– Свою работу, Ворк. Если ее можно найти, я найду ее. Как только устроишься, дай мне знать, где ты. Позвони на мобильный.

– «Около простого гроба, обитого черной материей, на стульях сидит семья. В зале несколько венков от родственников и сотрудников мэрии. Горожане несут цветы. После короткой траурной процедуры кортеж направился в Митинский крематорий. Урну потом захоронят на кладбище в Кустове в могиле родителей Мирона Мироновича».

– Не думаю, что я смогу сидеть просто так. – Я подбирал слова, чтобы выразить то, что чувствовал. Это было трудно. – Я не хочу больше прятаться.

– Гроб, затянутый тканью, – повторила я, – прямо, как в советские времена, сейчас другие домовины. Даже не особенно обеспеченные граждане стараются приобрести достойный последний приют.

– Двадцать четыре часа, Ворк. Тридцать шесть максимум.

– Зотовы сэкономили, – подвел черту Степан. – Если отбросить в сторону сентиментальность, оставить один расчет, то зачем покойнику полированный ящик с откидной крышкой и белыми подушками? Или его в землю зароют, или он в печи сгорит.

– Мне это не нравится. – Я стал закрывать дверцу.

– Когда уходит тот, кого любишь, не думаешь о деньгах, – заметила я, – хочешь приобрести покойному все лучшее.

– Эй! – окликнул меня Хэнк. Я обернулся, и тогда он сказал: – Не задерживайся дома, хорошо? Вошел и вышел. Миллз уже может искать тебя.

Степан взял фарфоровый кофейник.

– Я понимаю, – кивнул я и проследил за тем, как он уезжает.

– У Зотовых было другое мнение. Спустя некоторое время погибли Юрий и Анжелика, они отравились грибами. Вот их тела попали к эксперту. У мужа диагностировали трансмуральный инфаркт.

Сев в микроавтобус, я поехал домой. Я смотрел на высокие стены, когда-то выкрашенные белой краской, которая затем посерела и облупилась. Барбара всегда говорила, что у этого дома хорошие кости, и в этом она была права; но сердце его билось вместе с нами, проживающими внутри. Вместо смеха, тепла и радости была пустота, своего рода гниль, и я поразился собственной слепоте. Интересно, может быть, алкоголь сделал все это терпимым? Или кое-что еще, некоторая внутренняя неудовлетворенность? Возможно, ни то, ни другое. Говорят, если опустить лягушку в кипящую воду, она из нее выпрыгнет. Но поместите ту же самую лягушку в холодную воду и медленно нагревайте ее, тогда лягушка будет сидеть спокойно, пока ее кровь не закипит. Она позволит сварить себя живьем. Вероятно, так же было со мной и я походил на ту лягушку.

– Это что такое? – спросила я.

Я подумал о том, что сказал Хэнк. Его сердце билось в правильном месте. В этом отношении его голова тоже работала правильно. Но я не мог идти в гостиницу. Не мог спрятаться и ждать, что все пройдет само собой. Если Миллз приехала за мной, значит, так тому и быть. То же самое касалось Алекс.

– Трансмуральный инфаркт миокарда – наиболее тяжелая форма некроза кардиальной мышцы, поражаются все слои сердца, – объяснил муж. – Как правило, у человека до этого возникают боли, беспокойное поведение, лихорадка. Такой инфаркт нередкое явление, он приводит к разрыву желудочков или предсердий. Наши люди, в особенности те, чья молодость пришлась на советские времена, предпочитают не ходить к докторам на профилактические осмотры, их к врачам на носилках притаскивают. Юрий не следил за своим здоровьем, и вот результат. Но!

«Что сделано, то сделано», – подумал я и вошел внутрь.

Степан сделал паузу.

– Говори, – поторопила я его.

Я нашел Барбару в кухне – она застыла от неожиданности в десяти футах от двери. На долю секунды ее лицо приняло растерянное выражение, потом ее губы растянулись в полуулыбке, и она побежала навстречу мне. Я стоял на месте, выпрямившись и одеревенев, пока она обнимала меня и прижимала к себе.

