— От этих постоянных скандалов. От твоей игры в молчанку. От атмосферы, в которой задыхаешься. От всего этого… яда.

Я возвращаюсь на видео к среде, пятого июня. Вот интересно, а откуда та «кепка», что провела в квартире новопреставленного почти четыре часа, вообще взялась? Охранник в спорткостюме «СССР» утверждал, что никаких девиц Игорь Николаевич не подвозил. Значит, они встретились где-то в метро? Или прибыли на такси?

— Ах вот оно в чем дело. — Эти слова он произнес тоном домохозяина, только что нашедшего протечку в крыше. — Да, действительно. Вообще-то уже поздно.

Я отматываю таймеры всех камер, что находятся поблизости от дома погибшего, на среду, пятое. И вот я ловлю Порецкого и кепку на одной из камер в 21.38. Видео это расположено по пути к его дому с автопарковки.

Что он имел в виду — мой неурочный звонок или безнадежность наших объяснений, — следует оставить на совести Дэвида.

Вот: они идут, мило беседуют. Выглядят как парочка, но за ручки не держатся и он ее, тем паче, не лапает. Культурненько идут. А лицо девицы и тут все равно не рассмотришь, хоть убей.

Я снова вздохнула, на этот раз без подтекста.

— Может, и не поздно.

Я вызываю на экран тот видеорегистратор, что парочка должна была пройти двумя-тремя минутами ранее. И вот на табло — среда, пятое июня, 21.36… 21.35… 21.34… А их всё нет… 21.33… 21.32… 21.31… Наконец, появляется он, Порецкий. Один. Один?! Да, да, он идет в совершеннейшем одиночестве! Девчонки рядом — как не бывало!

— Что не поздно?

Значит, что?

— Ты что, в самом деле хочешь так прожить остаток жизни?

У них вот здесь, в слепой зоне меж двумя камерами, состоялось свидание?! Камон, где?! На детской площадке на улице Абрамова?

— Разумеется, нет. А ты видишь другой выход?

Или они только познакомились?

— Да, пожалуй, вижу.

Удивительные дела! Вот же странные люди существа, чтобы понять их, иной раз приходится все мозговые извилины напрягать! И бывает, что потом в итоге видишь, что разгадка на самом деле была настолько проста и тривиальна!

— Может, поделишься соображениями?

Хорошо, девчонка-то откуда взялась?

— Ты знаешь не хуже меня, какой тут может быть выход.

В глаза уже как песку насыпали, но я просматриваю все близлежащие камеры за среду, пятое июня, с девяти до десяти вечера. И вдруг — что это?! На одном из видео-регистраторов, в одном кадре я вдруг вижу двух знакомых мне персон. Та самая «клетчатая кепка» — это раз. А два — тот самый хорошо изученный мною вчера персонаж. Геннадий Колыванов. Сожитель моей заказчицы Полины Порецкой. Нет, «кепка» и Геннадий не общаются, даже не смотрят друг на друга. И шагают в разных направлениях. Но они, повторяю, вместе в одном кадре.

— Само собой. Но мне хочется, чтобы ты первой это сказала. Наверное, ты для того и позвонила?

К этому моменту меня понесло:

Порой — довольно редко, но все-таки — я начинаю действовать импульсивно. Не задумываясь и не просчитывая последствия. Правда, как правило, впоследствии почти всегда оказывается, что я в своей спонтанности оказываюсь прав. И стремительность решений оправдывает себя. Но не всегда.

— Ты хочешь развода?

Вот и сейчас: я выскакиваю из особняка. Курить внутри запрещено, поэтому дамочки, не оставившие вредную привычку, тусуются у угла. Я иду в противоположную сторону, попутно нажимая вызов Полины Порецкой.

— Я хочу, чтобы было письменно засвидетельствовано, что ты заговорила о нем первой.

— Прекрасно.

Она отвечает мне с усталой снисходительностью: типа, задолбал ты меня, сыщик. Я спрашиваю:

— Прекрасно для тебя, но не для меня.

— Объясните мне, пожалуйста, почему дамочка, подозреваемая в убийстве вашего отца, находится рядом с вашим парнем, Геннадием Колывановым?

— Пусть будет так: для меня, а не для тебя. Продолжай, Дэвид, в том же духе. Я пытаюсь говорить о назревшей необходимости, а ты все стараешься набрать очки.

— Пожалуйста, поподробней, — голос заказчицы заледеневает.

Но Дэвида так просто не собьешь:

Я поясняю, в чем суть дела.

— По какому точно адресу расположен этот ваш видеорегистратор?

— Значит, я всем могу рассказать, что ты потребовала развода? Вот так, ни с того ни с сего?

г) я не на все сто процентов уверен, что девчонки мертвы,

— Улица Абрамова, дом восемь.

— Ну, конечно же, до чего скоропалительно. Ведь не было никаких признаков близкой размолвки, мы жили душа в душу, были так безмятежно счастливы. То есть вот чего ты добивался? Рассказать всем? Для тебя это было самое главное?

д) убив себя, я никогда не смогу осуществить то, что мне жуть как хочется сделать с Уэзли и Тельмой,

— Естественно, я раззвоню об этом всем нашим знакомым сразу по окончании нашего разговора. Я хочу, чтобы моя версия опередила твою.

— Мой Гена живет там, в нашем районе. В соседнем с отцом доме. Мы с ним там и познакомились. Поэтому ничего удивительного. А вы и его теперь подозреваете? И меня?

е) нравится мне это или нет, но я действительно чувствую себя в определенной мере обязанным исполнить роль изгнанника и парии, стать Горацием наших благородных злоключений и изложить почтенной публике всю правду и ничего, кроме этой правды.

— Что ж, замечательно, в таком случае наш разговор еще не окончен.

— Вас пока нет. Но сочетание странное. Любовница вашего отца. И рядом — ваш парень. Я хочу с ним поговорить.

И тут, устав от себя, от него и от всего происходящего, я делаю все наоборот и отключаю трубку. И теперь ворочаюсь, не в силах ни встать, ни заснуть, в гостиничном номере, пытаясь отследить, как это могло произойти, вспоминая каждую деталь разговора, включая то свет, то телевизор и превращая в пытку жизнь своего любовника, лежащего рядом.

— Я вас не просила вбивать клинья между мною и им.

Кроме того обстоятельства, что я не убил себя, других, заслуживающих внимания событий вчера не произошло. Я плавал, ел, плакал и спал.

Определенно, мы должны попасть в какой-нибудь фильм. На тему: женились, он стал располневшим брюзгой, она впала в депрессию и сделалась ворчливой. В результате она завела любовника.

