди падали, Овечкин подавал сигнал в шипящий помехами эфир, группа останавливалась. Упавшим помогали подняться, ставили на ноги, и группа шла дальше. В завывающем порывами ветра пылевом мраке, кипящем чёрной снежной грязью, Антон так и не смог понять направление движения, и хаотичные данные компаса путали его ещё сильнее. Кроме перекличек, никто не произносил ни слова, и даже маленькая Амина ослабела настолько, что ей не хватало сил на плач.

– Стой! – сквозь трескотню помех прорычал Порфирьев. – Погасить фонари!

– Что случилось? – Антон вырубил фонарь и оказался в кромешной тьме. – Ты что-то видишь?

– Тепловизор даёт отметку, – прошипел эфир. – Похоже, впереди костёр. И что-то ещё…

Его голос смолк, и Овечкин на ощупь бросился в голову маленькой колонны, спотыкаясь о невидимые обломки.

– Скорее туда! – Он пробрался мимо Дилары с детьми и ободряюще прокричал семье: – Это могут быть спасатели! Надо подать им сигнал! – Антон добрался до пожарного с молодым техником, нашарил рукой идущий от одного из них трос и по нему дошёл до расплывающейся во мраке фигуры Порфирьева: – Где они?! Я ничего не вижу… Надо выстрелить в воздух!

– Подожди, – осадил его Порфирьев. – Подозрительно как-то… Отметка костра чёткая и крупная, но поодаль есть что-то ещё… то ли помехи на тепловизоре, то ли несколько человек рассыпались в темноте. Похоже на засаду с приманкой. Останьтесь здесь, я обойду и посмотрю поближе…

– Какая засада?! – воскликнул Антон. – О чём ты говоришь?! Мы в Москве! Здесь все свои! – Он повысил голос, убеждаясь, что Давид его слышит: – Если боишься, я сам пойду! Говори, куда идти!

– Туда, – Порфирьев указал рукой направление. Овечкин устремился в указанную сторону, но амбал схватил его за локоть, удерживая на месте: – Возьми фальшфейер! Через пять метров отвинтишь крышку, он загорится. Если это засада, то лучше не приближаться туда тайно.

– Отпусти! – Антон вырвался и выхватил у амбала фальшфейер. – Какая, к чёрту, засада, ты совсем уже спятил! – Он сорвал с фальшфейера защитный колпачок, и оттуда хлынул фонтанчик дымного красного огня. Антон задрал его вверх, врубил фонарь и побежал, спотыкаясь на бугристой россыпи грязных обломков: – Эй!!! Помогите!!! Эй!!! Вы слышите меня?!!

– Всем лечь! – Овечкин услышал позади приглушённый возглас Порфирьева и прибавил шаг.

– Эй!!! – Антон размахивал фальшфейером. – Кто-нибудь!!! Помогите!!!

Где-то впереди, метрах в ста или около того, пыльная темнота озарилась вспышками выстрелов, и на Овечкина обрушился град пуль. Что-то выбило у него из руки фальшфейер, и тот, кувыркаясь, отлетел в сторону. Антон не успел даже вскрикнуть, как что-то ударило его в грудь, вызывая острую боль в лёгких, и в ту же секунду второй удар обрушился на лоб, вызывая сильную боль в голове, резь в глазах и потерю картинки. Овечкин со сдавленным криком сжался, осел на колени и зажмурился, инстинктивно закрываясь от летящих навстречу пуль.

– Падай! Овечкин! Падай! – зарычал в головных телефонах Порфирьев. – Не шевелись! Если они тебя видят, пусть считают убитым! Всем замереть и не двигаться! Не кричать и в эфир не выходить!

Скрючившийся в позе эмбриона Антон, суча ногами, забился за какой-то расколотый бетонный обломок и застыл, вздрагивая от звука множества бьющих рядом ударов. Обстрел длился около минуты, затем прекратился, и всё стихло, погружаясь в пыльный мрак. Фонарь не работал, кругом повисла тишина, и Овечкин понял, что всё ещё жив. Боль в груди и рёбрах прошла, дыхание восстановилось, но из-за бешено колотящегося сердца и сковавшего тела страха он не сразу это осознал. Надо осмотреть себя, но вдруг его шевеление спровоцирует новый обстрел?! Антон решил не двигаться, пока его не позовут в эфире, но вдруг Порфирьева и остальных убили? Нужно проверить жену и детей, но рации у них нет, а без освещения он может проползти мимо! Не зная, как поступить, Овечкин не двигался с места, пытаясь выглядеть убитым, но вскоре в горле начало першить, и он закашлялся. Минут пятнадцать он пролежал на месте, борясь с постоянно подступающим к горлу кашлем, потом где-то неподалёку во тьме замаячил отсвет фонаря, и в шипящем эфире раздался рык Порфирьева:

– Всем включить фонари! Саня, Володя – поднимайте людей! Овечкин! Выползай!

Позади Антона вспыхнули мутные пятна нашлемных фонарей, и он, откашливаясь, попытался выбраться из-за своего укрытия. Появление расплывчатого силуэта рядом с собой он не заметил, лишь почувствовал, как ему помогают подняться на ноги, и невольно зажмурился от внезапно ударившего в лицо источника света.

– Вроде цел, – голос, звучащий на фоне сильных помех, был незнакомым. – Фонарь на шлеме разбило пулей. Голову не зацепило, гермошлем не разбился, тепловизор не показывает кровотечения. Повезло.

– У него блок фильтров пробит, – ответил незнакомцу Порфирьев. – Пуля застряла внутри. Овечкин, почему кашляешь? В горле першит? Словно пыли наглотался?

– Д… – Антон вновь закашлялся. – Да… И голова кружится.

– Контузило от удара по фонарю, – определил Порфирьев. – Пройдёт. Нужно проверить, что у него с блоком фильтрации. Хотя бы фильтр заменить.

– Нет у нас таких фильтров, это гражданский комплект, – бьющий в глаза источник света сместился ему на грудь, и щурящийся Антон увидел пулевое отверстие, из которого лениво высыпалась какая-то мелкая чёрная субстанция, не то порошок, не то труха. – У нас вообще ни хрена нет, даже для себя! Собирай своих и возвращаемся! Быстро! С ним будем в палатке разбираться!

