Элизабет еще лежала в постели, когда Вики внесла завтрак. Поставив поднос рядом с кроватью, она внимательно взглянула на девушку: – Неважно себя чувствуешь?
– Ничего, выживу, – криво улыбнулась Элизабет. – Так или иначе, выживать приходится всем, верно? – Потянувшись, она взяла с подноса вазу с единственным цветком. – Как ты там говоришь насчет роз по утрам для «увядающих цветов»?
– Да это не про тебя, конечно. – Резкое лицо Вики смягчилось. – Я была выходная, только что услышала про мисс Сэмюэлс. Такая милая леди. Но скажи, что ей понадобилась в бане? Она мне сама как-то говорила – от одного взгляда на этот мавзолей у нее мурашки бегут. Еще сказала – баня напоминает ей могилу. Даже почувствовав себя плохо, все равно ни за что не зашла бы туда…
После ухода Вики Элизабет взяла расписание, лежавшее на подносе. Она не собиралась больше принимать процедур или заниматься спортом, но сейчас решила иначе. На десять у нее назначен массаж у Джины. Служащие обожают посплетничать. Только что Вики подтвердила ее собственную убежденность – Сэмми ни за что бы не вошла в римскую баню по своей воле. В тот раз Джина выложила ей о финансовых проблемах на Спа. Может, и сегодня что-то от нее узнает.
А раз она все равно собралась в зал, Элизабет решила прокрутить всю программу. После первого занятия она взбодрилась, но тяжело было смотреть на место в первом ряду, где вчера стояла Эльвира, усердно наклоняясь и прогибаясь; к концу занятия она пыхтела как паровоз, лицо у нее стало ярко-красным.
«Но я все-таки не отстала!» – гордо похвастала она Элизабет….
В коридоре Элизабет наткнулась на Черил. Та куталась в махровый халат. Ногти на ногах и руках ярко-сиреневые. Элизабет прошла бы мимо, но Черил схватила ее за руку:
– Элизабет, мне надо поговорить с тобой!
– О чем?
– Об анонимках. Больше не отыскалось? – Не ожидая ответа, она заторопилась. – Слушай! Если найдутся еще или если уже есть, пусть их проанализируют. Проверят на отпечатки пальцев, или что там еще можно. Пусть разыщут отправителя! Я их не посыпала! Ты поняла? Не писала и не посылала!
Элизабет смотрела ей вслед – та убегала по коридору. Как правильно сказал Скотт, голос у нее искренний. С другой стороны, если она уверена, что те две – единственные и больше в сумке не найдут, лучшей позиции не придумать. Талантливая ли актриса Черил?
В десять часов Элизабет лежала на массажном столе. В комнату вошла Джина:
– У нас такой переполох!
– Еще бы!
Джина прикрыла волосы Элизабет пластиковой шапочкой.
– А как же! Сначала мисс Сэмюэлс, теперь миссис Михан. Безумие какое-то! – И принялась с кремом массировать шею Элизабет.
– Опять ты вся напряженная. Испереживалась, конечно. Я знаю, ты была близкой приятельницей мисс Сэмми.
Лучше бы не говорить про Сэмми.
– Да, – кое-как промямлила Элизабет. – Джина, а миссис Михан ты делала массаж?
– Конечно. По понедельникам и вторникам. Такая чудачка. Что с ней стряслось, выяснилось?
– Пока нет. Проверяют ее медицинскую карту.
– Я-то считала, что она крепкая, как доллар. Толстоватая, но хороший цвет лица, здоровое сердце, нормальное дыхание. Уколов она, конечно, боялась, но от этого же не случается сердечных приступов!
Плечам стало больно, когда пальцы Джины добрались до напряженных мышц. Джина грустно усмехнулась.
– В Спа всем до единого было известно о коллагеновых инъекциях в кабинете «С». Одна из наших девушек подслушала, как миссис Михан интересовалась у Черил Мэннинг, колола ли та коллаген. Представляешь?
– Да уж… Джина, ты как-то говорила, что Спа совсем не тот с тех пор, как умерла Лейла. Я знаю, она приманивала любителей знаменитостей, но барон все-таки и сам каждый год привлекал новых гостей.
– Забавно, – Джина добавила крема на руки, – но пару лет назад все затормозилось. Никто ничего не понимает. Разъезжает барон по-прежнему часто. Правда, катается в основном в Нью-Йорк. Помнишь, он организовал благотворительные балы в десятках крупных городов, лично выписывал недельное приглашение на Сайприс Спа выигравшему, и после его хвалебной речи о достоинствах Спа к счастливчику победителю присоединялись трое-четверо его друзей, тоже жаждавших вкусить удовольствия – в качестве платных гостей, разумеется.
– И почему так случилось?
– У барона что-то на уме, – понизила голос Джина. – А что – никто раскусить не может, по-моему, даже Мин. Решила ездить с ним вместе. Очень тревожится, что его Королевское Высочество, или как там он себя величает, завел в Нью-Йорке интрижку…
Интрижку? Элизабет задумалась, пока Джина разминала ей мышцы. Может, не интрижку, а пьесу под названием «Карусель»? А если так, может, Мин разгадала правду давным-давно?
3
Из зала Тед ушел в одиннадцать. После двух часов на тренажерах и в бассейне у него был массаж, а потом он понежился в джакузи на открытом воздухе. Припекало солнце, ветра не было, черным облачком прошелестела над головой стайка бакланов. Официанты накрывали столы в патио, бледно-зеленые с желтым зонты отбрасывали цветные тени на пол.