– Учитывая, что Мирон умер от инфаркта, можно предположить, что его сыну досталась слабая сердечно-сосудистая система отца. Генетику ластиком не стереть. Однако!

– О Ворк! О дорогой! Мне так жаль, что я не встретила тебя в тюрьме. Я просто не могла. – Слова быстро сыпались из ее чрезмерно подвижного рта, так что я ощущал их на своей шее с глубоко въевшейся тюремной грязью, и это выбивало меня из колеи. Она отступила на шаг, взяла мое лицо в руки. Ее слова набирали скорость на скользкой трассе. Они наезжали друг на друга, сталкивались и падали. Слова были мягкими и слишком сладкими, подобно забытому на солнце шоколаду, – Люди смотрели на меня, ты знаешь, – говорила она. – По тому, как иногда люди смотрят, я знаю, о чем они думают. Я понимаю, что это не оправдание, если учесть то, через что ты прошел, но тем не менее… Я не могла пойти туда, в тюрьму, чтобы порадовать тебя, поскольку знала: нам от этого не будет хорошо. Поэтому, когда появился мистер Робине, я попросила его встретить тебя. Надеюсь, что все было о\'кей. Но ты не пришел домой и не позвонил, и я не знала, что думать, – Она набрала воздуха. – Мне так много хотелось сказать тебе, что я не могла ни о чем думать.

Муж опять замолчал.

– Говори уже, – занервничала я.

Она затихла, но я ничего не отвечал, и наступила неловкость. Барбара убрала руки с моего лица, погладила меня по плечам и опустила руки.

– Анжелика была на год моложе Юрия, – продолжил муж. – Она без проблем родила двоих детей. Никаких осложнений во время беременностей, проблем с кардиологией у нее не было. За день до смерти она играла в теннис. И каков вердикт при постмортальном исследовании непожилой активной дамы? А тот же, что и у Юрия: трансмуральный инфаркт, разрыв сердца!

– Что это было? – спросил я. Она выглядела удивлен ной, как будто не ожидала, что я в конце концов заговорю. – Что это было, о чем ты хотела поговорить со мной?

Пару секунд мы оба молчали, потом я осведомилась:

Барбара рассмеялась, но этот смех секундой позже умер. Она не смотрела мне в лицо.

– Может, он заразен?

– Ты знаешь, милый. Главным образом только о том, что я люблю тебя. Что верю в тебя. Вот это. – Наконец она рискнула взглянуть мне в глаза. – Я надеялась, что именно это ты хотел бы услышать, особенно в такое трудное время.

– Нет, – отрезал Степан, – я задал Леве тот же вопрос, он меня на смех поднял: «Степа, я веду речь не о кори или ветрянке, что за чушь ты спросил? Брать в руки ракетку, гонять мяч женщина, у которой есть кардиологические проблемы, не станет. Или она прямо на корте свалится. Учти, у того, кто умер от разрыва сердца, всегда есть болевой синдром, он возникает порой за несколько дней, а то и месяцев до смерти. А у Анжелики жалоб не было».

– Очень деликатно с твоей стороны, – сумел я сказать из любезности.

– Очень странно, – согласилась я. – Возникает вопрос: почему тот, кто читал заключение эксперта, не обратил внимания на одну и ту же причину смерти супругов. У них одновременно случились инфаркты.

Она действительно покраснела и улыбнулась. Опустила глаза, как будто ее тщательно ухоженные ресницы все еще могли соблазнить меня. Когда она подняла взгляд, ее неуверенность исчезла. Голос окреп, и она схватила меня за плечи.

– Юрий на момент приезда «Скорой» уже умер, – сказал Степан, – а вот Анжелика была еще жива. Врачей вызвала Галина, их помощница по хозяйству.