Сразу должна предупредить: я вовсе не отрицательный персонаж. Я доктор. Одна из причин, по которой я решила стать доктором, именно в том и состояла, что в получении профессии доктора я усматривала хороший — в смысле блага, в первую очередь, а не эмоционально возбуждающий, хорошо оплачиваемый или почетный — поступок. Вы только послушайте, как звучит: «Я хочу быть доктором», «я учусь на доктора», «я практикую в северной части Лондона». Мне казалось, что я и выгляжу подобающе — зрелым, умелым, сдержанным специалистом, респектабельной и внимательной к пациентам женщиной — лечащим врачом. Думаете, доктора не заботятся о том, как все выглядит со стороны, только потому, что они доктора? Еще как заботятся. Так что я — положительный персонаж, хороший человек, доктор, который лежит в постели с мужчиной, о котором мало что знает кроме того, что его зовут Стивен. И вот, только что этот самый доктор попросил развода у своего мужа.

Неудивительно, что Стивен не спал.

Сегодня я расскажу, что с нами случилось на восьмой день.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался он.

Я не смотрела в его сторону. Всего пару часов назад я лежала в его объятиях, и не без удовольствия, но теперь он был совершенно лишним, чужим для меня человеком — в этой постели, в этом гостиничном номере и, если уж начистоту, в этом городе.

Во всяком случае то, что мне известно.

— Что-то мне немного не по себе. — Я выбралась из постели и принялась одеваться. — Пойду прогуляюсь.

* * *

Номер был снят на мое имя, поэтому я забрала ключ, но, уже положив его в сумку, поняла, что больше сюда не вернусь. Сейчас мне требовалось быть дома: чтобы скандалить, плакать, преисполняясь жалости к себе и детям, которых мы втравили в эту историю, калеча им жизнь. Номер был оплачен министерством здравоохранения. Стивен, конечно, после моего ухода примет заботу о мини-баре на себя.



Пара часов езды по автостраде и остановка на заправке: чашка чаю и пончик. По идее, в этом месте сценария, по дороге домой, что-то должно произойти, проиллюстрировав и осветив значимость поездки. Я бы кого-то встретила, или решила стать другим человеком, или была бы вовлечена в криминальную интригу, или, например, похищена преступником — каким-нибудь девятнадцатилетним парнем без образования, подсевшим на наркотик. Познакомившись со мной и влюбившись, он вдруг стал бы более чутким и интеллигентным. Неплохая бы вышла парочка: женщина-доктор и вооруженный грабитель. Дорожный роман. Он бы кое-чему научился от меня (хотела бы я знать, чему от меня можно научиться), а я что-то почерпнула бы от него. Затем мы бы продолжили наши путешествия порознь, но эта краткая встреча наложила бы отпечаток на наши дальнейшие жизни, которые мы проведем каждый по-своему. Однако это не фильм, так что я доедаю пончик, допиваю чай и возвращаюсь в машину. Почему меня постоянно бросает в киношные фантазии? Я ведь всего дважды была в кино за последнюю пару лет, и оба фильма оказались о жизни насекомых. Именно поэтому, вероятно, мне представляется, что большинство фильмов, выпускаемых в прокат для взрослых, рассказывают о таких вот женщинах, которые тихо-мирно, без происшествий едут из Лидса в северную часть Лондона, изредка останавливаясь, чтобы взять на заправке чашку чая и пончик. Вся поездка заняла три часа, включая пончики. Около шести утра я уже была в своем спящем доме, который источал горький аромат поражения.

Шестым был день, когда вернулась Тельма, избитая и заверявшая нас, что убила Уэзли. В ту ночь она бросилась на меня с бритвой, после чего совершила побег вплавь.



На седьмой день мы долго обсуждали события шестой ночи. И я много написал об этом. Помимо этого, не произошло ничего существенного. Решительных действий мы не предприняли в тот день главным образом из-за ранений Конни. Но ей становилось все лучше.

До четверти восьмого никто не просыпался, так что я прикорнула на софе. Я была безумно рада — несмотря на звонки по мобильному и брошенного любовника, я была счастлива ощутить тепло моих забытых детей, просачивающееся сверху сквозь скрипучие половицы. В постель не хотелось: ни ночью, ни утром, отныне меня не тянуло туда вообще — не из-за Стивена и не потому, что я еще не решила, буду ли впредь делить с Дэвидом супружеское ложе. Надо определиться: что главное? То есть принципиально решить вопрос: разводиться или не разводиться? Все это казалось таким странным — сколько приходилось общаться с людьми, которые, что называется, «спят в разных спальнях», и обсуждать их поведение, как будто «сон» в одной постели — залог супружества. Даже когда у нас наступали серьезные размолвки, совместное разделение ложа никогда не становилось проблематичным. Но перспектива провести так всю оставшуюся жизнь — вот что ужасало. Еще недавно бывали случаи — когда все только началось, то есть когда начались проблемы с Дэвидом, — что первые признаки его пробуждения и его утренние разговоры выворачивали меня наизнанку. Сам вид Дэвида, приходящего в сознание, ходящего и говорящего, возбуждал во мне отвращение — однако ночью было совсем другое дело. Мы по-прежнему занимались любовью, скорее по привычке, для проформы. Сексом назвать это было нельзя, просто — выработанный ритуал, выполнявшийся последние двадцать с чем-то лет и помогавший нам уживаться бок о бок. Я уже освоила контуры его локтей, колен и задницы и настолько к ним привыкла, что никто не устраивал меня так, как Дэвид — тем более Стивен. Несмотря на то что он был стройнее и выше Дэвида, а также располагал прочими неоспоримыми достоинствами, позволявшими рекомендовать его в качестве постельного партнера, мне все равно казалось, все части тела у него расположены не там, где надо. Для меня его тело — загадка; оно явно не приспособлено для меня. Прошлой ночью, оставаясь с ним в постели, я даже стала мрачно фантазировать на эту тему: а что, в самом деле, не является ли Дэвид единственным человеком на свете, с которым я чувствую себя уютно? Может быть, в том и кроется причина, что наш брак, как и многие другие браки, оказался столь долговечным и отказывается распасться? Может, все дело только в правильно подобранных пропорциях веса и роста, которых потом не удается отыскать ни в ком другом, и стоит одному из партнеров допустить погрешность в миллиметр — отношения становятся невозможными. И это еще не все. Когда Дэвид спал, я мысленно превращала его в человека, которого по-прежнему любила: представляла его таким, каким хотела, согласно своим мечтам о том, каким он должен быть, и эти семь часов в сутки, проведенные с Дэвидом, который меня вполне устраивал, помогали смириться с тем Дэвидом, с которым приходилось встречаться наутро.