Луч света заспешил в другую сторону, и Овечкин разглядел солдата, облачённого в штурмовой комплект. Исцарапанные механические пневмоусилители конечностей и помятый в нескольких местах экзокорсет были надеты поверх армейского скафандра радиационной защиты, покрытого разводами грязи и копоти. Вооружённый боец старался светить под ноги, не направляя фонарь слишком далеко, его настороженный взгляд, наоборот, всматривался в утопающий в ночном мраке океан пылевой взвеси. Получив от Порфирьева короткий сигнал, солдат поспешил туда, откуда в Овечкина летели пули, и все заторопились следом.

Метров через семьдесят группа вышла к костру, сложенному из деревянных обломков внутри измятой железяки, в которой с трудом угадывался кузов от самосвала, но солдат, не останавливаясь, провёл всех мимо. Ещё дальше, метрах в тридцати от костра, обнаружилось несколько наскоро вырытых среди обломков углублений, в трёх из которых засели такие же вооружённые бойцы. В паре десятков шагов за их позициями из пыльного мрака выплыла здоровенная гора железобетонных обломков, между которых было отрыто что-то вроде тупика, внутри которого Овечкин заметил большую прорезиненную палатку армейской расцветки. Толстые стены палатки не пропускали свет, однако внутри стояла маленькая переносная печь с гибким дымоходом, выведенным куда-то вглубь развалин, чтобы рассеивать дым, и было достаточно тепло. В палатке лежали ещё четверо военных, двое в штурмовых комплектах, двое без таковых, все в армейских антирадиационных скафандрах. Последние оказались старшими офицерами, были больны и выглядели плохо.

Пока Овечкин и остальные размещались вокруг печи, Петрович принялся хлопотать над его пробитым блоком фильтрования воздуха, и Порфирьев вступил в разговор с офицерами. Насколько Антон понял, военные приняли их за врагов и открыли огонь. Пока они обстреливали Овечкина, Порфирьев обошёл их с тыла, обнаружил палатку и объяснил, что огонь ведётся по своим. Ну или как-то так. Судя по ведущемуся разговору, военные были из подземного города под Раменками, и отогревающиеся люди прислушивались к вялому голосу одного из офицеров.

– ПВО удавалось нас прикрывать часов двадцать или около того, – офицер был облачён в противогаз с панорамным шлемом, из-за чего слышно его было глухо, и приходилось напрягать слух. – Потом ПВО перестало существовать, и нас накрыло. Половина города была уничтожена сразу, другая попыталась загерметизироваться, но на следующие сутки по нам нанесли ещё один массированный удар. Размололи почти всё, город фактически сложился. Ещё через несколько часов прилетели боеголовки с отравляющими веществами, и всё, что не засыпало и не расплавилось, затянуло химией, поджигающей всё на своём пути вплоть до бетона и металлов, и какой-то дрянью, разъедающей лёгкие и скафандры предыдущего поколения.

– Химическое оружие вроде уничтожили ещё в двадцать первом веке? – нахмурился Порфирьев.

– Мы уничтожили, – подтвердил офицер, зло скривившись. – Согласно чёртовым Конвенциям, под контролем наблюдателей со стороны наших всевозможных сраных партнёров. А они, видимо, оставили себе про запасец кое-что. Или создали новое, теперь уже похрен. Короче, все, кто уцелел, попытались выбраться на поверхность, пока не поздно. Сотни три выживших, всего пять или шесть групп, уцелевших в разных частях подземного города. Но оказалось, что штатных выходов больше не существует, и выползти можно только одним способом – через проломы от ядерных взрывов. Мы нацепили на себя всё, что можно, приняли антирад, послали вперед спасательную технику, чтобы облегчить выход… – Он слабо махнул рукой: – Почти все погибли во время подъёма от радиации или падений. У меня до верха доползли только те, кто имел альпинистскую подготовку и штурмовой комплект поверх антирадиационного скафандра и натянутой на него ради большей надёжности химзащиты. Которую потом пришлось выбросить, эта химическая гадость въелась в неё и начала медленно разъедать снаряжение. Всего восемнадцать человек, почти шесть часов вылезали. Из остальных на поверхность не поднялся никто. Противник высадил боевых роботов, которые проникли в город через кратеры и перебили выживших во время подъема.

– Боевых роботов? – Порфирьев недоуменно сдвинул брови. – Я о таком не слышал.

– Я тоже, – офицер вновь скривился. – Нет таких технологий. В смысле, все были в этом уверены. Но, выходит, у них есть. Перед тем как начать подъём, ближайшая к нам группа сообщила, что видит среди подземных развалин каких-то плохо заметных человекообразных существ крупного размера с лазерными элементами вместо глаз, видимо, системы обнаружения и наведения. Противник не замечал соседей, и те приняли решение уничтожить его, воспользовавшись элементом внезапности. Больше на связь они не выходили.

– Странно как-то, – оценил Порфирьев. – Не было ни у кого таких технологий, и вдруг появились и роботы, и средства их доставки, да ещё так, что разведка без понятия. Ошибки быть не может? Задымление, пыль, помехи… Могли напутать.

– Сначала я тоже так подумал, – офицера скрутило в кашле, и несколько секунд он потратил на то, чтобы отдышаться. – Но мы столкнулись с ними здесь, на поверхности. Как вылезли, начали выходить из города, потеряли несколько человек из-за оползней и оседаний обломков. Действие антирада заканчивалось, я принял решение о передозировке, чтобы покинуть зону максимальной опасности. Но как только мы вышли за МКАД, столкнулись с этой красноглазой дрянью. С тех пор она нас отсюда не выпускает.

– Мы за МКАДом? – не удержался Антон. – Но где же она?! Вокруг не видно ничего похожего!

– А за чем, по-твоему, спрятана наша палатка? – ухмыльнулся офицер. – Что, не узнал?

– Ты же сказал, что за городом будут безопасные территории… – Овечкин перевёл на Порфирьева полный ужаса взгляд.

– Он тебе так сказал? – офицер издал хрипящий полуистеричный смех. – Значит, он такой же наивный крестьянин, как ты! Нет больше безопасных территорий! Нигде нет! Над планетой прошёл «грибной» дождичек! Ха-ха-ха-кх… – хрр… – Он опять зашёлся в кашле и, отдышавшись, закончил спокойным тоном: – Теперь так везде. Разница только в уровне радиационного фона. У нас он смертельный или почти смертельный, а у них только смертельный! – Офицер мстительно ощерился: – Территория у них поменьше! Так, как у нас, по захолустьям не расползёшься!

– Они застали нас врасплох? – хмуро уточнил Порфирьев.