– Послушай, Ворк. Я знаю, что это трудно. Но мы пройдем через это, о\'кей? Ты невиновен. Я знаю. Обратной дороги в тюрьму нет. Все пройдет, и у нас все будет прекрасно. Мы снова будем великолепной парой, как в прежние времена. Люди станут смотреть на нас и говорить: «Какая великолепная пара!» Надо только подождать, пройти через это вместе.

– Много странного в семье мэра, – заметила я. – Виктор выгнал из дома Маргариту, потому что она забеременела. Он не мог зачать ребенка. Его супруга об этом прекрасно знала. Остается лишь удивляться, почему Рита не предохранялась, когда вступила в интимные отношения с любовником? Я беседовала с ней в избе, которая по легенде принадлежала Евдокии Зотовой. Во-первых, невестка Анны не производит впечатления дурочки. Во-вторых, она сообщила, что Юра и Анжелика обиделись на отчима, ушли из семьи и не поддерживали связи с родными. И вдруг Галина вызывает им доктора? Как горничная Зотовых попала к старшему сыну?

– Вместе, – механически повторил я, думая о лягушке.

– Интересные вопросы, – протянул муж, – давай теперь подумаем об избе последней Аполлинарии. Колдунья давно умерла, а дом цел?

– Это просто жизненное затруднение. Огромное и прискорбное, но затруднение. И все. Мы сможем с ним справиться.

– Он очень старый, – вспомнила я, – но крепкий. Построен на века из громадных бревен. Внутрь я не заглядывала, а снаружи изба не похожа на развалины.

Я моргнул и на сей раз чуть ли не воочию увидел лягушку. Вода пузырилась, и ее кровь начала закипать. Я хотел крикнуть, дабы предупредить ее, но не сделал этого; и пока я наблюдал, ее глаза испарились. Уф! Прямо из глазниц.

– Неподалеку от этого сруба погибли Влада и Раиса, – напомнил Степан. – Сама Аполлинария скончалась в доме много лет назад. Но местные жители до сих пор обходят жилище знахарки по широкой дуге.

– Мне необходимо принять душ, – заявил я.

– Ты прав, – согласилась я, – во дворе все нетронуто, никто даже ведра не утащил.

– Хорошая идея, – согласилась Барбара. – Прими горячий душ, и, когда выйдешь из душа, мы выпьем. Выпьем, и все будет хорошо. – Я повернулся, но она заговорила снова, причем настолько мягко и тихо, что я почти ничего не слышал. – Как в былые времена, – шептала она, Я посмотрел ей в глаза, но они были непроницаемы, а губы изогнулись в ту же самую полуулыбку. – Я люблю тебя, милый, – проворковала она. Я вышел из кухни, иона продолжала говорить мне вслед еле слышным голосом. – Добро пожаловать домой.

– Когда в овраге нашли тела Влады и Раисы, на место происшествия приехал местный участковый. Спустя несколько дней он пропал. Тряпикова начали искать и нашли в избе Капиной. Он лежал на кровати. Что Николай Семенович делал в родовом гнезде Аполлинарии? На этот вопрос ответа нет. К сожалению, Тряпиков не заполнял книжку участкового, поэтому ничего о его планах не известно. В избе не было никакого беспорядка, все на местах: занавески, скатерть, дорожки на полу. Везде пыль, но помещение не походило на жилище Бабы Яги. Три комнаты: спальня, гостиная и светелка, где знахарка принимала посетителей, назову ее кабинетом. Там были стол, два стула, лежак вроде кушетки, которая бывает у врача, шкаф со всякими травами, амбарная книга. В отличие от участкового, Аполлинария тщательно вела записи. Судя по ним, к травнице обращалось много людей. И местные, и москвичи, и жители близлежащих деревень.

Я зашел в спальню, где увидел великолепно убранную кровать и вазу с цветами. Шторы были раздвинуты, и комната была заполнена светом. В зеркале над комодом я выглядел постаревшим и напряженным, но в глазах была решительность; я смотрел на свое отражение, пока освобождал карманы и сбрасывал с себя одежду.

– У него случился инфаркт? – предположила я.