Тед снова отметил, как четко поставлено на курорте дело. Будь ситуация иной, он поручил бы Мин и барону организовать десятки таких Спа по всему миру. Он чуть улыбнулся: но не управлять безраздельно! За предполагаемыми расходами барона следили бы ястребиные очи бухгалтера.
Возможно, Бартлетт уже переговорил по телефону с окружным прокурором и у него есть представление, на какой приговор можно рассчитывать. И все-таки Теду не верилось. Поступок, напрочь улетучившийся из памяти, ломает всю его жизнь, делает другим человеком.
Медленно Тед направился к бунгало, отстранение кивая знакомым, которые, пропуская спортивные занятия, блаженствовали у «Олимпийского». В разговоры вступать не тянуло. Не хотелось думать о спорах, предстоявших с Бартлеттом.
Память. Слово преследовало его. Обрывки и клочки воспоминаний. Наверх в лифте. Холл. Покачивание. Он был вдребезги пьян. А что потом? Почему в памяти черный провал? Потому что ему не хочется вспоминать?
Тюремное заключение. Камера…
В бунгало никого не оказалось. Маленькое везенье. Думал, они снова поджигают его у круглого стола. Надо бы отдать этот коттедж Бартлетту, а себе взять поменьше. Спокойнее было бы. Наверняка к обеду эти двое объявятся снова.
Крейг. Обстоятельный парень. Сияющих высот компания с ним не достигнет, но удерживать ее на плаву сумеет. Следует быть благодарным судьбе за Крейга. Крейг возник, когда самолет с восемью исполнительными директорами компании разбился в Париже. Стал незаменимым, когда погибли Кэти и Тедди. Незаменим и сейчас. И подумать только…
Сколько лет ему придется отсидеть? Семь? Десять? Пятнадцать?
Есть еще одно дело. Достав из папки свою именную бумагу, Тед сел за письмо. Закончив, запечатал конверт, позвонил горничной и попросил отнести Элизабет.
Он предпочел бы подождать до завтрашнего отъезда, но, может, узнав, что суда не будет, она задержится тут подольше.
В полдень, вернувшись к себе, Элизабет увидела конверт. Такой знакомый – белый с вишневым обрезом, цвета эмблемы «Винтерс Энтерпрайз»; твердый четкий почерк, тоже знакомый; у нее пересохло во рту. Как часто к ней в гримерку приносили записки на такой бумаге, написанные этим почерком. «Привет, Элизабет! Только что приехал. Как насчет ужина? Еще никто не пригласил? Первое действие прошло потрясающе. С приветом, Тед». Они ужинали, звонили из ресторана Лейле. «Охраняй моего парня, Ласточка. Не позволяй, чтобы какая-нибудь размалеванная шлюха увела его».
Оба прижимались ухом к телефону. «Ты меня под надзором держишь, звезда?» – шутил Тед.
А Элизабет, остро осознавая его близость, щеку, прикасавшуюся к ее щеке, вцеплялась в трубку, страстно желая набраться мужества и отказаться от встреч с Тедом.
Элизабет распечатала конверт. Пробежала первые предложения, и у нее вырвался придушенный вскрик. Вернуться к письму Теда сил хватило не сразу.
Дорогая Элизабет.
Могу сказать одно – мне очень жаль. Но слова не передают ничего. Ты была права. Барон слышал, как я боролся с Лейлой в тот вечер. А Сид встретил меня на улице. И я сам сказал ему, что Лейла мертва. Поэтому нет смысла прикидываться, будто меня там не было. Поверь, я тех минут не помню абсолютно, но, учитывая все обстоятельства, намерен чистосердечно признаться в убийстве. Я возвращаюсь в Нью-Йорк.
Наконец-то с этим жутким делом будет покончено. И это избавит тебя от мучений давать показания на процессе, снова перебирать детали гибели Лейлы.
Благослови и храни тебя Бог. Лейла рассказывала, что, когда ты была маленькой и вы ехали в Нью-Йорк, ты очень боялась и, чтобы успокоить тебя, она напевала тебе эту прелестную песенку «Не плачь, моя леди…».
Представь, что она поет тебе ее сейчас, и постарайся начать новую, более счастливую главу своей жизни.
Тед
Почти два часа Элизабет просидела на кушетке, съеживаясь, обхватив колени руками, глядя в пустоту. Ты же сама хотела этого! – твердила она себе. Он заплатит за все, что сотворил с Лейлой.
Но боль была непереносимой, пока наконец не перешла в оцепенение.
Когда Элизабет встала, ноги у нее онемели, двигалась она с неуверенностью старухи. Есть еще анонимные письма.
Она не успокоится, пока не разыщет того, кто посылал их, предрешив трагедию.
Бартлетт позвонил только во втором часу:
– Нам надо срочно поговорить! Приходи скорее.
– А почему не встретиться у меня?
– Я жду звонков из Нью-Йорка. Боюсь пропустить.
Когда дверь открыл Крейг, Тед не стал тратить время на предисловия.
– Что стряслось?
– Кое-что, что тебе не понравится.
Бартлетт сидел не за овальным столом, который служил ему письменным, а развалился в кресле, держа руку на телефоне, точно ожидая, что тот прыгнет ему в руку. Выражение лица задумчивое; немного похож, решил Тед, на философа, столкнувшегося с трудной проблемой.
– Сколько? – спросил Тед. – Десять лет? Пятнадцать?
– Хуже. Они не согласны на признание. Появится новый очевидец.
Отрывисто, даже резко, Генри стал объяснять:
– Как тебе известно, мы приставили к Салли Росс частного детектива, хотели накопать побольше компромата. Позавчера ночью детектив как раз дежурил в доме, когда в квартире этажом выше застали вора. И тот заключил сделку с окружным прокурором. Оказывается, в этой квартире он не в первый раз. А именно, был там двадцать девятого марта. Он заявляет – он сам видел, как ты сбросил Лейлу с балкона!