– Не волнуйся, капитан! Тут все застали всех врасплох! – заверил его офицер. – Как только стало ясно, что ядерные ракеты из Шельфа поджарили наших союзников, все, кто только имел ядерные силы, объявили тревогу и полную боевую готовность. Мобильные ракетные комплексы покинули районы базирования до того, как спутники зафиксировали пуски первой волны! Пока всё это летело туда-сюда и пробивало системы противоракетной обороны, все средства, какие только можно, были рассредоточены вдали от населённых пунктов с той или иной степенью эффективности. Пока авиация осуществляла ядерные пуски и в процессе этого испарялась в воздухе в огне ядерных зенитных устройств, полмира приготовилось пострелять! В ход пошло всё, от баллистических ракет шахтного базирования и всякого хлама вроде старых крылатых ракет, до новейших гиперзвуковых систем, размещённых на подлодках, замаскированных поездах и мобильных комплексах! Пока мы не сожгли друг другу все спутники, я даже видел, как перехватываются первые волны и достигают целей вторые! Голливуд отдыхает! Как шарик не раскололся на куски – это загадка! Наверное, яйцеголовые теоретики как всегда ошиблись! Короче, эвакуировать население не успел никто, зато отстреляться успели все!

– Господин офицер, что случилось с правительством? – спросил Антон. – Где Президент?

– А хрен его знает! – нездорово прыснул тот. – Его эвакуировали в Раменки ещё до обмена ударами. Должны были вывезти в подземный город под Уральскими горами. Не знаю, как там всё прошло, но из Раменок его увезли. Остальные зажарились под землёй вместе с нами!

– Вы здесь уже трое суток? – поинтересовался Порфирьев. – Снаряжение удерживает радиацию?

– Ни хрена оно её не удерживает! – доселе молчавший второй офицер зло скривился, и тут же затрясся в сухом кашле. – Без антирада из палатки не выползешь. Пара часов – и ты труп. Поэтому мы пережидаем откат антирада здесь. По очереди. Но всё это хрень! Спецпалатка понижает ионизирующее излучение в пять раз, это последнее чудо научной мысли, изделие «База-2М». Она выполнена по принципу скафандра радиационной защиты, только в ней слоёв больше раз в десять, везде освинцованные нити и другая хренотня. Весит два центнера, вдвоём на пневмоусилителях волокли! Но защиты один хрен не хватает! Просто внутри палатки организм накапливает радиацию медленнее. Поэтому все мы сдохнем на недельку попозже!

– Неужели нигде не осталось безопасного места?.. – с плохо скрытым ужасом произнесла Дилара.

– Почему же нигде! Осталось! – первый офицер злорадно ощерился. – В Африке, в Австралии, в Антарктиде! Туда не стреляли! Правда, через месячишко-другой ураганы раздуют всё это радиоактивное дерьмо равномерно по всей планете, и безопасно не будет нигде, но это потом!

– А поближе ничего нет? – хмуро уточнил Порфирьев.

– Поближе? – полубезумный-полуиронический оскал сполз с лица старшего офицера. – Поближе у нас есть только два варианта: быстрая смерть и медленная смерть. Вся Московская область – один бесконечный эпицентр, даже тут, на окраинах, фон заоблачный. За городом будет поменьше раз в десять, но это всё равно смерть. Либо от облучения, либо от передозировки антирада, смотря что наступит раньше. Ты до сих пор не понял, капитан?! Мир сгорел в термоядерном огне! На планете начинается радиоактивная ядерная зима, хрен знает, на сколько лет! Те, кому не повезло умереть быстро, подохнут медленно, в мучениях.

– Но как же подземные убежища? – пораженно воскликнул Овечкин. – Противоатомные бункеры!

– Их раздолбали в первую очередь, – вяло ответил второй офицер. – Мы им, а они нам. Тупое стадо баранов, именуемое гражданами, ради пары лайков выкладывало в сеть что угодно, в том числе и данные по местонахождению секретных объектов, полученные случайно или от каких-нибудь друзей, или родственников, имевших к ним отношение… короче, от таких же тупорылых скотов! Все серьёзные объекты вычислялись и брались на мушку сразу же! Радует только то, что за бугром демократией и свободой слова всё было загажено в сто раз сильнее, и у нас об их секретных объектах имелось информации ещё больше! Хрен кто уцелел, гарантирую!

– Я хотел добраться до «Подземстроя», – произнёс Порфирьев. – «Подземстрой-1» под Новгородом, это полностью гражданский объект, его показывали всем подряд, мол, крутой отель, только под землёй, на безопасной глубине и так далее. По нему могли не бить.

– Стандартными зарядами били везде, – первый офицер болезненно зажмурился и потерся затылком о брезент своего ложа. – Нельзя оставлять необстрелянным ни одного клочка территории, после объявления полной боевой готовности мобильные пусковые установки могут быть где угодно. Так что так, как вокруг, теперь везде, что у нас, что за океаном… Но спецбоеприпасами для долбёжки объектов глубокого заложения по первому «Подземстрою» могли и не ударить. Мы пришли к такому же выводу. Но пока выйти из Москвы не удалось, куда бы мы ни пошли, везде натыкаемся на этих долбаных роботов. Они вооружены чем-то тяжёлым, автоматы и гранатомёты против них малоэффективны, другого оружия у нас нет. Противник ведёт непрерывный поиск, мы сталкиваемся с ним ежедневно. У меня из семнадцати человек осталось семеро. Нас до сих пор не нашли только благодаря ложным целям из костров. Мы расчистили место внутри завала, поставили антирадиационную палатку и разместили обманки вокруг. Противник часто проверяет костры, но нас пока не нашёл. Вам повезло, что вы не наткнулись на них, пока шли сюда.

– Они преодолели нашу систему шифрования? – уточнил Порфирьев. – Радиоканалы взломаны? Вы проводили сканирование эфира? На каких частотах они поддерживают связь? Если это роботы, то они должны обмениваться данными со спутниками.

– Нет больше спутников, – по нездоровому лицу офицера скользнула скептическая усмешка. – Мы сожгли их друг другу в первую очередь. Когда на МКС и Луне это увидели, то наложили в штаны так сильно, что вырубили связь и прикинулись космическим мусором, чтобы не получить проездной на тот свет! Но даже если кто-нибудь из них осмелеет до такой степени, что решится поинтересоваться здоровьем любимого дитятка, то его ждёт печаль! Уровень помех, наведённых ионизирующим излучением, и толщина пылевого слоя в атмосфере запредельны. Радиоволны не пробиваются через всё это дерьмо. В десяти метрах уже ни черта не слышно.