Стоя под душем, я пустил горячую воду, какую только мог выдержать. Дверь кабинки неслышно открылась. Я почувствовал сквозняк и затем ощутил ее руки – они легли на мою спину, подобно осенним листьям. Я вздрогнул.

Степан хлопнул ладонью по столу.

– Тшшш, – мягко проговорила Барбара. – Стой спокойно. – Я стал поворачиваться. – Не крутись, – велела она.

– Инсульт! Вот что Тряпиков делал в давно не жилом доме? И еще давай вспомним, что Владимир убил Никиту не рядом с родовым гнездом ведьмы, но очень близко от него, в полминуты ходьбы до дома.

Она прижалась ко мне и подставила руки под струю душа. Затем намылила их и положила мне на грудь. Должно быть, Барбара чувствовала мое сопротивление по напряженной позе, неподатливым мускулам, возможно, по жесткости моего молчания, но, видимо, решила игнорировать мое поведение, и ее руки провели мыльную дорожку от моей груди к животу. Она прижалась к моей спине, и я чувствовал твердое давление ее тела. Вода каскадом лилась по нашим соединенным телам. Барбара скользила по мне проникая своей стройной ногой между моими ногами; рука ее спустилась к тому месту, где раньше всегда была желанной.

Глава двадцать четвертая

– Барбара. – Мой голос был чужим. Ее пальцы заработали сильнее, как будто только настойчивость могла пробудить во мне желание, что, как она думала, было в ее власти.

– Ситуация начинает напоминать детективный сериал, – оценила я произошедшее. – Группа авторов страдает отсутствием фантазии, поэтому все герои телемыла умирают почти в одном и том же месте.

– Позволь мне сделать это, – сказала она.

– Ты еще не все знаешь, – сказал муж, – участкового искали, никто не знал, где он. Тело Николая Семеновича нашла горничная Галина.

Я не хотел обижать ее. Мне вообще ничего не хотелось от нее.

– Та самая, которая вызвала доктора к Юрию и Анжелике? – уточнила я.

– Барбара, – повторил я снова, в этот раз более настойчиво, и убрал ее пальцы. Она тянула меня к себе.

– Да, – согласился муж. – Галя позвонила Анне Сергеевне, та оповестила Петра, а мэр вызвал специалистов. К какому выводу пришли эксперты? Тряпиков умер своей смертью. Никаких признаков насилия не обнаружили. При вскрытии нашли огромное количество бляшек, одна из них полностью перекрыла один магистральный сосуд. Если бы Тряпиков регулярно проходил обследование, кардиолог непременно увидел бы проблему, назначил мужику статины, ему могли поставить стент. И жил бы Николай еще долго и счастливо. Зачем Тряпиков пошел в избу? Мы никогда этого не узнаем. А вот Галина на вопрос дознавателя «С какой целью вы направились к Капиной?», сообщила: «На заброшенном огороде бурно разрослись лекарственные травы. Я их собираю, завариваю себе чай от головной боли. Пришла в очередной раз к дому, а дверь открыта. Никто из наших туда не сунется. Может, какой бомж поселился? Решила я посмотреть и нашла участкового». Вероятно, ему стало плохо, он решил зайти в избу отсидеться. Но зачем участковый заявился в место с дурной славой? Ответа нет. Похоже, в тихом Кустове завелся серийный маньяк. Но он не похож на своих, так сказать, «коллег». Как правило, жертвы одного убийцы имеют нечто общее: расу, пол, возраст, внешность, место работы. А у нас что? Юрий, Анжелика, Аполлинария, Раиса, Влада, может, еще и Николай. Что у них общего?

– Я могу это сделать, Ворк.

– Они все жили в Кустове, – нашла я сходство.

Ее волосы впереди намокли, но спина все еще оставалась сухой, а лицо было настолько серьезным, что я чуть не рассмеялся; и все же в ее глазах читалось отчаяние, как будто это было все, что она могла предложить. Я не знал, что сказать ей. Она опустилась на колени.