Бартлетт наблюдал, как на лицо Теда наползает мертвенная бледность, превращая загар в грязно-бежевый.
– Значит, никакого послабления в обмен на признание, – прошептал Тед.
Так тихо, что Генри едва разобрал.
– С какой стати? С таким-то свидетелем? Из сообщения моих людей ясно – всякие сомнения, будто он не мог рассмотреть происходящее, отпадают. Террасу у Салли загораживает эвкалипт, он мешал ей видеть. Но этажом выше дерево уже не помеха обзору.
– Мне все равно, сколько народу видели Теда в тот вечер! – рявкнул Крейг. – Он был пьян и не соображал, что делает. Я пойду на лжесвидетельство. Заявлю, что он говорил со мной по телефону в половине десятого.
– Какое там лжесвидетельство! – оборвал Бартлетт. – В протоколе уже есть запись твоих слов: ты слышал телефонный звонок, но трубку не снял. Нечего и мечтать.
Тед сунул в карманы стиснутые кулаки.
– Забудьте вы тот злополучный звонок. Что конкретно видел свидетель?
– Пока что окружной прокурор отказывается отвечать на мои звонки. Но у меня в прокуратуре есть свои люди, им удалось разнюхать: свидетель показывает – Лейла боролась за свою жизнь.
– Значит, приговор грозит по максимуму?
– Судья, который будет рассматривать дело, – зверюга. Головореза из черного квартала поругает и отпустит, но на процессах богачей обожает продемонстрировать, какой он крутой с ними. А ты – богач…
Звонил телефон. Бартлетт сгреб трубку еще до второго сигнала. Тед с Крейгом увидели, что он нахмурился еще больше, облизал губы, закусил нижнюю губу.
– Мне требуется подробное досье на парня, – рявкнул он. – Детали его сделки с прокурором. Требуются снимки балкона квартиры той женщины, снятые в дождливый вечер… Выполняй!
Положив трубку, он внимательно взглянул на Теда с Крейгом, отметив, что Тед обмяк в кресле, а Крейг настороженно выпрямился.
– Процесс состоится. Новый очевидец, бесспорно, бывал в квартире раньше: он описал вещи в гардеробных, а в тот раз, когда его схватили, он едва успел войти в холл. Утверждает, что видел тебя, Тедди. Лейла отбивалась от тебя, царапалась, старалась вырваться. Ты схватил ее, высоко поднял над перилами и тряс, пока она не выпустила твои руки. Не очень приятная сцена. Если ее красочно распишут на суде…
– Поднял над перилами… тряс… прежде чем сбросить! – Тед схватил со стола вазу и с маху швырнул через комнату о мраморный камин. Сотни осколков нежного хрусталя брызнули на ковер. – Нет! Такое невозможно! – Развернувшись, он слепо метнулся к выходу, захлопнув дверь с такой силой, что стекла отозвались жалобным звоном.
Они смотрели, как Тед мчится через лужайку к деревьям, отгораживающим Спа от Крокер Вудленда.
– Он виновен, – произнес Бартлетт. – И мне его не вызволить. Дайте мне отъявленного лгуна, с ним я сумею развернуться. Если выставить Теда свидетелем, присяжные сочтут его высокомерным, если же не выставлять, Элизабет станет показывать, как он убивал ее. Вот и защищай при таких обстоятельствах. – Генри прикрыл глаза. – Между прочим, только что он доказал нам – темперамент у него весьма буйный.
– Для этого взрыва имеется особая причина, – бесстрастно пояснил Крейг. – Когда Теду было восемь лет, он видел, как его отец в припадке пьяного бешенства держал мать над перилами пентхауса.
Крейг выдержал паузу.
– Разница в том, что с небоскреба он ее все-таки не сбросил.
4
В два часа Элизабет позвонила Сиду и попросила встретиться с ней у «Олимпийского». Когда она подошла, как раз начались совместные занятия аэробикой. Мужчины и женщины с пляжными мячами старательно следовали указаниям тренера: «Сожмите мяч ладонями, покачайтесь из стороны в сторону… вот так… держите его под водой… вытаскиваем…»; играла музыка.
Элизабет устроилась за столиком в дальнем углу патио. Поблизости никого. Десять минут спустя позади раздался скрежет, она обмерла. Но это всего лишь пришел Сид. Продравшись через кусты, он отодвинул стул, чтобы пройти в патио. Кивком указал на бассейн:
– Когда я был мальчишкой и мы жили в квартире смотрителя дома в Бруклине, видела бы ты, как укреплялись мышцы моей матери от махания метлой.
Говорил он достаточно дружелюбно, но держался настороженно. Спортивная рубашка с открытым воротом и шорты открывали стальную крепость рук и сильные мускулы ног. Забавно, мелькнуло у Элизабет, а я всегда считала Сида хиляком, может, потому, что он тощий. Какая ошибка!
Скрежет по полу. Значит, прошлым вечером она тоже слышала, как двинули стулом? И в понедельник ей почудилось за кустами движение. Неужели все время, пока она плавала, за ней наблюдали? Мимолетная, но очень тревожная мысль.
– Для местечка, где так дорого стоит расслабиться, что-то многовато озабоченных. – Сид уселся напротив нее.
– И самая озабоченная, по-моему, я. Сид, ты вложил собственные деньги в «Карусель». И пьесу Лейле принес ты. Работал над переделками. Мне необходимо поговорить с драматургом Клейтоном Андерсоном. Как с ним связаться?