– Всё равно они должны обмениваться данными, – повторил Порфирьев. – Меж собой уж точно. Как-то же они понимают, кто из них где находится, какая территория обследована, какая нет и где искать противника. Иначе бы они не смогли вас блокировать. А если есть обмен данными, значит, его можно засечь.

– Канал наверняка защищён, – возразил офицер. – Нам нечем его взламывать. И спецов нет.

– Взлом не нужен, – Порфирьев скосил глаза куда-то вовнутрь своего шлема, видимо, на хронометр. – Достаточно отсканировать их канал связи. Кругом мощные помехи, поэтому возникновение активности на канале противника будет свидетельствовать о его приближении. Это даст возможность не быть застигнутыми врасплох. На каком расстоянии они засекают цель?

– Ты под антирадом? – вместо ответа спросил офицер. – Сколько ещё он будет действовать?

– Пять часов у всех, – ответил Порфирьев. – У меня на сорок минут дольше.

– Повышенная переносимость? – Офицер вновь осклабился. – Умрёшь последним, если роботы не пристрелят. Слушай сюда, капитан! У меня разведчиков нет. Серьёзного оборудования для сканирования тоже. И фотохромного снаряжения. У тебя есть. Вот и сходи на разведку. Может, выяснишь что-то полезное или найдёшь выход из этой ловушки. Если цель защищена от тепловизора, то видят они плохо, мы всегда замечали их раньше, чем они нас. Так что есть вполне реальный шанс, что тебя не заметят. Если выведешь нас отсюда, то подумаем, как добраться до «Подземстроя». Это почти пятьсот километров, пешком не дойдем даже с палаткой. Но есть идеи.

– Как они выглядят, – Порфирьев поднялся на ноги, – эти роботы?

– Поговори с лейтенантом, – второй офицер закрыл глаза. – Все, кто видел их близко, уже ничего не расскажут. Из тех, кто выжил, лейтенант видел их лучше всех. – Он повысил голос, выходя в эфир: – Лейтенант! Зайди в палатку!

– Всё, – Петрович что-то защёлкнул на груди Антона и отступил на шаг. – Большего без станка и инструмента я не сделаю. Фонарь голыми руками не починить, и лампочки тоже нету. Нужен новый фильтр, этот я залатал скотчем, насколько его хватит, не знаю. И доктору бы тебе показаться. Как бы не отравился порошком, который из пробитого фильтра высыпался.

– Не отравится, – успокоил его офицер, лениво косясь на заплатку из куска брезента, закрывающую пулевое отверстие в скафандре Овечкина. – Фильтр делался с учетом того, что его порошок может попасть в носоглотку. Биологически он не опасен. А вот радиоактивная пыль, которую он поглотил, совсем не безвредна. Так что с лёгкими у тебя могут начаться проблемы. Но медиков у нас нет, так что старайся дыхание не сбивать, чтобы не перегружать фильтр.

Офицер потерял к проблемам окружающих интерес и тоже закрыл глаза. Тяжёлый полог палатки захрустел липучками, и внутрь, пригибаясь, вошёл боец в штурмовом комплекте. Судя по голосу, это он вёл сюда их группу. Порфирьев подал ему какой-то знак, они отключили рации и заговорили напрямую, усаживаясь рядом. Антон прислушался, стараясь уловить тихий разговор. Амбал выяснял у лейтенанта подробности о противнике, тот рассказывал, и Овечкина вновь охватил страх.

– Я был от него в тридцати метрах, – объяснял лейтенант. – С такого расстояния его не разглядеть. Но в тот момент он двигался точно на свет ложной цели, и две огневые точки сообщили, что видят его отчетливо, могут пропустить мимо и атаковать с тыла. Я ни черта не видел, тепловизор его не берёт, ночник показывает сплошную пыль и на вдвое меньшем расстоянии. В общем, отдал приказ огневым точкам действовать по обстановке. Секунд через двадцать они открыли огонь, и робот ударил в ответ чем-то тяжёлым, понятия не имею чем. Наверное, термобарическими, потому что осветило всё, как днём, и его самого тоже. Пылища кругом стеной, так что увидеть можно было только силуэт. Робот имеет человеческие очертания, высота три метра, вес не меньше полтонны, в головной надстройке размещена пара лазерных элементов. Самих лучей не видно, наверняка они вне видимого диапазона, но глаза робота светятся кроваво-красным, их можно заметить, если они направлены в твою сторону.

Лейтенант криво усмехнулся.

– Так я их и заметил. Сразу после нас накрыло ударом. Может, нас спасла гора обломков, за которой я распределил людей… Может, робот бил не прицельно, а отработал на подавление… Короче, нас перемешало с бетонным хламом, и я потерял ещё одного. Двоих пришлось выкапывать, оба с контузиями, но уцелели, только экзокорсеты и усилители конечностей переломало. Теперь носим оставшиеся штурмовые комплекты по очереди, кто восстанавливается после антирада, отдаёт свой комплект другому. Это всё. От обеих огневых точек остались лишь обугленные камни и лужицы расплавленного металла. Робот ушёл.

– Он вышел из боя потому, что получил повреждения, или потому, что не смог засечь ваше точное местоположение? – задал вопрос Порфирьев.

– Сначала я думал, что из-за повреждений, – лейтенант покачал головой. – Мы попытались уйти, воспользовавшись возможностью, но прошли меньше полукилометра и натолкнулись на ещё одного. Пробовали обойти, сначала слева, потом справа. Но на пути всегда оказывался один из них. Думаю, их много, и выход из строя одного робота не остановил бы противника. Больше похоже на то, что они нас не заметили. Хладагент в экзокорсетах ещё держится, и тепловизоры нас не видят. Датчики металла бесполезны, это же город, среди обломков полно металла. Сплошная стена пыли затрудняет им обзор сильней, чем нам.

– Можешь показать на карте, где был бой? – Порфирьев завозился с интерфейсом своего комбинезона. – И где происходили другие контакты с противником?

– Бой был тут, – лейтенант коснулся небольшой панели управления где-то на внутренней стороне левой руки, просовывая палец между металлических направляющих усилителя руки. – Принимаешь?

– Принимаю, – ответил Порфирьев. – Точка получена.