В следующую ночь тоже ничего не произошло.

Итак, я подремывала на софе, когда сверху спустился Том в пижаме, включил телевизор, насыпал себе на завтрак хлопьев и уселся смотреть мультики. На меня он даже не обратил внимания.

— Доброе утро, — приветливо сказала я.

На восьмой день Конни все еще чувствовала себя больной, но рвалась в бой. Как все мы. Потому что понимали: нельзя терять время – надо кончать с Уэзли и Тельмой.

— Привет.

— Как дела?

Надежды на то, что Уэзли уже мертв, не покидали нас.

— Порядок.

И все. Он как будто ушел: шторы задернулись, прикрыв двухминутное окошко утренней общительности, отведенной им для матери. Я сползла с софы и поставила чайник. Следующей спустилась Молли, уже в школьной форме. Она уставилась на меня:

— Ты же сказала, что уезжаешь.

Теперь мы были совершенно уверены, что Тельма солгала о том, что убила его, как, впрочем, и почти обо всем другом. Однако мы полагали, что Уэзли вполне мог скончаться от ран, полученных в ту ночь, когда мы устроили на него засаду. Тогда Кимберли проткнула его сиську и проделала ему еще одну дырку в заднице. С такими ранами он мог умереть от потери крови или от инфекции.

— Вернулась. Соскучилась по вам.

— А мы нет. Правда, Том?

От Тома никакого ответа. Вот, очевидно, и все, что мне осталось: неприкрытая агрессивность со стороны дочери, молчаливое безразличие сына Разумеется, все это чистая, беспримесная жалость к самой себе, и на самом деле они вовсе не агрессивны и не равнодушны: просто они дети, способные принимать и разделять отношения взрослых, царящие в семье. В том числе и утреннее настроение, и даже то, что случилось прошлой ночью.

Даже если он не мертв, мы считали, что он, по крайней мере, выведен из строя.

Последним торжественно появился Дэвид, как всегда в майке и трусах до колен. Он пошел ставить чайник, который, к его несказанному удивлению, уже стоял на плите. Только потом, осмотревшись мутным оком по сторонам, он попытался найти объяснение столь неожиданной активности чайника. В результате обнаружил меня, раскинувшуюся на софе.

— Что ты здесь делаешь?

С другой стороны, за это время Уэзли мог достаточно окрепнуть, чтобы представлять для нас реальную угрозу.

— Приехала посмотреть, как ты справляешься со своими родительскими обязанностями в мое отсутствие. Я поражена, Дэвид. Ты встал последним, дети сами готовят себе завтрак, телевизор дымится…

Тут я несколько покривила душой — поводов для наступления не было, жизнь текла своим чередом, вне зависимости от моего присутствия или отсутствия, но, по собственному опыту зная, что произойдет дальше, я нанесла упреждающий удар.

Мы обсудили все возможности, какие только приходили в голову.

— Вот как, — сказал он. — Сошла с дистанции на день раньше. И что, стало легче, когда ты вывалила на меня этот мусор?

— Я была не в настроении.

В конце концов решили, что вероятнее всего проблемы возникнут с Тельмой, а не с Уэзли.

— Да уж, могу себе представить. Теперь это так называется. И что же это было у нас за настроение, позвольте полюбопытствовать?

— Может, после поговорим? Когда дети уйдут в школу?

Из лагеря мы выступили ближе к полудню.

— О да, конечно. «После». — Заключительное слово прозвучало с особой выразительностью — с какой-то глубокой завораживающей оскоминой, словно бы за мной давно закрепилась привычка оставлять все напоследок, пользуясь подобными отсрочками. Как будто основная проблема наших взаимоотношений состояла исключительно в моей навязчивой идее откладывать все на потом.

Поверх своего белого бикини Кимберли накинула гавайскую рубаху Кита. Томагавк болтался на веревочной подвязке, армейский нож был заткнут спереди в плавки, в левой руке она несла копье.

Я рассмеялась, чтобы слегка снять напряжение.

— В чем дело?

Билли была одета в то же черное бикини и, разумеется, без рубашки. На груди перекрещивались веревки: одна веревка спускалась от плеча к правому бедру – на ней болтался томагавк. Другая – которую мы использовали для связывания рук Тельмы – трижды обвивала ее тело, свисая с другого плеча. Веревку мы прихватили на тот случай, если будут пленные.

— Что страшного может случиться, если мы перенесем наш разговор на потом?

— Как трогательно, — ответил Дэвид на это, никак не объясняя почему.

Хотя с индейской кровью в жилах среди нас была только Кимберли, из-за повязки на лбу Конни больше подходила на эту роль. А надела ее она для того, чтобы зафиксировать на ране тампон. Тампоном служила небольшая подушечка из ее старой тенниски. Тенниска эта все равно была испорчена, так что Билли постирала ее в ручье и порезала на куски.

Конечно, ему досталась мучительная роль бросаемого супруга, и оповещать обо всем детей вроде бы ни к чему, но кто-то же из нас должен думать как взрослый человек, пусть хотя бы временно поступать по-взрослому — покачав головой, я взяла сумочку. Я собралась подняться наверх и лечь в постель.

— Счастливо, детки, приятно провести день.

Дэвид непонимающе смотрит на меня.

Еще на Конни была жилетка. Собственного производства. Она вырезала ее на седьмой день нашего пребывания на острове с помощью моей бритвы из купального полотенца. Полотенце было полосатое, желто-белое. Не такая уж и тяжелая, жилетка все же придерживала повязку на левом плече и еще защищала плечи и верхнюю часть спины от солнца, хотя и была без рукавов и настолько короткой, что не прикрывала и половины спины. Не говоря уже о попке, которая в ее мини-бикини была почти голой.

— Куда это ты собралась?

— Устала до чертиков.

Уже перед самым выходом я предложил Конни протереть ягодицы солнцезащитным лосьоном Билли. Она послала меня подальше. (Как я уже говорил, силы к ней возвращаются.)

— Мне кажется, одна из проблем с нашим распределением обязанностей по дому состоит в том, что у тебя нет времени даже забросить детей в школу. Похоже, ты пренебрегаешь своим материнским долгом.

На работу я отправляюсь раньше, чем у детей начинаются занятия в школе, что освобождает меня от такой развозки. Хотя мне это и на руку, я все же непрестанно жалуюсь на отсутствие времени, которое можно было бы потратить на детей. Дэвид, само собой, знает, что я вовсе не горю желанием отвозить детей в школу, отчего сейчас испытывает особый восторг, припоминая мне мои прошлые сетования. Дэвид, как и я, преуспел в искусстве семейной войны, и в этот момент я не могу не восхититься его коварной находчивостью. Хорошо сыграно, Дэвид. Мои аплодисменты.