– Без понятия. Лично я с ним никогда не встречался. Контракт обговаривали через его адвоката.
– Назови его имя.
– Нет.
– Потому что никакого адвоката не существует, да, Сид? Пьесу написал Хельмут? Принес ее тебе, а ты подсунул Лейле. Хельмут великолепно понимал, что Мин сойдет с ума, если узнает. В пьесе ведь явно просматривается, что автор одержим Лейлой. Оттого и получилась настолько подходящая роль.
– Что ты выдумываешь! – Сид покраснел.
– А это правда? – Элизабет протянула ему письмо Теда. – Ты встретил Теда в тот вечер? Почему же не сказал об этом еще несколько месяцев назад?
Сид бегло пробежал записку.
– Еще и письменно изложил! Ну, идиот!
Элизабет подалась вперед.
– Из письма выходит, барон слышал, как Тед борется с Лейлой, а тебе Тед сказал – Лейла мертва. Почему же ни один из вас даже не подумал зайти и посмотреть – а что там? А вдруг ей можно было помочь?
– Хватит с меня. – Сид отъехал на стуле. – Наслушался.
– Нет, Сид! Еще не все. Зачем ты тогда шел к Лейле? Зачем туда шел барон? Она ведь не договаривалась о встрече ни с кем из вас.
– Слушай, Элизабет! – Сид вскочил. От злости у него перекосилось лицо. – Сестрица твоя под корень меня резанула! Бросила спектакль. Выкинула меня с работы. Вот я и шел умолять ее изменить решение. Но я даже в дом не успел зайти. Смотрю, бежит Тед. Я погнался за ним. Он сказал, что она мертва. Кто же останется в живых после такого падения? Вот я и не стал лезть. А барона я не видел. – Он швырнул девушке письмо Теда. – Ну, теперь ты довольна? Теда упекут в тюрягу на всю жизнь. Этого ты добивалась, верно?
– Погоди, Сид. У меня есть еще вопросы. Анонимка, которую стащила Черил… Почему ты порвал ее? Она ведь могла бы помочь Теду. Тебе ведь так хотелось его выручить…
Сид тяжело опустился на стул.
– Знаешь, Элизабет, давай договоримся. То, что я порвал анонимку, – моя ошибка. Черил клянется, что не писала никаких анонимок. И я ей верю.
Элизабет ждала. Она не собирались выкладывать, что и Скотт поверил Черил.
– Насчет барона ты угадала. Пьесу написал он. Ты помнишь, как насмехалась над ним Лейла. Ему хотелось получить над ней власть. Другой затащил бы ее в постель… – Сид запнулся. – Элизабет, если Черил завтра не уедет, попадет на пресс-конференцию, то потеряет роль в сериале. Студия вышвырнет ее, если всплывет, что ее задержала полиция. К тебе Скотт прислушается. Уговори, пусть отпустит Черил. А я тебе дам ниточку к анонимкам.
Элизабет уставилась на него. Сид принял ее молчание за согласие. Отбивая дробь по столешнице, он продолжил:
– «Карусель» написал барон. У меня имеются ранние варианты с исправлениями его почерком. Давай, Элизабет, поиграем в «Предположим». Итак, предположим, пьеса стала бы суперхитом. Минна барону больше не нужна. Он устал от игры в курорты, он выбивается в бродвейские драматурги и теперь рядом с Лейлой. Как может Минна помешать такому? Подстроить провал спектакля. Но как? Уничтожив Лейлу. И уж кто-кто, а Минна способ изобретет. Тед жил с Лейлой три года. Если бы развести их задумала Черил, зачем ей тянуть так долго?
Ответа Сид дожидаться не стал. Снова скрежет отодвигаемого стула. Элизабет растерянно смотрела ему вслед. А что, вполне вероятно. Логично.
Ей послышался голос Лейлы: «Господи, Ласточка, Мин прямо рехнулась на своем Игрушечном Солдатике. Не дай бог, кто-то на него глаз положит. Мин тотчас выступит на тропу войны с топором».
Или с ножницами и клеем?
Сид исчез в кустах. Элизабет не видела мрачной улыбки, которую он себе позволил, скрывшись с ее глаз.
Может, сработает, надеялся Сид. Он гадал, как сыграть последней козырной, а Элизабет подсказала ход. Если клюнет, то Черил, может, вывернется. Улыбка растаяла. Может, и да…
А он сам?
5
Не видя ничего вокруг, не шевелясь, Элизабет сидела у бассейна, пока бодрый голос тренера не вырвал ее из задумчивости: она анализировала возможное чудовищное предательство Мин. Поднявшись, Элизабет направилась к особняку.
День оправдал утренние надежды. Золотисто-теплое солнышко, ни ветерка, даже кипарисы кажутся веселыми, темные листья подрагивают, уродливые тени никому не угрожают. Жизнерадостные соцветия петуний, герани и азалий, встрепенувшиеся после недавней поливки, тянулись к теплу, яркие венчики нарядно раскрыты.
В приемной она увидела временную регистраторшу, симпатичную женщину лет тридцати. Барон с баронессой уехали в больницу помочь, чем смогут, мужу миссис Михан.
– Они так из-за нее расстраиваются. – Приемщицу, казалось, глубоко трогала их забота.
Когда умерла Лейла, они тоже расстраивались, вспомнилось Элизабет. Интересно, насколько искренним было горе Мин? Она черкнула Хельмуту записку и запечатала.
– Пожалуйста, передайте барону, как только вернется.