– А видели мы их везде, – лейтенант не стал больше возиться с передачей данных. – Стоит отойти от ложных целей на полста метров в любую сторону, как впереди, в темноте, появляются красные глаза. Так что фонарь лучше не включать не только ради маскировки. В темноте робота можно обнаружить раньше.

– Понятно, – изрёк Порфирьев. – Спасибо за помощь. Есть что-нибудь ещё?

– Да, – кивнул лейтенант. – Противнику может оказывать помощь один из наших, в смысле бывший. Собственно, вы потому и попали под раздачу, засада приняла вас за него.

– У вас был предатель? – уточнил амбал. – Его взяли в плен или сам сдался?

– Там всё как-то странно произошло, – в голосе лейтенанта мелькнула неуверенность. – Мы его толком не знали, он из ФСО, чей-то телохранитель. Выходил из Раменок в составе нашей группы. Выживших, кто к нам присоединился, было вдвое больше, чем своих, и почти всех я до этого не видел. Его тоже. Высокий, глаза светлые, вот и всё, остальное в гермошлеме не видно, да я его особо и не разглядывал. Он в головном дозоре шёл, когда мы в первый раз с роботами столкнулись. Тогда ураган налетел, камни величиной с гравий потоками несло, все забились кто куда и залегли. Когда всё стихло, его на месте не оказалось, а боец, который шёл с ним в паре, ничего не видел. Попробовали искать, разбились на группы. Через полчаса группы вернулись, одна из них доложила, что видела в свете пожара на другой стороне кратера две фигуры: его и робота. Шли рядом, судя по движениям, разговаривали, руки у него были свободны и оружие на месте. Но штурмового комплекта уже не было. Поисковики пробовали привлечь их внимание выстрелами, но те зашли в тень и пропали из вида. Это всё.

– Действительно, странно, – задумчиво согласился Порфирьев, поднимаясь. – Ладно, пора идти, время дорого!

Он покинул палатку, лейтенант вышел следом, и потрясённый Антон несколько секунд обдумывал услышанное. Роботы-убийцы! Это была не галлюцинация! Он видел такого робота! И Давид его тоже видел! Хорошо, что робот их не заметил… Но что тогда видела та визгливая брюнетка на станции метро?! Там каждый метр платформы был занят лежащими людьми, не заметить никого робот просто не мог! Но он никого не убил, и вообще, его так и не нашли. Может, у брюнетки всё-таки была галлюцинация? Да и как робот мог проникнуть на станцию, не открывая гермоворот? Все тоннели расплющило и засыпало, Антон осматривал их лично, когда следил за Порфирьевым. Кстати, Порфирьев ничего не сказал о том случае с брюнеткой и её ложной тревогой, а ведь это он два часа подряд искал монстра по всей станции. Конечно, может, амбал не стал об этом говорить потому, что не поверил той брюнетке и считал её рассказ бредом. Пожалуй, пока Антону тоже лучше помалкивать. Но что-то во всём этом не так, он это чувствует…

* * *

Порфирьев вернулся через полтора часа. Всё это время группа просидела в палатке, отогреваясь у походной печки, и никто не произнёс ни слова, только маленькая Амина жаловалась на голод и боль в пустом животике. Кто-то из военных выдал людям по маленькой банке армейских консервов и показал, как пользоваться отхожим местом, обнаружившимся в дальнем углу палатки, отгороженном встроенной в конструкцию ширмой. Военный с кривой ухмылкой посоветовал не выходить наружу ради отправления естественных надобностей, если кому-то ещё дороги собственные половые органы, и велел Антону после всех вынести резервуар с отходами на улицу, опорожнить и установить обратно. Овечкин подчинился, справедливо рассудив, что с военными лучше отношения не портить, так как с ними шансы выжить намного больше, нежели с психованным нациком, убивающим людей направо и налево. Антон обдумывал, стоит ли рассказать офицерам об убийстве Порфирьевым шестерых гражданских людей, но оба офицера всё это время провели в болезненном сне, и будить их он не решился. Кто знает, как они отреагируют на его информацию? В конце концов, они же военные, значит, в какой-то мере все заодно… В интернете много говорилось о круговой поруке в спецслужбах. Потом в палатку вошли Порфирьев с лейтенантом, и стало не до этого.

– Я пробил направление на область, – сообщил Порфирьев старшему офицеру. – Общая высота поля обломков в километре отсюда понижается приблизительно до метрового уровня. Ещё через два километра начинают попадаться участки незахламленной местности. Всё оплавлено, земля выжжена, обугленные обломки деревьев частично выкорчеваны, много расплющенного хлама, но идти легче, и видимость лучше. Радиационный фон значительно ниже, приборы показали уровень заражения в семьсот рад, но ветра раздувают накрывшее город пылевое облако, и фон медленно возрастает. Надо уходить сейчас, пока там не стало, как здесь.

– Что с роботами противника? – прервал его старший офицер.

– Я никого не видел, – ответил Порфирьев. – Пробовал сканировать эфир, мощные помехи, больше ничего. Следов тоже нет, на улице идёт густой снег. Это нам на руку, скроет наши следы.

– Сворачиваем базу! – офицер подскочил, и его коллега принялся с трудом подниматься на ноги.

– Без антирада наружу нельзя, – вялым голосом напомнил он своему начальнику. – Нам ещё двенадцать часов восстанавливаться до следующего приёма. Здоровья может не хватить, если принять его прямо сейчас.

– Мёртвым здоровье не требуется! – хрипло ответил тот. – Роботы блокировали нас со всех сторон, рано или поздно найдут. Если сможем выйти из кольца, у нас появится шанс.

– У нас три с половиной часа осталось, – подала голос Дилара, баюкая дочурку. – У нас передозировка, нам больше нельзя принимать антирад! Дети могут не выдержать!

– У детей тоже передозировка? – Старший офицер посмотрел на Дилару странным взглядом, мельком покосился на Антона и остальных гражданских и добавил: – Вылетело из головы… – Он обернулся к Порфирьеву: – Капитан, выведи нас за три часа как можно дальше. База разворачивается за двадцать минут, так что успеем. Но потом придётся сутки сидеть в палатке, пока не пропадёт интоксикация, нести охранение будет некому, все набьются в палатку, хоть голыми руками бери! Найди место для базы!

Военные свернули спецпалатку минут за десять. Два бойца в экзокорсетах подхватили усилителями конечностей здоровенный ящик с упакованной «Базой», остальные рассредоточились согласно приказам Порфирьева. Частоты военных гражданским скафандрам были недоступны, и старший офицер, оказавшийся генерал-майором, велел всем временно перейти на аварийные частоты МЧС.