Спереди жилетка не сходилась, но бывшее полотенце прикрывало груди – в этом скорее всего и заключалась настоящая причина того, зачем она смастерила и надела подобную штуковину. Чтобы спрятать их от моего взора. Подразнить и наказать.

— Я же полночи провела на ногах.

— Ничего страшного. Им это нравится.

Следуя этой логике, Конни следовало бы сделать себе еще и юбку. Но она не сделала. Может, считает что ее нижние части меня совсем не интересуют? Совершенно непоследовательно. Впрочем, можно свихнуться, но так и не обнаружить никакой логики в поступках Конни.

Подонок.

Но смотреть на нее было в высшей степени приятно. На них на всех.



Конечно, я уже и раньше подумывала о разводе. Да и кто не подумывал? Я грезила о своем разведенном состоянии, еще не успев выйти замуж. В своих фантазиях на эту тему я была хорошей, профессиональной матерью-одиночкой, которая поддерживает фантастические отношения с бывшим мужем — сидит с ним на тоскливых и утомительных родительских вечерах, занимаясь перелистыванием семейных альбомов и всякими подобного рода делами. А еще я мечтала о череде мимолетных романов с богемными юношами или мужчинами постарше (если хотите «его» представить, посмотрите на Криса Кристоферсона в фильме «Алиса здесь больше не живет»,[3] мой любимый фильм в семнадцатилетнем возрасте). Эту же фантазию я лелеяла в ночь накануне замужества, когда я ожидала от Дэвида каких-то особенных слов, которых он так и не сказал. Наверное, причиной этих проблем была нехватка причуд и заскоков в моей биографии: я росла в зеленом пригороде (Ричмонд), мои родители были и по-прежнему остаются счастливой парой, в школе я числилась отличницей, сдала экзамены, поступила в колледж, получила хорошую работу, встретила прекрасного человека и получила от него предложение. Единственным извращением в моей жизни были эти девичьи грезы о жизни после развода, на которых я и сконцентрировала свою нерастраченную ментальную энергию.

...Подумать только, я могу больше никогда никого из них не увидеть... Это несправедливо. Как ни ужасно в этом признаваться, но я чувствую себя обманутым.

Я даже представляла себе момент расставания. Мы с Дэвидом смотрим путеводители для туристов: ему захотелось в Нью-Йорк, а мне приспичило на африканское сафари, — и вот тебе повод для бесконечных забавных пререканий: «нет, я сказал!» — «нет, я сказала!», перерастающих в скандал — мы глядим друг на друга влюбленными глазами, смеемся и сходимся на том, что пора разлетаться. В итоге он поднимается по лестнице вверх, собирает чемоданы и отправляется восвояси, быть может, в дом напротив. Чуть позже в этот же день мы собираемся вместе за ужином, каждый со своим новым партнером, которым успели обзавестись в течение дня, и с самодовольным видом пылко их терзаем.

Они мертвы, а этот тип чувствует себя обманутым.

Теперь совершенно ясно, насколько все это фантастично и несбыточно. Я уже начинаю подозревать, что тоскливые вечера, проведенные над семейными альбомами, тоже могут не сработать — в смысле, тоже могут оказаться утопией. Скорее всего свадебные фотографии из альбома окажутся разрезанными надвое. Зная Дэвида, нетрудно это предположить — может, он уже «поделил» их прошлой ночью после телефонного разговора. Все это кажется настолько естественным и само собой разумеющимся, что стоит призадуматься: если люди так ненавидят друг друга, что даже проживание под одной крышей становится невозможным, то тем более невероятной представляется перспектива послеразводных встреч и пикников. Проблема моих фантазий заключается в том, что они всегда перескакивают от счастливого бракосочетания к счастливому разводу — но между свадьбами и разлуками случается немало других безрадостных вещей.



Рано или поздно, может быть, одна из них... либо влюбилась в меня, либо дошла до такого отчаяния, что...

Я села в машину, забросила детей в школу и вернулась домой. Дэвид уже заперся в своем кабинете. В этот день ему не надо было сдавать материал в газету, стало быть, он либо работал над брошюрой для какой-нибудь компании, за что ему платили деньги, либо строчил свой роман, за который ему не платили ни шиша. Большую часть времени он проводил над романом, что и было единственным источником напряжения, когда у нас случались размолвки. Выяснялось, что я должна поддерживать его, как творческую личность, присматривать за ним, опекать его и всячески помогать ему полностью самореализоваться. А мне хотелось порвать этот глупый роман в клочки и заставить Дэвида найти подходящую работу. Мне уже довелось ознакомиться с его ненавистной писаниной. Назывался роман «Ревнители Гринписа». Это была сатира на британскую постдиановскую цивилизацию. Последняя часть, с которой я и ознакомилась, была целиком посвящена тому, как персонал «Ревнителей Гринписа», компании, продающей банановый локтевой крем и лосьон для ног с запахом сыра бри, а также кучу прочего забавного и бесполезного косметического барахла, проводит совещание по поводу ослика, которого они усыновили, а теперь он умирает — требуется семейный консилиум, чтобы решиться на эвтаназию. Конечно, литературный критик из меня никакой, хотя бы потому, что я уже давно не читаю художественной литературы. Было время, когда я была совсем другой, была более счастливым, более востребованным и любопытным человеческим существом, а теперь я каждый день засыпаю с «Мандолиной капитана Корелли»,[4] открытой на главе, которую так и не смогла дочитать после полугода попыток. (В чем, кстати, нет вины автора, уверена — книга и в самом деле увлекательная, как рассказывала мне о ней подружка Ребекка. Виноваты мои отяжелевшие веки.) Но, даже понятия не имея о том, какой должна быть читабельная литература, могу сказать, что из «Ревнителей Гринписа» получится жуткий роман: полный ядовитых наигранных шуточек и преисполненный самодовольства. В общем, напоминающий самого Дэвида — а именно то, во что он превратился за последние годы.

А может быть, и нет. Этого мы никогда теперь не узнаем.

На следующий день после того, как я прочитала отрывок из романа Дэвида, у меня на приеме оказалась беременная женщина с мертвым плодом — ей предстояло пройти мучительную процедуру родов, заранее зная, что ее труд обречен. Конечно, я порекомендовала такой же консилиум и тут же вспомнила о Дэвиде с его зубоскальным шедевром — естественно, я не преминула уколоть его вечером тем, что единственную возможность выплачивать ежемесячный залог за дом нам обеспечивает то, что я рекомендую, и то, что он считает ниже своего достоинства. Хороший выдался вечерок.