– Верно, – согласился Степан, – об этом я не подумал, могу еще присоединить к этому списку Никиту и Галину. У горничной инфаркт, а вот мальчика зарезали ножом. Серийные преступники, как правило, не меняют способ убийства. Первый раз кого-то задушил, испытал удовольствие и не попался? Он и продолжит таким образом всех жизни лишать. А наш каким-то способом вызывает инфаркт, но на мальчика нападает с ножом. И Тряпиков-то умер оттого, что бляшка сосуд перекрыла. Если бы не место его смерти, никогда Николая в список жертв не включили бы.

– Ради Бога, Барбара. – Я не мог скрыть отвращения в голосе. Грубо шагнув мимо нее, я открыл дверь и схватил полотенце. В кабинке установилась угрожающая тишина. Вода перестала литься. Я не оглядывался. Барбара вышла следом за мной, даже не потрудившись прикрыть себя.

Она не обращала внимания на воду, которая, стекая с нее, капала на пол; и я знал, что моя жена просто так не уйдет. Поэтому я повернулся ей навстречу, мое полотенце стало тяжелым от впитавшейся влаги и так же тяжело было у меня на сердце.

– Не знаю, бывает ли у детей трансмуральный инфаркт, – забормотала я, – если да, то, наверное, очень редко. Возможно, убийца это знал и побоялся, что никто не поверит в кончину ребенка от сердечного приступа. Или мы притягиваем случай с мальчиком за уши к смертям взрослых. Вероятно, все проще. Владимир напился, полностью потерял контроль над собой и не помнил, как зарезал Никиту. Екатерина любит Светлова, хочет вытащить его из заключения, поэтому говорит о его невиновности.

– Моя жизнь разваливается, – проговорила она. Но в ее голосе не было печали, которую я видел в ее глазах. В нем был гнев.

– Есть еще юродивая Раиса и Влада, – добавил Степан. – В первом случае вскрытие не производилось. Во втором диагностировали трансмуральный инфаркт. Ощущаю себя заевшей пластинкой, которая твердит одно и то же. Просто эпидемия случилась в городе. И возможно, она продолжается, просто смерти не привлекают внимания полиции. Ну, умер некий мужчина дома. Если человек в возрасте, пьющий, то никто не усомнится, что его алкоголь в могилу свел. Да, Екатерина очень ждет Володю домой, она его поддерживает на зоне, посылки отправляет, ездит на свидания. Как только Клавдия официально развелась с Владимиром, Катя стала женой преступника, бракосочетание состоялось на зоне. Владимир на хорошем счету у начальства, режим не нарушает, работает, курить бросил, про пьянку забыл. И последнее. Ты прислала мне фото разбитой статуэтки с вопросом: «Зачем прятать осколки?»

Глава 32

– Да-да. Я очень удивилась, когда поняла, что подростки решили закопать останки разбитого бабушкой экспоната из ее же коллекции, – сказала я.

Степан повернул ко мне ноутбук.

В своей кладовке я нашел ряд пустых вешалок, что уже было прекрасно. Никогда снова я не надел бы костюм, тут я был вполне уверен. Я натянул джинсы, старую рубашку на кнопках и кроссовки, которые носил много лет назад. На верхней полке лежала потрепанная бейсбольная кепка, и я надел ее тоже.

– Что ты видишь?

Я нашел Барбару в кухне. Она готовила кофе; на ней было плотное платье.

Я удивилась вопросу.

– Что мне сделать, чтобы все было хорошо? – спросила она. – Я хочу, чтобы с нами все было хорошо, Ворк. Просто скажи мне.

– Фото, которое я отправила тебе.

Будь это неделей раньше, я дрогнул бы. Я сказал бы, что люблю ее и что все будет в порядке. Какая-то часть меня тогда еще верила в это.

Один осколок увеличился.