– В случае контакта с противником гражданским лицам залечь за ближайшим укрытием и не двигаться, – хрипло звучал в шипящим эфире его больной голос. – Сохранять радиомолчание и ждать особых указаний! Остальному отряду вести боевой радиообмен на семнадцатом канале! Основная частота предположительно дискредитирована предателем, пользоваться ей запрещается! Капитан! Командуй!

– Лейтенант, двоих бойцов в головной дозор, двоих в тыльный! – зарычал Порфирьев. – Дистанция до ядра группы – десять метров. Остальные – в ядро группы. Боковое охранение выставлять не будем, людей нет, а гражданские сделают только хуже. Следи, чтобы гражданские не отставали и не растягивались, и не ломали построение! В случае необходимости бей Овечкина больно, он любит тупить и нарушать приказы. Освещение не включать! Идти по снежному следу! В эфир выходить только в экстренном случае! Головняку внимательно слушать условные сигналы!

Порфирьев ушёл вперед, быстро растворяясь в пыльном мраке, и вскоре отряд начал движение. Полчаса все брели сквозь грязный снегопад, и наконец-то оказавшийся рядом с семьёй Антон помогал жене вести детей. Дилара по-прежнему несла маленькую Амину в рюкзачной подвеске за спиной, и Овечкин шёл позади неё, чтобы подстраховать в случае падения на спину, и держал за руку Давида. Разговаривать военные запретили, чтобы роботы противника не обнаружили отряд по звуку голосов, если у них имеются чувствительные микрофоны, и пришлось подбадривать сына жестами.

– Ложись! – внезапно затрещал эфир голосом кого-то из бойцов головного дозора. – Контакт! Молчать и не двигаться!

Минут пять все лежали, замерев и не шевелясь, словно сами являлись обломками. Потом маленькая Амина захныкала, жалуясь на холод и тошноту. Дилара шёпотом успокаивала дочурку, но та плакала всё громче. Жена в ужасе уговаривала её замолчать, убеждая то ласково, то сердито, но страдающий ребёнок продолжал плакать. Неожиданно из заснеженного пылевого мрака выполз лейтенант и зажал Амине рот, одновременно указывая Диларе куда-то во тьму. Возглас возмущения застыл у неё в горле, и жена расширившимися от ужаса зрачками смотрела на кроваво-красный отблеск пары глаз, плывущих в десятке метров справа на высоте трёх метров. Самого робота видно не было, но Антон мгновенно узнал его систему наведения, которую тогда, на Фрунзенской набережной, он принял за красные глаза монстра. Робот бесшумно сместился шагов на двадцать, уходя в сторону города, и кроваво-красный парный отблеск исчез в ночной пыли. Отряд пролежал, не шелохнувшись, ещё десять минут, и маленькую Амину едва не засыпало грязным снегом.

– Продолжаем движение! – прорычал в эфире Порфирьев. – Держать темп!

Он повёл отряд настолько быстро, что Давид несколько раз споткнулся и быстро выбился из сил. Антон понёс его на руках, но сам едва не упал, спотыкаясь на плохо заметных под снегом обломках. Тогда он посадил сына на шею, шагать стало легче, но травмированный тазобедренный сустав начал болеть, усталость быстро взяла верх, и Овечкин выдохся. Один из мужчин-активистов заметил это и понёс Давида вместо него, но спустя километр тоже устал и отдал ребёнка второму. Потом из сил выбилась Дилара, и хромающий за ней Антон не успел подхватить споткнувшуюся жену. Дилара упала лицом вперед, изо всех сил пытаясь обезопасить дочурку, и ударилась каской о запорошенный грязью обломок кирпичной кладки. К счастью, каска приняла на себя основную силу удара, и жена не пострадала. Рюкзак с плачущей от страха Аминой Антон повесил на себя, Дилару поставили на ноги, и Порфирьев дал две минуты на отдых. После чего вновь погнал отряд сквозь грязно-снежную кутерьму в изматывающем темпе.

Пробираться по бесконечной свалке обломков, скользя по чёрному снегу и спотыкаясь о незаметные в темноте препятствия, было предельно тяжело. Грязный снегопад не прекращался, сильный ветер хлестал измождённых людей струями бурых снежинок, перемешанных с поднявшейся с поверхности пылевой грязью, и его порывы то били в лицо, затрудняя движение, то в спину, заставляя спотыкаться. Потом ветер мгновенно стихал, и в забитом помехами эфире звучал рык Порфирьева, заставляющего всех ускорить шаг. После полуночи температура упала ещё сильнее, термометр показал минус двенадцать, маленькая Амина страдала от холода, и её плач, не прекращаясь, глухо звучал из-под респиратора. Давид, которого по очереди несли активисты, замёрз без движения, и генерал-майор велел ему идти самостоятельно, чтобы хоть немного согреться. Генерал взял его за руку и вёл за собой, подбадривая рассказами о том, как наши ракетные войска уничтожали врагов, обрушивших на нас термоядерную геенну. От быстрого шага и постоянного преодоления мелких препятствий, Давид быстро выдохся, но терпел изо всех сил, и даже что-то уточнял у генерала задыхающимся голосом.

– Мы точно победили, товарищ генерал-майор? – Давид с шумом втягивал воздух, дыхание через респиратор тяжело давалось изможденному ребёнку. – От нас остались одни обломки…

– И ещё остались мы! А от них вообще ничего не осталось, – ободряюще хохотнул задыхающийся генерал. – И никого! На наши последние пуски уже никто не ответил. Последнее слово осталось за нами, так что мы победили, так и знай!

Столь длинная фраза окончательно сбила генералу дыхание, и он остановился, сгибаясь и тяжело дыша. Второй старший офицер перехватил руку Давида, увлекая ребёнка за собой, и генерал жестом остановил лейтенанта, бросающегося к нему:

– Сам пойду! Не отвлекайся! Тащите груз, без припасов мы все тут передохнем!

Навьюченный лейтенант продолжил движение, и генерал поплёлся следом, спотыкаясь на запорошенных обломках, под грязным снегом, чем-то напоминающих беспорядочный болотный кочкарник. Давид вцепился в руку своего провожатого, теряя равновесие, но удержался на ногах и с усталой хрипотой спросил:

– Товарищ генерал… – ребёнок пытался отдышаться на ходу. – А мы можем убить этих роботов? Мы же победили! Почему мы убегаем?