Но ясно одно: их здесь нет, и не на кого смотреть, не о ком грезить, не с кем говорить и иногда обниматься.

Когда Дэвид закрывается в своем кабинете, мешать ему нельзя, даже если жене потребовался развод. Так, во всяком случае, я полагаю — это нечто вроде нашего негласного соглашения. Налив себе еще чашку чаю и прихватив с собой номер «Гардиан» с кухонного стола, отправляюсь в постель.

Оказывается, меня обнимали все три, я это только сейчас понял.

Единственная толковая статья в газете, привлекшая мое внимание, рассказывала о женщине, попавшей в переплет из-за того, что она вступила в отношения с незнакомцем в первом классе самолета у всех на глазах. У мужчины в связи с этим, естественно, тоже были проблемы, но меня больше интересовала женщина. Неужели я находилась в похожей ситуации? Ни за что бы в этом не призналась, но в глубине души я прекрасно сознавала, что именно так и обстоит дело. Я в одночасье лишилась всех опор и устоев, и это тревожило меня больше всего. Я знала Стивена — конечно же знала, — и его нельзя было назвать первым встречным. Но после двадцатилетнего замужества любой сексуальный контакт на стороне кажется проявлением распутства, неразборчивости, потакания животной страсти. Встретить человека на медицинском форуме, принять предложение выпить, потом отправиться с ним выпить куда-нибудь еще, потом принять приглашение на ужин, еще раз надраться, закрепить знакомство обменом поцелуями и, наконец, назначить свидание в Лидсе, после конференции, где в результате и очутиться в одной постели… Невелика разница — снять лифчик и трусики, как об этом сообщалось в газетах, на глазах пассажиров авиарейса и переспать с человеком, которого видишь впервые в жизни. Для меня история со Стивеном была тем же самым, что случилось с этой женщиной. Мое приключение для меня было таким же безрассудным… Я уснула, укутанная рассыпавшимися листами «Гардиан», и сны мои были сексуальными, но не эротичными: в них было полно людей, занимавшихся совокуплениями, точно на картине какого-то художника, изобразившего видение ада.

Я видел груди Билли и Конни, но никогда не видел груди Кимберли. И теперь никогда не увижу. Так же, как и многое другое, что я никогда не...



Когда я проснулась и вышла из спальни, Дэвид сооружал себе сандвич на кухне.

* * *

— Привет. — Он указал ножом на разделочную доску. — Хочешь?

Что-то неуловимо домашнее просквозило в этом предложении, отчего у меня навернулись слезы. Так трогательно выглядело это предложение бутерброда, что захотелось немедленно разрыдаться. Ведь что такое развод? Развод — это когда никто уже не приготовит тебе бутерброда. Никто, и уж тем более твой бывший супруг. (Интересно, это в самом деле так или мне просто взбрела в голову очередная сентиментальная чепуха? В самом деле, ведь почти невозможно представить ситуацию, в которой разведенный Дэвид предложит мне кусочек сыра между двумя ломтиками булки. Посмотрев на Дэвида, я решила, что это и впрямь исключено. Если мы разведемся, он будет дуться на меня всю оставшуюся жизнь. И вовсе не потому, что пылает ко мне такой привязанностью, а просто в этом вся его суть.)

Вынужден на время прерваться.

— Спасибо, не хочу.

— Точно?

Слишком унылая, мягко говоря, тема. Я так скучаю по ним. Нестерпимо думать, что они мертвы.

— Точно.

— Ну, смотри сама.

Но ведь я не знаю этого наверняка.

Вот это больше на него похоже. Где-то здесь, конечно, прячется жало, и сказано это было со скрытой досадой — ведь его неловкая попытка выполнить пацифистский завет хиппи «Делай любовь, не войну» была встречена с неукротимой воинственностью.

— Может, вернемся к нашему разговору?

В здешних краях считать кого бы то ни было мертвым – опасная ошибка.

Он пожал плечами:

— Давай. К разговору о чем?

Надо их найти. Необходимо точно установить, мертвые они или живые. Если живы, их почти наверняка держат в плену. Может, мне удастся спасти их. Если мертвы, я... Не знаю, что я сделаю. Но так или иначе мне придется убить Уэзли и Тельму.

— Ну, как о чем. О нашем, вчерашнем. О чем говорили по телефону.

Следовало бы отправляться на поиски немедленно, а кз загорать здесь на пляже.

— И о чем таком ты говорила по телефону?

— Я говорила о том, что хочу развода.

Но сначала я хочу внести в дневник все последние события. Тогда, если я не вернусь, останется хоть письменный след.

— В самом деле? Ах вот оно что! По-твоему, именно об этом должна вести разговор жена с мужем на кухне.

— Пожалуйста, не надо шутить с такими вещами.

Итак, вернемся к рассказу.

— А что я должен, по-твоему, делать?

— Говорить серьезно.

Я рассказывал о самодельной жилетке Конни. Из-за повреждения левого плеча веревочный ремень для томагавка был перекинут через правое плечо: веревка пересекала грудь и томагавк болтался на левом бедре. В левой руке она несла свое особое, ужасающее копье, которое сделала для рыбалки.

— Ладно. Ты требуешь развода. Я — нет. Стало быть, если тебе только не удастся доказать, что я вел себя жестоко или пренебрегал тобой, истязал тебя или унижал, или что у меня есть связи на стороне, то выход у тебя остается один: съехать с квартиры и спустя пять лет после раздельного проживания получить развод. На твоем месте я бы не откладывал. Пять лет — долгий срок. А ты, как известно, нетерпелива и не захочешь тянуть кота за хвост.

Об этом я, естественно, не подумала. Отчего-то мне взбрело в голову, что сказанного между нами вполне достаточно, чтобы простое выражение желания само по себе служило доказательством, что наш брак — чистая фикция.

— А что, если я… ну, ты понимаешь.

Что касается меня, день показался мне слишком жарким для розовой блузки Билли, поэтому я решил обойтись без нее. На мне были только армейские шорты Эндрю. С тех пор как я начал носить их, свои плавки я больше не надевал. Мне нравится иметь карманы, а шорты такие большие и просторные, что я чувствую себя очень свободно. Между прочим, кроссовки и носки тоже на мне.

— Нет, не понимаю.

Я еще не готова к таким признаниям. Но это вырвалось как-то непроизвольно, само собой:

Я мало пишу об обуви. Это потому, что тема малоинтересная, да и не особенно важная, потому что у всех обувь была. Иногда мы носим ее, иногда ходим босыми. А так, практически, больше нечего сказать по этому поводу.

— …Если я тебе изменила?