Кинула взгляд на ксерокс. Сэмми включила его, перед тем как отправиться в римскую баню. Может, действительно у нее помутилось сознание, все перемешалось в голове и она оставила письмо в машине. Утром Мин всегда приходит пораньше. Увидела анонимку и уничтожила.
Элизабет устало побрела к себе. Ей никогда не узнать, кто отправлял анонимки. Никто не признается. Зачем она здесь? Все уже кончено. И что ей теперь делать со своей жизнью? В письме Тед советовал ей начать новую счастливую главу. Но где? Как?
Голова у нее болела – тупая, настойчивая пульсация. Она спохватилась, что снова пропустила обед. Надо позвонить насчет Эльвиры Михан и начать собираться. Забавно, когда в мире нет места, куда тебе хотелось бы поехать, и нет человека, которого тебе хотелось бы видеть. Она вытащила из кладовки чемодан. И внезапно замерла.
У нее ведь еще осталась Эльвирина брошь-солнце. В кармане брюк. Вытащив ее, Элизабет удивилась: тяжелая, а по виду не скажешь. Элизабет не специалист по драгоценностям, но безделушка явно из дешевых. Повернув брошку, она стала разглядывать обратную сторону. Застежки нет. Какое-то скрытое крепление. Элизабет снова повернула украшение, всмотрелась в «солнышко». Посредине крохотное отверстие… микрофон!
Открытие ее ошеломило. Наивные на первый взгляд вопросы, Эльвирина привычка теребить брошку – значит, направляла микрофон в сторону говоривших. Сумочка с дорогим магнитофоном, кассеты… Элизабет решила, что надо забрать их, пока не забрал кто-то другой. Она позвонила Вики.
Пятнадцать минут спустя Элизабет уже сидела у себя, кассеты и магнитофон из сумки Эльвиры разложила перед собой. Вики пугливо причитала, что боится, как бы кто-нибудь не заметил.
– Я все передам шерифу Элшорну, – заверила ее Элизабет. – Просто хочу перенести в безопасное место. Чтобы не исчезли, если муж миссис Михан кому-то расскажет про них.
Элизабет согласилась на чай и сэндвичи. Когда Вики вернулась с подносом, Элизабет сидела с наушниками на голове и с ручкой и блокнотом наготове. И слушала записи.
6
Скотту Элшорну не нравились подозрительная смерть и подозрительный несчастный случай, чуть не кончившийся смертью. И то и другое – загадка. У Доры Сэмюэлс перед смертью случился сердечный приступ? Задолго ли? У Эльвиры Михан на лице застыла капелька крови: след укола. Лабораторный анализ показал очень низкий уровень сахара в крови: возможно, результат инъекции. Старания барона, к счастью, спасли ей жизнь.
Итак, что же у него есть?
Мужа миссис Михан разыскали лишь поздно ночью, в час по нью-йоркскому времени, и тот на частном самолете прилетел в семь утра по местному времени в больницу. Скотт приехал туда поговорить с ним.
Смертельно бледная, с трудом дышавшая Эльвира с прикрепленными аппаратами казалась Скотту неправдоподобной. Таким, как Эльвира, не положено болеть: они такие шумные, в них бурлит жизнь. Плотный мужчина, сидевший к нему спиной, словно и не заметил его прихода. Наклонившись, он что-то нашептывал больной.
– Мистер Михан, – тронул его за плечо Скотт, – я Скотт Элшорн, шериф округа Монтеррей. Сожалею насчет вашей жены…
Вилли Михан мотнул головой в сторону врачебного кабинета:
– Знаю, что они там думают про нее. Но уверяю, мистер Элшорн, с ней все образуется. Сейчас сказал ей – пусть только попробует отколет со мной эдакую штуку, помрет, весь выигрыш тогда растранжирю с роскошной блондинкой. Уж такого она не допустит… Правда, золотко? – Из глаз его полились слезы.
– Мистер Михан, мне нужно поговорить с вами.
Эльвира слышала, как говорил с ней Вилли, но ответить не могла. Никогда раньше она не чувствовала такой слабости. До того устала, просто не в силах рукой шевельнуть.
Но она должна кое-что сказать им. Теперь ей стало понятно, что случилось в кабинете. Она должна заставить себя говорить. Она попробовала пошевелить губами, но ничего не получилось. Попыталась согнуть палец, поманить его… Но рука Вилли накрыла ее ладонь. Она никак не могла набраться сил дать понять – ей нужно что-то сказать…
Только бы привлечь его внимание. Он рассказывал о путешествиях, куда они направятся вместе. Слабенькое раздражение кольнуло ее. Замолчи же! Послушай меня! Вилли, пожалуйста! Да послушай же!
Беседа у дверей интенсивной терапии ничего не прояснила. Эльвира всегда была здорова «как лошадь». Никогда не болела. Не принимала никаких лекарств. Скотт даже спрашивать не стал, не употребляла ли она наркотики. Такого просто не могло быть, и он не стал оскорблять расстроенного человека.
– Она так мечтала об этой поездке, – заключил Вилли, берясь за ручку кабинета, – даже подрядилась писать для «Глобал» репортажи про курорт. Вы бы видели, как она разволновалась, когда редактор показывал ей, как записывать беседы людей…
– Репортажи! – изумился Скотт. – Она записывала разговоры?
Но тут выскочила медсестра:
– Мистер Михан! Скорее! Ваша жена пытается что-то сказать! Послушайте ее!
Скотт вбежал следом. Эльвира мучилась, стараясь выговорить что-то.
– Гол… Го…
– Я тут, золотко! – Вилли схватил ее за руку. – Я тут!