– Я полковник, – уточнил второй старший офицер. – Хрен с ними, с роботами… Тупые железки на аккумуляторах! Питание закончится – сами попадают. Жаль боеприпасы тратить. Сейчас покинем их район, и нет проблем. Потом, когда время будет, вернёмся и пустим их на запчасти. О\'кей, парень?

– О\'кей! – довольно просипел Давид, пытаясь шагать быстрей.

Больше продолжать разговор ни у кого не хватило сил, и оставшееся время предельно вымотанные люди шли в полной тишине. Время от времени выбившиеся из сил солдаты менялись местами с другими бойцами, передавая грузы прямо на ходу и исчезая в пыльном мраке. Сначала это никак не влияло на скорость отряда, но потом вымотались и они, и последние полчаса все едва ползли по замороженному океану обломков, нетвёрдо переставляя ноги. От запредельной усталости Овечкин уже не чувствовал ног, давно не понимал, где находится, и даже слабый плач Амины в рюкзачной подвеске за спиной слился с хрипом собственного дыхания и перестал различаться слухом. Антон брёл куда-то сквозь грязную ледяную тьму, уткнувшись невидящим взглядом в петляющую среди многочисленных препятствий цепочку свежих следов под ногами, мозг словно одеревенел, и курс держало не столько сознание, сколько инстинкт выживания.

– Осталось двадцать девять минут, – усталый рык Порфирьева в трещащем эфире зазвучал отчётливо, и Антон понял, что тот где-то рядом. – Надо разворачивать базу.

Овечкин поднял глаза, утыкаясь в спину идущих впереди солдат в экзокорсетах, и увидел, как они опускают на неровную поверхность ящик со спецпалаткой. Отряд остановился, и люди безвольно опустились на грязный снег, не в силах стоять на ногах.

– Сколько… – сбивчивое дыхание генерала едва слышалось среди шипения помех, – мы прошли?

– Тринадцать километров, – ответил Порфирьев, и его расплывчатый силуэт появился возле возящегося над лежащим генералом лейтенанта. – Гражданские сильно вымотаны, поэтому быстрее не получилось.

– Мы тоже… – сипло произнёс генерал, – не железные… Штурмовые комплекты только у шестерых… лейтенант… что с аккумуляторами?

– Часов на восемь хватит, – ответил лейтенант, – потом всё. Запасных больше нет, заряжать нечем.

– Ставьте палатку, и все внутрь, – приказал генерал. – Комплекты от питания отключить. Если от интоксикации не передохнем, будем разбираться, что делать дальше… Капитан, местность вокруг безопасная? Нам в палатке сутки сидеть безвылазно… роботы не найдут?

– Снегопад сильный, через час не будет видно ни следов, ни палатки, – ответил Порфирьев. – Слой обломков здесь тонкий, тут лесок был или парк, много обугленных древесных обломков, среди них есть чистое место, мы сейчас около него. Проследить за нами они не смогут, если только случайно не натолкнутся, но тут я ничего поделать не могу. – Он сделал паузу и неожиданно спросил, понижая голос: – Товарищ генерал, а это точно роботы противника?

– А чьи ещё? – Генерал, кряхтя, тяжело поднялся в сидячее положение и принялся стряхивать рукой снег с лицевого щитка скафандра. – У нас таких нет. Я даже не знаю, чьи они именно. Америкосовские или япошек, может, бундесверовские… у натовцев с робототехникой всегда было не одинаково. А почему ты спрашиваешь?

– Он вышел из темноты прямо на меня, – ещё тише произнёс Порфирьев. – Просто появился из ниоткуда в двух шагах. Посмотрел на меня сверху вниз и прошёл мимо. Я подал условный сигнал, отряд залёг, он прошёл вдоль вас и потерялся.

– Не засёк он тебя, – лейтенант помог генералу встать. – У тебя фотохромный комбинезон, я тебя с расстояния в два метра почти не различаю, а они видят хуже, чем мы. У них лазерное зрение, и сплошная пылевая завеса быстро рассеивает луч. Датчики сердцебиения при таком уровне ионизации бесполезны, защита против тепловизора у тебя есть. Поэтому он тебя не разглядел. Они атакуют всех, кого засекают, мы потеряли десятерых.

Мгновение Порфирьев молчал, задумавшись, потом кивнул во мрак грязного снегопада:

– Место под палатку в пяти метрах отсюда. Я покажу. Лучше продолжить радиомолчание.

Он шагнул в снежную кутерьму, за ним направились солдаты с грузом, и эфир затих. Базу развернули быстро, после чего все зашли в палатку и плотно закупорились изнутри. Порфирьев хотел поставить на подступах мины и сигнальные ловушки, но ничего этого у военных не оказалось, и вся надежда была на мрак, снегопад и плохую видимость. Порфирьев заявил, что у него есть ещё сорок минут, поэтому он выйдет наружу и замаскирует базу подручными средствами хотя бы как-нибудь, вокруг должен быть мусор, который можно применить в этих целях. Он покинул палатку, остальные занялись запуском фильтровентиляционной установки и развёртыванием прочей внутренней обстановки.

Пока разжигали походную печку и отапливали палатку, у маленькой Амины началась истерика. Дочурка заходилась в надрывном плаче, жалуясь на жуткую боль в пальцах рук и ног, и охваченная ужасом Дилара не знала, как облегчить её страдания. Медикаментов не было, врачей тоже, колоть четырёхлетнему ребёнку боевые армейские транквилизаторы никто не решился. Лейтенант сказал, что это нервные окончания отходят от сильного переохлаждения, всё пройдёт само, но не быстро. Амина продолжала разрываться от плача, потом у Давида началась интоксикация, и для Антона с Диларой начался сущий ад. Дочурка билась в истерике, сына скрутило в приступах рвоты, его температура подскочила до сорока, дыхание давалось с трудом, Давид тихо стонал, едва слышным голосом сообщая о сильной головной боли, и снова трясся в рвотных позывах. Потом интоксикация началась у активистов и Петровича, следом попадали на пол молодой техник с пожарным, корчась в мучениях, и приступ рвоты скрутил Дилару. Антон бросился к жене, моля солдат о помощи, но у военных один за другим тоже началась интоксикация. Полковник с генералом срывали с них шлемы, чтобы не забрызгало рвотными массами, и Овечкин видел вокруг лишь множество хрипящих людей, содрогающихся от тошноты или катающихся по полу от боли среди сорванных с голов противогазов, гермошлемов и респираторов.