— Ты-то? — Дэвид рассмеялся. — Сперва найди такого дурака, который на тебя позарится. Тогда ты перестанешь быть Кейти Карр, профессиональным терапевтом и матерью двух детей, и можешь изменять сколько тебе вздумается. И даже тогда я не стану с тобой разводиться. Для меня это не причина. Вот так.

В смысле вооружения у меня был топор, который я нес в обеих руках, на бедре – томагавк, заткнутый за пояс, и бритва Тельмы. Кимберли считает, что бритва должна быть у меня. Хотя бы потому, что этим оружием меня чуть не убили. И еще: хотя бритву в песке нашла Кимберли, она справедливо отметила, что именно я выбил это страшное оружие из рук Тельмы.

Я разрывалась между облегчением и яростью. Ему было плевать даже на измену — чего стоил мой решительный шаг, совершенный прошлой ночью! Хуже того, он даже не допускал мысли, что кто-то еще захочет на меня позариться! Но, конечно, облегчение взяло верх. Моя трусость одержала победу над обидой. Она оказалась сильнее нанесенного оскорбления.

— Значит, ты решил проигнорировать вчерашний разговор.

К тому же у Кимберли был складной армейский нож, Конни не желала даже прикасаться к бритве, а Билли считала, что она должна быть у меня уже по той простой причине, что именно мне грозила наибольшая опасность.

— Да. В основном. Кроме упоминания о записке в школу.

— Так, значит, ты счастлив?

Заблуждение.

— !..

Есть особенная группа людей, отвечающих на жизненно важные безотлагательные вопросы коротким ругательством: Дэвид убежденный член этого сообщества.

Как мы все жестоко ошибались на этот счет.

— Вчера я заговорила о разводе потому, что несчастлива в семейной жизни. И ты, как мне кажется, тоже?

— Ну еще бы, с чего мне, черт возьми, быть счастливым. Идиотский вопрос.

Как бы там ни было, в правом переднем кармане шорт вместе с зажигалкой Эндрю и пластиковой бутылочкой лосьона против солнца лежала бритва. (Другой передний карман распирали куски рыбы, которую мы всю ночь коптили, а затем завернули в обрывки целлофана.)

— Но почему?

— По чертовски обычной причине.

— А именно?

Вот в общих чертах какими мы были – в чем были одеты, чем вооружены и так далее, – когда утром восьмого дня отправлялись на охоту за Уэзли и Тельмой.

— Начнем с того, что моя жена сдуру потребовала развода.

— Я задала этот вопрос, чтобы помочь тебе понять, отчего это вдруг твоя глупая жена потребовала таких мер.

Первоначально решено было попытать счастья у лагуны – нам казалось, что, вероятнее всего, именно там их следует искать.

— Что ж, ты хочешь сказать, что собираешься подать на развод, потому что я несчастлив?

Но Кимберли скомандовала:

— Отчасти и из-за этого.

— Ничего себе. Круто.

– За мной! – и зашагала в сторону бухты.

— Я должна с этим что-то сделать. Я не могу жить с вечно несчастным человеком. Ты припер меня к стенке.

Мы последовали за ней.

— Делай, черт возьми, все, что тебе заблагорассудится.

И Дэвид, вместе с сандвичем, ушел к своему сатирическому роману.

– Куда мы идем? – поинтересовался я.



– Нельзя подавать виду, что мы направляемся к лагуне, – ответила Кимберли.

В поликлинике нас собралось тринадцать человек: из них пять практикующих врачей и прочий медицинский персонал. Это весь штат нашего учреждения, который и выполняет основную работу, — заведующий, медсестры и регистратура, включая работающих на полставки и полный рабочий день. Я прекрасно ладила со всеми, но ближе всех сошлась с Ребеккой, тоже терапевтом. Мы вместе ходили на обед, когда выкраивали время, и раз в месяц устраивали совместный коктейль и пиццу, так что у нас не было тайн друг от друга. Мы знали друг дружку как облупленных, и обо мне ей было известно все, как никому другому. Мы были совершенно разными представительницами женского пола в медицине: Ребекка и я. К работе она относилась с игривым цинизмом, не усматривая никакой разницы между медициной и, например, рекламой и находя мое моральное удовлетворение от работы забавным и несколько нелепым. Наши разговоры, когда они не касались медицины, сводились к ее персоне, ее насущным делам и любовным злоключениям. Нет, конечно, она постоянно расспрашивала о Томе, Молли и Дэвиде, и я выкладывала очередную порцию грубостей Дэвида, неизменно веселивших ее, однако при этом все время казалось, что любой наш разговор сводится к обсуждению ее личной жизни. Ребекка уже достаточно навидалась и натерпелась на своем веку, отчего ее интимная жизнь производила впечатление полного хаоса. Вероятно, ей тоже приходилось сомневаться и терзаться — пройти до конца все то, что я испытала ночью в гостинице после измены. Но жизнь ее при этом была куда более сумбурной. Ребекка была на пять лет моложе меня, она была одинока со времени затянувшегося мучительного разрыва со своей университетской любовью, случившегося несколько лет назад. Теперь она сохла по парню, с которым встречалась всего три раза за последний месяц: она не знала, что из всего этого выйдет и приведет ли это к чему-то серьезному. Она была не уверена, что между ними наладится контакт, хотя в постели они уже контактировали. Обычно в таких разговорах я чувствовала себя несколько старомодной — когда она рассуждала о своих разрывах и новых увлечениях, я ощущала временами даже смутную зависть к одиночеству Ребекки, которое той приходилось переносить в промежутках между приключениями. Жизнь разбита вдребезги, электрическая активность в сердечных камерах заглохла — все это я испытала достаточно давно. Но на этот раз я почувствовала усталость. Кого это волнует? Хотя, с другой стороны, теперь я — замужняя женщина, которая завела себе любовника…

– Ты шутишь? – удивилась Конни. – И кто же, по-твоему, за нами следит?

— Ладно, раз ты не уверена, зачем тогда надо во что бы то ни стало принимать решение? Почему не потянуть некоторое время, проверить чувства, посмотреть, уживетесь ли вы друг с другом?

– Может быть, и никто. Но не исключено, что Уэзли или Тельма.

Мой голос выдавал скуку, однако Ребекка этого не заметила. Мне никогда не скучно с Ребеккой. И это не договоренность, это естественный порядок вещей.

— Не знаю. Понимаешь, теперь я просто не могу быть ни с кем другим, просто не могу. С ним у меня все совсем по-другому. Я привыкла все делать вместе с ним и разучилась совершать поступки в одиночку. Вот, например, завтра вечером мы едем в кинотеатр под открытым небом смотреть какой-то китайский фильм. Это же так здорово, когда в ком-то уверена. Ведь и у тебя то же самое, не так ли? Зачем гробить время впустую, когда ты не уверена в человеке? Понимаешь, ведь я иду на свидание? В кинотеатр, где мы остаемся рядом, с глазу на глаз, причем в полной темноте? И даже не поговорить.