Нет, слишком сильное напряжение. Она так устала. Ужасно хочется спать. Если бы она могла выговорить хоть слово… предупредить их. С неимоверным усилием Эльвира наконец выговорила это слово. Сказала громко, даже сама себя услышала.
– Голоса!..
7
Послеполуденные тени сгущались. Не замечая времени, Элизабет слушала Эльвирины записи. Иногда останавливалась и проматывала ленту назад. Блокнот был исчеркан пометками.
Вопросы, казавшиеся такими бестактными, на самом деле задавались весьма умно. Элизабет вспомнила, как она сидела тогда за столом с графиней, жалея, что не слышит разговоров за столом Мин. Теперь – пожалуйста. Некоторые голоса приглушены, но слышны достаточно четко, заметны наигрыши, увертки, попытки сменить тему.
Элизабет принялась систематизировать свои записки, отводя каждому собеседнику отдельную страничку. Внизу каждой она написала всплывшие вопросы. После третьей пленки ей показалось, что перед ней просто клубок путаных бессмысленных реплик.
«Лейла, как бы мне хотелось, чтобы ты была рядом. Ты бывала циничной, но как часто оказывалась права насчет людей. Ты видела сквозь маски их подлинные лица. Что-то не так. Но я никак не могу уловить что? Так что же?!»
Ей показалось, что она слышит ответ Лейлы, как будто та находится в комнате. «Ради всего святого, Ласточка! Люди не те, кем прикидываются! Слушай, как следует! Думай сама! Сколько раз я учила тебя этому!»
Элизабет как раз собиралась вставить последнюю кассету из Эльвириной брошки, когда зазвонил телефон. Хельмут.
– Ты оставила мне записочку…
– Да, Хельмут. Зачем ты шел к Лейле в тот вечер? Когда она погибла?
У барона перехватило дыхание.
– Элизабет, не стоит об этом по телефону. Можно зайти к тебе сейчас?
Элизабет поскорее спрятала магнитофон и кассеты. Она не собиралась посвящать Хельмута в свое открытие.
Впервые военная выправка покинула Хельмута. Он сел напротив нее, ссутулив плечи. Тихо, торопливо – стал заметен его немецкий акцент – он рассказал ей то же, что и Минне. Автор пьесы, он шел умолять Лейлу не бросать спектакль.
– Ты снял деньги со швейцарского счета Минны.
– Минна тоже догадалась, – кивнул он.
– А может, давно знала? И посылала анонимки специально, чтобы выбить Лейлу из седла? Провалить спектакль? Мин лучше всех понимала эмоциональное состояние Лейлы.
– Как хитроумно! – Глаза барона округлились. – Да, очень в духе Минны. Значит, возможно, она давно знает, что денег не осталось? И просто наказывала меня?
Элизабет не скрывала отвращения.
– Не разделяю твоего восторга, если это и правда проделки Мин. – Подойдя к столу, она взяла чистый блокнот. – Ты слышал, как Тед боролся с Лейлой?
– Да.
– А где был ты? Как вошел? Долго ли простоял у двери? И что именно ты слышал?
Элизабет сосредоточилась только на записывании слов. Писала механически: Хельмут слышал, как Лейла умоляла не убивать ее. И даже не попытался помочь ей.
Когда барон закончил, на его гладком лице блестела испарина. Элизабет хотелось, чтобы он побыстрее ушел, но, не утерпев, она бросила:
– А если вместо того, чтобы удирать, ты вошел бы в квартиру? Может, Лейла осталась бы жива? Теду не надо было признаваться в убийстве, пытаясь смягчить наказание… Если бы ты думал не только о себе…
– Нет, Элизабет! Ничему я не помог бы. Все случилось в считанные секунды. – Глаза барона широко раскрылись. – Но разве ты не слышала? Признание в убийстве не принимают. Сегодня уже напечатано во всех газетах. Второй очевидец видел, как Тед поднял Лейлу над перилами, держал ее так какое-то время, прежде чем сбросить. Окружной прокурор намерен добиваться для Теда пожизненного заключения.
Лейла упала не случайно, отбиваясь. Тед поднял ее над перилами и сбросил нарочно… Значит, умирала Лейла на несколько секунд дольше. Страшнее худших страхов Элизабет. Я буду рада, твердила она, если ему дадут максимальное наказание. Рада, что я могу свидетельствовать против него.
Ей отчаянно захотелось остаться одной, но она заставила себя задать барону последний вопрос:
– А Сида ты не встречал в тот вечер?
Можно ли верить выражению удивления на его лице?
– Нет. А Сид тоже там был?
Все кончено, твердила себе Элизабет. Она позвонила Скотту Элшорну. Шерифа на месте не оказалось. Может, они чем-то могут помочь ей? Нет. Она попросила передать, чтобы тот перезвонил. Отдаст ему магнитофон и микрофон Эльвиры Михан и со следующим же рейсом улетит в Нью-Йорк. Немудрено, что всех так раздражали бесконечные вопросы Эльвиры. Почти всем было что скрывать.
Брошь-солнышко. Элизабет уже прятала ее в сумку, когда вдруг спохватилась, что последнюю кассету так и не прослушала. Ей вспомнилось, что брошь была на Эльвире и в кабинете «С».
С трудом Элизабет извлекла кассету из крошечного углубления. Если Эльвира так тревожилась из-за коллагеновых уколов, может, она оставила микрофон включенным на время процедуры?