– Я не люблю тебя, Барбара. И думаю, что никогда не любил. – Она открыла рот, но я продолжил, не давая ей заговорить: – Ты тоже не любишь меня. Возможно, полагаешь, что любишь, но это не так. Давай не будем больше притворяться. Все кончено.

– Буквы заметны? – осведомился Степа. – Можешь их прочитать?

– Как все просто, – усмехнулась она. – Ты сказал – и все кончилось. – Ее гнев был очевиден, хотя, вполне возможно, это было уязвленное самолюбие.

– ЛФЗ, – произнесла я.

– Много лет наши отношения шли по нисходящей.

– Понимаешь, что означает эта аббревиатура? – спросил муж.

– Я не дам тебе развода. Мы прошли через очень многое. Ты мой должник.

– Ленинградский фарфоровый завод, – ответила я. – У нас с тобой дома есть чайный сервиз. Мы купили его в Питере в магазине при фабрике. Очень красивый, дорогой только.

– Твой должник?

– За все качественное надо платить, – засмеялся Степан. – Завод создан в тысяча семьсот сорок четвертом году при императрице Елизавете Петровне. На протяжении столетий он выпускал замечательные изделия. Он и сейчас работает. И ты права, его продукция стоит больших денег, но она того стоит. Изделий, которые сделаны до революции, осталось мало. В антикварных магазинах и скупках их почти не встретишь, продаются они в основном на аукционах. Цена лотов очень высокая. Позволить себе коллекционировать фарфор семнадцатого-восемнадцатого-девятнадцатого веков могут лишь весьма обеспеченные люди. И у меня в горле застрянет чай, который подали в чашке из так называемого «Гурьевского» сервиза, посвященного победе России в войне тысяча восемьсот двенадцатого года.

– Именно так.

– Почему? – спросила я.

– Мне не нужно твое согласие, Барбара, мне даже не нужна причина. Все, что требуется, это год раздельной жизни.

– Потому что чашечка стоит больше миллиона рублей, – объяснил Степан.

– Я тебе необходима. Ты ничего не сможешь осуществить в этом городе без меня.

– Ого! – воскликнула я. – Ничего себе.

Я покачал головой.

– Сказки не один раз становились темой для создателей посуды как в прошлые годы, так и в советское время. Красная Шапочка, Аленушка, Иван-Царевич и другие статуэтки продавались в магазинах, – продолжал Степан, – но Анна Сергеевна собирает только дореволюционные изделия. Верно?

– Ты даже представить себе не можешь, как мало я в тебе нуждаюсь.

Я кивнула.

Но она проигнорировала мои слова.

– А на осколке стоит «ЛФЗ», – напомнил муж.

– У нас есть проблемы, Ворк, но ведь мы – команда. Мы можем справиться со всем.

– Ну да, Ленинградский фарфоровый завод, – согласилась я.

Она притронулась ко мне.

Степа засмеялся.

– Не трогай меня, – сказал я.

– Вилка, очнись! Повторяю: Зотову интересует исключительно старинный фарфор. Какой Ленинград? Имя это город получил в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. А в двадцать пятом Императорский фарфоровый завод стал Ленинградским, это уже после революции.

Барбара медленно опустила руки. Посмотрела на меня И уже, казалось, отступила.

– Получается, что фигурка современная, – догадалась я. – Анну Сергеевну обманули при покупке?

– О\'кей, Ворк. Если ты этого требуешь. Я не буду бороться с тобой. Я даже постараюсь действовать цивилизованно. Это как раз то, что ты хочешь, не так ли? Сухое, бесчувственное расставание. Естественная пауза. Чтобы ты смог устроить свою новую жизнь, а я – свою. Так?

– Полагаю, что дама, которая не один год собирала коллекцию, никогда не перепутает клеймо, – заметил Степа. – Либо она на самом деле приобретает современные изделия, а всем просто врет, что собрала коллекцию баснословной цены. Либо милые внучата подменили статуэтку. Царевна выпала, когда хозяйка открыла шкаф?

– Моя новая жизнь могла бы закончиться, в тюрьме, Барбара. Возможно, это было бы самым большим благом.