– Перестань.

Тут меня вдруг тоже потянуло в этот пресловутый кинотеатр под открытым небом, пусть даже на китайский фильм — чем больше китайского, тем лучше. Словно открылась камера в сердце, давно уже не испускавшая электрических импульсов. Некогда эта камера начинала мерцать живым огоньком, когда я смотрела захватывающий фильм или читала книгу, которая вдохновляла, или слышала музыку, от которой на глаза наворачивались слезы. Я сама закрыла эту камеру. И сейчас я словно заключила договор с каким-то мещанским бесом-филистером — если я не попробую открыть ее, у меня уже не хватит энергии и оптимизма довести рабочий день до конца, не ощутив при этом настойчивого желания повеситься.

– Просто пройдемся немного по берегу, и пусть они думают, что мы отправились обследовать остров.

— Должно быть, я говорю глупости. Сама понимаю, что все это бред. Знала бы, что со временем докачусь до такого: сидеть с замужними подругами и стонать о своем одиночестве — давно бы уже застрелилась. Нет, в самом деле. Я умолкаю. Сейчас же. Никогда больше не заговорю на эту тему. — Ребекка судорожно вздыхает, изображая предыстеричное состояние, и затем продолжает как ни в чем ни бывало, даже не успев выдохнуть: — Но ведь он может оказаться классным парнем, так ведь, скажи? Понимаешь, откуда я могу это знать — классный он или не классный? Вот в чем проблема. В такой спешке не успеваешь решить, какие они на самом деле. Это все равно что ходить за покупками в канун Рождества.

— А у меня теперь есть любовник, — говорю я в пространство.

– И что потом? – спросила Конни. – Подкрасться к лагуне с тыла?

Ребекка с рассеянно-тревожной улыбкой пропускает мои слова мимо ушей:

— Ну, ты представляешь, как это бывает, когда мечешься за покупками под праздники. Ты ходишь и складываешь все в корзину. И вот после рождественской ночи…

– Именно, – ответила Кимберли.

Она не может закончить предложения — скорее всего потому, что здесь сходство заканчивается и ее аналогия не срабатывает: мужчины и свидания никак не укладываются в корзинки с рождественскими покупками.

— Ты слышала, что я сказала?

– Сказочно.

Ребекка отвечает той же рассеянной улыбкой.

— Нет. Правда не слышала.

– Мне кажется, мысль неплохая, – заметил я.

Итак, я стала призраком, уморительно бессильным существом, персонажем из детских книжек и старых телепрограмм. Я могу кричать сколько угодно, Ребекка все равно не услышит.

— Твой брат ведь тоже одинок, не так ли?

Конни убийственно ухмыльнулась.

— Мой брат — неврастеник, который даже не может подыскать себе работу.

– Иначе и быть не могло.

— Возможно, это связанно с наследственностью? Или просто жизненные обстоятельства? Потому что, если тут замешаны гены… дело дрянь. Проявится не сразу. Понимаешь, не все же дети непременно вырастают ипохондриками, правда? Это же выясняется со временем. И я уже в таком возрасте, что меня не будет рядом, когда они превратятся во взрослых ипохондриков. Да. Может быть, стоит над этим подумать. Если он калека, так и я ничем не лучше.

— Я передам. Он любит детей.

– Вспомни, что произошло в прошлый раз, – вмешалась в разговор Билли. – Негоже повторять ту же ошибку. А если мы зайдем с тыла, есть шанс застать их врасплох.

— Отлично. Превосходно.

— Ребекка, ты знаешь, что прослушала меня?

– По мне, это глупо, – возразила Конни. – Мы просто заблудимся.

— Нет.

Но она оказалась в меньшинстве.

— Это когда я сказала «Ты слышала, что я сказала?», а ты ответила «нет».

Под предводительством Кимберли мы взобрались на гребень расположенного к северу от нашего пляжа утеса, спустились по его противоположному склону и зашагали вдоль береговой линии.

— Нет.

Конни то и дело оборачивалась.

— Вот именно.

– И далеко еще нам идти? – полюбопытствовала она.

— У нас ведь с ним примерно одинаковый возраст, не так ли? Он старше или младше меня?

– Свернем вон за тем мысом, – ответила Кимберли.

И мы говорим о моем брате, о его депрессии и недостатке жизненных притязаний, пока Ребекка окончательно не теряет интерес к воспроизводству потомства от моего брата.

Не ближний свет. Конни поморщила нос.

– Если за нами следят, – пояснила Кимберли, – то подумают, что мы пытаемся обогнуть остров.

– Может быть, нам и в самом деле следовало бы обойти вокруг острова, – вставил я.

– Как-нибудь в другой раз. Сперва надо позаботиться об Уэзли и Тельме. Они слишком опасны. После того как мы их убьем, можно будет исследовать остров в свое удовольствие. А сейчас мы сделаем вот что: как только обогнем мыс, сразу же зайдем в джунгли и будем идти назад до тех пор, пока не сориентируемся.

– Может, мне лучше подождать вас здесь? – предложила Конни.

2

– Какая ты несносная, – заметила Кимберли. – Мы понимаем, что ты ранена, но...

– Но все равно заставите меня пройти несколько лишних миль.

Пару недель все шло своим чередом. Больше у нас не случалось провокационных разговоров. Мы придерживались выработанного распорядка общения, который состоял из совместных обедов на выходных с другими парами, имеющими детей, парами, с которыми у нас было много общего: одинаковый уровень дохода и район проживания. Стивен отправил мне на мобильник три сообщения, ни на одно из которых я так и не ответила. Никто не заметил моего отсутствия во второй день на медицинском семинаре в Лидсе по проблеме здоровья семьи. Я вернулась на супружеское ложе, и у нас возобновились привычные супружеские отношения, обоснованные лишь тем, что мы лежали рядом. (Разница между сексом с Дэвидом и сексом со Стивеном примерно такая же, как между наукой и искусством. Со Стивеном — это переживание, воображение и потрясение от нового открытия, а также выплеск… не уверена, что вам стало понятно, что я имела в виду. Все это впечатляло, но нравилось мне это или не нравилось — не знаю. С другой стороны, Дэвид знал, какую кнопку вовремя нажать, — и он это делал. Все происходило, быть может, несколько механически — но зато как срабатывало! Я летала, как лифт между этажами, романтически настроенный лифт, который просто используют с толком и по назначению.)