И правда оставила. Элизабет прибавила громкость, приложила магнитофон к уху. Начиналась кассета с разговора Эльвиры в кабинете с медсестрой. Медсестра говорит ей о валиуме, щелчок двери. Ровное дыхание Эльвиры, снова щелчок двери… Немного глуховатый, неотчетливый голос барона, уговаривает Эльвиру не волноваться, он приступает к уколам; щелчок двери, прерывистое дыхание Эльвиры, ее попытки позвать на помощь, она задыхается, снова щелчок двери и бодрый голос медсестры: «Ну вот и мы, миссис Михан! Готовы к процедуре красоты?» И тут же растерянная, на грани паники, медсестра кричит: «Миссис Михан! Что такое?! Доктор…»
Пауза и голос Хельмута, рявкающего приказы: «Расстегните халат! Кислород!» Глухие удары, видимо массирует ей грудь, приказывает принести внутривенное. И вошла я, подумала Элизабет. Барон пытался убить ее. Лекарство, которое он ей вколол, – специально для этого. Постоянные повторения фразы о «бабочке, парящей на облаке», ее попытки вслух вспомнить, где же она слышала ее раньше, то, что называла его сочинителем… Возможно, Хельмут воспринимал это как игру в кошки-мышки? Еще надеялся, что как-то удастся скрыть от Мин правду о пьесе, о том, что швейцарского счета больше не существует?
Снова и снова Элизабет прослушивала последнюю ленту. Что-то там есть, чего она никак не может уловить. Но что? Что ускользает от нее?
Сама не зная, чего ищет, она перечитала заметки, которые набросала, когда Хельмут описывал смерть Лейлы. Глаза ее то и дело утыкались в одно предложение. Но это же неверно!
Если только не…
Словно измученный альпинист в нескольких шагах от закованной в лед вершины, Элизабет снова кинулась к записям, сделанным с лент Эльвиры.
И обнаружила ключ.
Который всегда лежал под рукой, поджидая ее. А тот человек догадался, как близко подобралась к правде Элизабет?
Да.
Она вздрогнула, припомнив его вопросы, казавшиеся такими невинными; собственные взволнованные ответы, таившие для него угрозу.
Рука метнулась к телефону. Она позвонит Скотту. И тут же отдернула пальцы от диска. Что она ему скажет? Доказательств нет. И никогда не будет.
Разве только она сумеет спровоцировать его на активные действия…
8
Больше часа Скотт просидел у постели Эльвиры, надеясь услышать что-то еще. Потом тронул Вилли за плечо.
– Я скоро. – Он увидел Уитли на посту медсестер и направился за ним в его кабинет.
– Хочешь сообщить мне что-то, Джон?
– Нет. – Доктор сидел рассерженный и озадаченный. – Не люблю загадок. У нее был крайне низкий уровень сахара в крови. А поскольку она не страдала жестокой гипогликемией, приходится подозревать, что ей вкололи инсулин. Под каплей крови оказался явный след укола. Если фон Шрайбер заявляет, что не колол ее, дело тут нечисто.
– Какие у нее шансы?
– Трудно сказать. Слишком рано судить, пострадал ли мозг. Если у нее хватит силы воли очнуться, может быть, муж выходит ее. Пока что он ведет себя правильно. Рассказывает, как долетел на частном самолете, как они будут обставлять дом. Если она слышит, у нее появится стимул выздороветь.
Кабинет Джона выходил в сад. Скотт подошел к окну, ему хотелось ненадолго остаться одному, все обдумать.
– Мы не можем доказать, что миссис Михан стала жертвой покушения. И не можем доказать, что мисс Сэмюэлс – жертва убийства.
– Да, оснований мало.
– А это означает, что если даже мы сумеем вычислить, кому мешали эти женщины, кому хватило наглости убивать в Спа, – нам все равно ничего не доказать.
– Это скорее по твоей части, но я согласен.
Напоследок Скотт спросил:
– Миссис Михан все время старается что-то сказать. У нее получается одно слово «голоса». Человек в ее состоянии способен говорить осмысленно?
– По-моему, она еще в глубокой коме, – пожал плечами Уитли. – Точно сказать, что она в сознании, нельзя.
Скотт побеседовал в коридоре и с Вилли. Эльвира планировала написать серию очерков для «Нью-Йорка Глоб». Редактор велел ей раздобыть как можно больше информации о частной жизни знаменитостях – этим объясняется дорогой магнитофон в ее сумочке. Скотту припомнился град вопросов в тот вечер за обедом. Он терялся в догадках, что Эльвира могла узнать ненароком, сама не понимая. Во всяком случае, мотив покушения проглядывается явно – если покушение было.
На пять часов у него была назначена встреча с мэром в Кармеле. По рации в машине он узнал, что дважды звонила Элизабет. Второй звонок – срочный.
Опять придется отложить встречу с мэром; чутье подсказывало – надо торопиться в Спа.
В окно Скотт увидел: Элизабет звонит по телефону. Дождавшись, когда она положит трубку, он постучал. Поджидая ее, он пригляделся к девушке. Тени от послеполуденного солнца ложились на ее лицо, подчеркивая высокие скулы, широкий чувственный рот и блестящие глаза. Будь я скульптором, я бы попросил ее позировать. Внешность не просто красивая – утонченная.
Скоро она превзойдет Лейлу.
Элизабет передала Скотту пленки. Показала блокнот со своими пометками.
– Пожалуйста, Скотт, – попросила она, – послушай эти записи очень внимательно. Вот эта поразит тебя. – Она показала на кассету, которую вынула из броши-солнца. – Прокрути несколько раз. Любопытно, уловишь ли ты то, что послышалось мне.
Подбородок ее решительно вздернулся, глаза горели.
– Элизабет, что ты задумала?
– Я должна кое-что сделать. То, что могу только я.
И, несмотря на требования Скотта, открыть больше она не пожелала. Вспомнив, он сообщил ей, что Эльвире удалось выговорить одно слово.