– Анна распахнула дверцу, а фигурка вывалилась, – уточнила я.

– Тебя больше не отправят в тюрьму, – обронила она, на что я просто пожал плечами.

– Кто-то мог так поставить статуэтку, чтобы та оказалась на полу в случае открытия створки, – сказал Степан. – Это проделать нетрудно.

– Относительно денег: я сделаю для тебя все наилучшим образом.

– Школьники подменили экспонат, а когда бабушка выкинула останки статуэтки в окно, собрали все осколки и закопали в таком месте, где бабуля их не найдет. Они боялись, что Анна Сергеевна увидит буквы «ЛФЗ», – осенило меня, – и сообразит, что не ее ценность разбилась.

Барбара засмеялась, и я увидел в ее глазах прежнюю горечь.

– Точно, – согласился Степан, – думаю, оригинал милые внучата забрали себе.

– Ты никогда не мог зарабатывать достаточно денег, Ворк, даже когда Эзра был жив, никто не может делать деньги так, как это делал он.

– Зачем? – изумилась я.

Ее слова звенели у меня голове, и вдруг что-то щелкнуло.

– Чтобы любоваться на него долгими зимними ночами, – с самым серьезным видом заявил Степа.

– Что ты только что сказала?

Я потянулась за вторым эклером.

– Ты слышал. – Она отвернулась, взяла пачку сигарет и прикурила одну.

– Смеешься, да?

Я не знал, когда она начала снова курить. Последний раз я видел у нее сигарету, когда она еще училась в колледже. Пока она говорила, сигарета танцевала у нее во рту.

Глава двадцать пятая

– Ты мог делать деньги только с Эзрой, который подыскивал тебе клиентов. Насколько я знаю, в городе есть только один адвокат, который делал чуть меньше денег, чем вы. – Она пустила дым в потолок. – Поэтому придержи свои пустые обещания. Я знаю, чего они стоят.

Но это было не то, что зацепило меня.

– Продать раритет они решили, – усмехнулся Степан, – украли дорогую фигурку, вместо нее поставили реплику. Сейчас завод с удовольствием повторяет линии, которые выпускал сто и двести лет назад. Все изделия прекрасного качества. «ЛФЗ» – марка, которая не сдает позиций, хранит традиции. Нынче красивая посуда и другие фарфоровые изделия доступны каждому, надо лишь денег подкопить. Хотя в фирменных магазинах есть товар средней и малой ценовой категории, и он тоже отличного качества. «Сказки» пользуются успехом, стоит такая фигурка примерно двадцать пять тысяч.

«Делать деньги – не то же самое, что их иметь». Слова Хэнка.

– Ого! – воскликнула я. – Недетская цена.

– Ты хотела сказать, что Эзра любил делать деньги? – спросил я. – Или он любил их иметь?

– Она представлена в интернет-магазине завода в разделе «коллекционерам», – объяснил Степан. – Если хочешь приобрести красивую, но не обременительную для кармана вещь, смотри в каталоге страницу «подарки». Я видел там очень красивые чашки за полторы тысячи рублей. Или пролистай весь перечень.

– О чем ты говоришь, Ворк? Какое это теперь имеет значение? Он мертв. Наш брак мертв.

– Двадцать пять тысяч немалый расход для школьников, – сказала я.

Но я нащупал кое-что. Не все части были на месте, но кое-что там было, и я не мог этого упустить.