Он метался между женой и детьми, пытаясь вытирать им лица и удержать бьющихся близких от соприкосновения с горячими стенами печки и столкновения с другими страдающими, но это помогало мало. Давид задыхался, Амина плакала не переставая, Дилара просила пить, но он не знал, где взять воду. Военных ломало от боли, полуживые старшие офицеры тряслись в кашле, отхаркиваясь кровью, всюду стояли надрывные стоны, кто-то хрипел, потеряв сознание, и Антон с ужасом увидел, как маленькую Амину начинает тошнить, а её глаза закатываются. Последнее, что он запомнил, была острая ломота в костях и тяжёлая головная боль, обрушившиеся на него внезапно. Ставшие ватными ноги безвольно подкосились, желудок пронзило резью и вывернуло наизнанку. Овечкин упал, содрогаясь от сухой рвоты, и понял, что его пылающие огнём лёгкие не могут сделать вдох. Он то судорожно хватал ртом воздух, то пытался стошнить что-то едкое, заполнившее внутренности, не желающее выталкиваться наружу, то вновь пытался сделать вдох. Перед застланными мутной пеленой глазами появился расплывчатый силуэт, и Овечкин понял, что в палатку вернулся Порфирьев.

– Олег… – надсадно прохрипел Антон, вспоминая подозрения жены. – Дай мне антидот…

– Нет никакого антидота, – Овечкин почувствовал, как чья-то рука укладывает ему на лоб что-то холодное. – Антирад разрушает клетки организма. Тут биорегенератор нужен. Терпи. Ты был в скафандре, должен выжить…

Голову вновь обожгло изнутри, легкие сковало судорогой, и Антон провалился в наполненное горячечным бредом беспамятство.

День шестой

Сложенный из обрывков упаковочного картона костёр быстро занялся пламенем, выхватывая из окружающего мрака замызганный пол станционной платформы, и стоящие вокруг люди потянули к огню озябшие руки. С десяток ближайших к костру людей выключили фонарики своих коммуникаторов, на заднем плане множество небольших световых лучей пришло в хаотичное движение.

– Загорелся! – констатировал кто-то из темноты. – Надо собрать больше костров! Одного на всех не хватит! Один костёр разожжём у входа в вагон с продуктами, чтобы никто не вошёл туда незамеченным!

– Картона надолго не хватит! – возразил ему другой активист. – Нужно топливо посерьёзнее!

– Разберём вагоны, там должен быть горючий материал! – предложил ещё один.

– Вытаскивайте мебель из служебных помещений, – заявил фельдшер. – Там всё из деревоплиты, гореть будет. Кто-нибудь, помогите вынести больных к костру! Самостоятельно им не выйти!

Ответом ему была тишина, никто не желал делить место у огня с кем-то ещё. Фельдшер тяжело вздохнул. Аккумуляторные ёмкости станции опустели под утро, раньше ожидаемого срока. После того как оба техника покинули станцию и ушли вместе с Порфирьевым, никто за режимом энергопотребления не следил, и все бросились заряжать свои коммуникаторы. Кто ради карт местности, кто ради фонарика, кто просто без объяснения причин… В результате две тысячи пользователей создали дополнительную нагрузку на последние остатки энергии, и к утру она иссякла. Через несколько часов на станции стало холодать, дети в вагонах требовали еды, и активисты решили развести костёр. Все понимали, что это вызовет задымление, которое приведёт к отравлению угарными газами, и на разведение огня решились не сразу, надеясь на штурм бомбоубежища.

Второе бомбоубежище найти так и не удалось, активисты несколько часов блуждали по окутанным пыльным мраком развалинам, потом у тех, кто был без скафандров, начались признаки радиоактивного поражения, и команда вернулась назад. На обратном пути оказалось, что без навигатора на незнакомой местности не умеет ориентироваться никто, а карта привязана приблизительно, с ошибкой в пять-десять метров. Из-за этого поисковая команда прошла мимо станции, не заметив норы в забитом пылью сумраке. Пока поняли, пока вернулись, пока нашли старый маршрут и вышли к норе, половина тех, кто не имел скафандров, умерли от радиации. Их тела оставили недалеко от норы, остальные вернулись живыми, но доза облучения оказалась настолько велика, что они умерли к полуночи.

Местные активисты изучили принесённые ими данные, наложив зафиксированные маршруты на карты, и пришли к выводу, что погибшая команда всё-таки побывала на месте второго бомбоубежища, но не смогла его найти. Потому что бомбоубежище погребено под пятиметровым слоем обломков, и в отличие от первого, вход туда никем не откапывался. Из чего был сделан вывод, что второе бомбоубежище либо погибло, либо похоронено заживо, и туда не добраться. Активисты надели освободившиеся скафандры и ушли к первому бомбоубежищу. Через два часа они вернулись с обнадёживающими новостями. Запершиеся в бомбоубежище подонки не желают впускать гибнущих людей, и все те, кто понадеялся на их помощь и пошёл туда без антирада и скафандров, уже умерли. Но те, кто был в скафандрах, сумели обнаружить вентиляционную шахту и засыпали её обломками и мусором намертво. Приток воздуха в бомбоубежище прекратился, это гарантированно, и теперь осталось лишь дождаться, когда подонки откроют ворота. Как только это произойдёт, активисты ворвутся в бомбоубежище и потребуют, чтобы всё население станции было немедленно переселено туда и обеспечено средствами защиты для передвижения.

Вернувшиеся активисты подчеркнули, что для успешного давления на подонков из бомбоубежища трёх человек может оказаться недостаточно, и потому они вчетвером должны присоединиться к ним. И им желательно иметь оружие. В служебных помещениях был объявлен обыск с целью обнаружения полицейских пистолетов и пистолетов-пулемётов, спрятанных Абдуллаевым неизвестно где. Всё было перевёрнуто с ног на голову, вытряхнуто и вывернуто наизнанку, но найти оружие так и не удалось. Кое-кто даже набросился на фельдшера с обвинениями в сговоре с ныне покойными полицейскими, и его едва не избили толпой. К счастью, среди активистов нашлись здравомыслящие люди, которые за него заступились. В общем, оружия не нашли, и четверо активистов в скафандрах отправились обратно к бомбоубежищу, обещая вернуться в скором времени и всех спасти.