– Так как же насчет обхода острова? – обратилась Билли к Кимберли. – Возможно, это совсем неплохая мысль.

Мы очень сильно верили — те из нас, кто жил на одинаковом уровне дохода и в одном районе, — в силу слов: мы читали, обсуждали, писали, у нас были свои невропатологи, консультанты и даже священники, которые с радостью выслушивали нас и давали советы. Так что меня посетило нечто близкое к потрясению, когда мои слова, необыкновенно важные, великие слова, какими они представлялись в то время, слова, которые могли перевернуть мою жизнь, вдруг оказались мыльными пузырями: Дэвид уничтожил их единым махом. И уже ничто даже не напоминало о том, что они когда-либо существовали.

– Мысль-то замечательная, – отозвалась та. – Но для какого-нибудь другого дня.

И что же теперь? Что вообще случается, когда слова подводят нас? Если я живу другой жизнью, в совершенно ином мире, мире, где всякий поступок оценивается выше, чем слова и чувства, я должна сделать нечто их подтверждающее: куда-то уйти, может быть, кого-то ударить — все равно. Но Дэвид знает, что я не живу в этом мире, и он не поддался на провокацию. Он заставил меня раскрыть карты — и не выполнил правил игры. Как-то мы водили Тома в парк аттракционов, там была игра-стрелялка: надеваешь рюкзачок, напичканный электроникой, и, когда в тебя попадают, он издает писк, означающий, что ты мертв. Можно, конечно, продолжать игру, не обращая внимания на писк, если ты хочешь внести в игру смуту, потому что сигнал — он только сигнал и больше ничего. Именно так и произошло, когда я заговорила о разводе, — издала предупредительный писк, а Дэвид его проигнорировал.

– Нет, погоди. Если не считать пары небольших рейдов в джунгли, мы толчемся на этом пляже с тех пор, как на него высадились. Даже понятия не имеем о том, что может находиться по соседству.

– Возможно, мы найдем свою шлюпку, – добавил я.

Вот на что это похоже: входишь в помещение, и дверь за тобой закрывается — проходит некоторое время, и ты начинаешь паниковать, отыскивая ключ, окно или другой выход, а когда понимаешь, что выхода нет, остается просто пользоваться тем, что есть. Кресло оказывается вовсе не таким уж неудобным, к тому же есть телевизор, пара книг и холодильник, набитый продуктами. Представляете, чем это все чревато? А мои слова о разводе, получается, были просто паникой, заполошным разговором… и т. д., и т. п. Очень скоро я вступила в ту стадию, где попавший в западню начинает осматриваться и привыкать к новым условиям: к тому, что, собственно, у него есть и чем он располагает. Как оказалось, в моем распоряжении двое прекрасных детей, замечательный дом, хорошая работа, муж, который меня не дубасит и даже нажимает нужные кнопки лифта… Пожалуй, я могу с этим справиться. И вполне успешно жить такой жизнью, где все уже определено за меня, до меня и без меня.

Конни даже перестала глядеть на меня букой.

– Да! Если найдем шлюпку, можно отсюда уплыть.

Однажды субботним вечером я и Дэвид и еще одна супружеская пара — Джайлс и Кристина, наши друзья еще по колледжу, — отправились в прелестный старомодный итальянский ресторан в Чок Фарм, где на каждый столик ставят аккуратно нарезанный хлеб и бутылку вина в оплетке, а также подают весьма неплохого качества телятину (раз мы приняли как само собой разумеющееся, что доктора — если, конечно, это не люди вроде «Доктора Смерти», впрыскивающего подросткам и пенсионерам смертельную сыворотку, — никогда не бывают плохими, то, полагаю, я имею право получить иногда кусочек телячьего жаркого); и вот, где-то посреди вечера, когда Самый Сердитый Человек в Холлоуэйе разразился одной из своих гневных инвектив (яростно атакуя, если вам это интересно, отбор персонажей для Музея восковых фигур мадам Тюссо), я вдруг заметила, что Джайлс и Кристина корчатся от смеха, чуть не сползая со стульев. Причем смеялись они отнюдь не над Дэвидом, а вместе с ним. И пусть я устала от проповедей Дэвида с их явной, неиссякаемой и всепожирающей злобой, мне вдруг открылось, что он умеет производить впечатление на людей. Я тут же оттаяла, почувствовав некоторую гордость за него, и по возвращении домой мы не отказали себе в удовольствии понажимать кнопки несколько дольше обычного.

– Может, это даже не остров, – продолжала Билли. – Откуда мы знаем, что не высадились... на оконечности полуострова или еще где?

– Это остров, – сказала Кимберли. – Папа показывал мне карты накануне нашей высадки. – Она кивнула. – Континент от нас очень и очень далеко. На многие мили вокруг нет ничего, кроме группки небольших островков.

На следующее утро мы отправились с детьми в аквапарк, Молли перевернуло хиленькой волной, производимой водным насосом, и заволокло на восемнадцатидюймовую глубину, что всем нам, включая Дэвида, доставило немало радости. Мы задыхались от идиотского смеха, и как только успокоились, я заметила, какой стала занудой. Я не была сентиментальна: я опасалась, что передо мной лишь моментальный снимок счастливого семейства. Это и был только удачно отснятый кадр — остались рабочие пленки, выброшенные при монтаже: насупленный хмурый Том, которого чуть не силой тащили в бассейн (он не любил купаться с семьей и предпочел бы проторчать весь день за компьютером), и выпады со стороны Дэвида после купания (я не разрешила детям покупать хрустящий картофель из автомата, потому что дома ждал обед, и Дэвид выставил меня как живое воплощение занудства). Дело вовсе не в том, что моя жизнь — одно долгое золотое лето, а я слишком ушла в себя и стала эгоисткой, неспособной оценить царящую вокруг меня идиллию (хотя, как знать, может быть, я в самом деле слишком эгоцентрична, чтобы объективно оценивать происходящее), но счастливые моменты в моей жизни действительно возможны, и, пока возможны счастливые мгновения, я не имею права домогаться от жизни чего-то большего, внося в нее сумбур, который может испортить и то, что есть.

– Ну ладно... Я знаю, что мы не на континенте. Но нам неизвестно, ни что это за остров, ни как он велик. Чем черт не шутит, вдруг он не так уж безлюден, и мы могли бы найти что-нибудь вроде города.

– И полицию, – оживилась Конни. Похоже, несмотря на свои травмы, она с радостью прошла бы многие мили в поисках нашей шлюпки или полицейского участка.

В тот вечер у нас с Дэвидом разразился грандиозный скандал, а на следующий день к делу подключился Стивен, и вот так, с бухты-барахты, все снова покатилось и завертелось.

Билли кивнула.