– Голоса. Для тебя в этом есть смысл?
– Не сомневайся! – мрачно усмехнулась Элизабет.
9
Тед сорвался из Спа ранним утром. К пяти часам он еще не вернулся. Бартлетту явно не терпелось улететь в Нью-Йорк.
– Приехали, называется, сюда ради того, чтобы подготовить защиту Тедди, – ворчал он. – Надеюсь, он соображает, что суд начинается через пять дней? Если не хочет встречаться со мной, зачем мне тут торчать?
Зазвонил телефон, Крейг метнулся к трубке.
– Элизабет! Какой приятный сюрприз! Да, все правда… Хочется надеяться, что мы еще сумеем убедить окружного прокурора принять заявление с признанием вины, но в общем- то… Нет, насчет обеда мы еще не договаривались… Разумеется, с тобой не возражаем… Ах, это! Ну, не знаю. Сейчас это как-то не смешно. И Теда всегда злило… Прекрасно… Увидимся за обедом.
Домой Скотт ехал, опустив окна, наслаждаясь прохладным океанским ветром. Было приятно, но он не мог отделаться от дурного предчувствия. Элизабет что-то задумала, и инстинкт твердил ему – это что-то опасное.
Слабая пока еще дымка затягивала побережье. Скоро она превратится в густой туман. Свернув за угол, Скотт въехал на подъездную дорожку симпатичного коттеджа в квартале от океана. Уже шесть лет он приезжает в пустой дом, и каждый раз его охватывает тоска по Дженни, которая больше не ждет его. Он всегда обговаривал с ней свои дела. Сегодня он задал бы ей несколько гипотетических вопросов. Как по-твоему, есть ли связь между гибелью Доры Сэмюэлс и комой Эльвиры Михан? Забрезжил и еще один – существует ли связь между двумя последними происшествиями и убийством Лейлы?
И наконец: Дженни, что, черт побери, задумала Элизабет?
Для прояснения мозгов Скотт принял душ. Переодевшись в старые брюки и свитер, сварил себе кофе и положил на гриль гамбургер. Садясь за еду, он включил первую ленту Эльвиры.
Слушать он начал в четверть пятого. В шесть его блокнот, как у Элизабет, испещряли пометки. В четверть седьмого он услышал ленту, запечатлевшую покушение на Эльвиру. «Сукин сын этот Шрайбер! – бормотнул он. – Все-таки это он вколол ей что-то. Но что?» Может, начал коллагеновые инъекции и заметил, что с нею неладно? Ушел и сразу вернулся с медсестрой.
Скотт прокрутил кассету еще раз и еще. И наконец уловил, чего добилась Элизабет. Некая странность голоса барона, когда тот разговаривал с Эльвирой Михан в первый раз. Глуховатость, гортанность… да, голос поразительно отличается от его же голоса пару минут спустя, когда Хельмут кричал приказания медсестре.
Позвонив в больницу, Скотт попросил доктора Уитли. Вопрос к нему был лишь один.
– Как по-твоему, укол Эльвире был сделан профессионалом?
– Случалось мне видеть весьма небрежные уколы, сделанные хирургом высшего класса. Ну а если доктор делал укол с целью нанести вред миссис Михан – возможно, он нервничал.
– Спасибо, Джон.
– Пожалуйста.
Скотт подогревал кофе, когда позвонили. Быстро подойдя к двери, он распахнул ее – на пороге стоял Тед Винтерс.
Помятая одежда, грязное лицо, спутанные волосы, на руках и ногах краснеют свежие царапины. Тед неуверенно шагнул в комнату и упал бы, но Скотт его поддержал.
– Скотт, ты должен мне помочь! Тут ловушка! Клянусь, Скотт! Я старался и старался, но не сумел. Не смог заставить себя!
– Полегче… полегче… – Скотт обнял Теда и довел до кушетки. – Ты же сейчас отключишься… – Он щедро плеснул в бокал бренди. – На, выпей!
После нескольких глотков Тед провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть дикую панику. Попытка улыбнуться не удалась. Тед ссутулился от усталости. Выглядел он сейчас совсем юным, незащищенным и непохожим на расторопного делового президента корпорации. Двадцати пяти лет как не бывало. Скотту казалось, он смотрит на девятилетнего мальчугана, бегавшего с ним когда-то на рыбалку.
– Ел сегодня? – спросил он.
– Не помню.
– Тогда медленно допей бренди. Не торопись. А я принесу тебе кофе и сэндвич.
Он подождал, пока Тед управится с сэндвичем.
– Вот так. А теперь рассказывай.
– Скотт, я никак не врублюсь в происходящее. Знаю только одно: я не мог убить Лейлу таким образом, как мне пытаются внушить. Сколько бы свидетелей ни выползло из темноты. Что-то тут не так.
Тед наклонился вперед, глаза его умоляли.
– Скотт, ты же помнишь, как мама боялась высоты?
– И у нее были на то причины. Твой мерзавец папаша…
– Он не терпел ее страхов, – перебил Тед, – потому что видел – у меня развивается та же фобия. Однажды, когда мне было лет восемь, он заставил ее выйти на балкон пентхауса и смотреть вниз. Она расплакалась. Крикнула: «Пойдем, Тедди», – и мы направились обратно в комнату. Так этот сукин сын схватил ее, поднял высоко над перилами и держал так. На высоте тридцать восьмого этажа! Она плакала, вырывалась. Я цеплялся за него, бил. Но он отпустил ее, только когда бедная потеряла сознание. Попросту бросил ее на пол балкона и пригрозил мне: «Если увижу, что ты трусишь, то тебе не миновать того же!»