– Они из богатой семьи, – возразил Степан, – вероятно, получают к праздникам деньги. Скорей всего дело обстояло так. Насте и Коле потребовалась большая сумма, просто гигантская. Вот они и придумали, как ее получить. Купили копию фарфорового изделия прошлых веков, установили ее в шкафу так, чтобы при открывании дверцы фигурка упала и непременно разбилась. Подлинник забрали себе. И все получилось, как они планировали: красивая вещь превратилась в осколки. Анна Сергеевна, до слез расстроенная произошедшим, на волне обиды и досады выкинула останки дорогой ее сердцу царевны в окно. По какой причине ребята их собрали и закопали, выбрав для «похорон» место, где никто не найдет осколки? Школьники неглупы, они понимают: бабушка, вышвыривая в сад осколки, действовала в состоянии возбуждения, но через какое-то время оно спадет, Анна Сергеевна сообразит: нехорошо, что острые куски фарфора валяются под окном. В доме есть собака, кот… Они могут поранить лапы. Старшая Зотова очень ответственна и аккуратна. Истерические порывы для нее редкость. Бабуля возьмет перчатки, совок, отправится убирать свою разбитую редкость и…

– Деньги, Барбара. Процесс зарабатывания их или обладание ими? Что важнее?

Степан посмотрел на меня.

Она выпустила большой клуб дыма и пожала плечами, как будто ничто не имело превалирующего значения.

– Понимаешь?

– Наличие их, – вымолвила она. – Они были для него инструментом.

– Останки царевны бросилась заметать Настя, – вспомнила я, – наверное, хотела их унести. А бабушка отняла у внучки совок и выкинула его содержимое в сад. Госпожа Зотова много лет коллекционирует фарфор, она сразу поймет, что в ее домашнем музее стояло фуфло. Настя решила убрать то, что осталось от фигурки, но Анна Сергеевна вмешалась.

Она была права. Эзра зависел от этого инструмента. и внезапно я понял. Не точную комбинацию цифр к его сейфу, а то, где найти ее. Это было то, что я должен был сделать, и я знал, как это сделать.

– Вот-вот, – согласился Степан, – поэтому ребятам и пришлось ночью совершать погребение.

– Мне нужно идти, – сказал я, положив руку ей на плечо, и она не отстранилась. – Мне жаль, Барбара.

Она кивнула и уставилась в пол, выпустив дым передернутыми губами.

– Сколько может стоить подлинная царевна? – осведомилась я.

– Мы поговорим позже. – Я взял ключи. Остановившись в двери гаража, я оглянулся назад, ожидая от Барбары каких-то действий. Моя рука уже легла на ручку двери, когда голос Барбары остановил меня.

Степан допил кофе.

– Один вопрос.

– Точно не знаю. Но определенно дорого. Очень дорого.

– Какой?

– И опять встает все тот же вопрос: зачем им деньги? – повторила я. – У Насти и Коли все есть.

– Как насчет твоего алиби? – спросила она. – Тебя не беспокоит потеря алиби?

В какой-то момент наши глаза встретились. Она приподняла с них завесу, и я увидел то, что было в глубине ее глаз. Вот тогда я понял, что она знала. Она это знала всегда; поэтому, когда я говорил, слова теряли вес по мере того, как я их произносил, и даже Барбару они не затронули».

– Значит, не все, – парировал Степан, – может, им нужны наркотики, или они играют на автоматах, или в интернете нашли куда деньги девать. Сейчас много соблазнов у детей, чтобы разорить родителей. Это не наше с тобой детство, когда найденные у метро пять копеек были невероятной удачей, на них можно было пирожок с повидлом купить.

– Ты никогда не была моим алиби, Барбара. Мы знаем это.

– Ни мальчик, ни девочка не похожи на наркоманов, – заявила я.

Она кивнула слегка, и в этот раз в ее глазах появились слезы.

– Сама говорила, что ребята сыты, одеты, пешком через лес на уроки не бегают. В столицу на учебу не на электричке едут, их возят. В гимназии, наверное, дети тоже не нищие, – напомнил Степан. – Чем богаче ребенок, тем, к сожалению, больше у него соблазнов для дурных развлечений. Кое-кто сам не станет таблетки глотать, да одноклассники ими увлекаются. Не хочет подросток быть изгоем, поэтому включается в общее развлечение.

– Было время, когда я готова была убить из-за тебя, – сказала она и оглянулась. – Чего стоила эта небольшая ложь?

– Они учатся в местной школе, – перебила я мужа, – не в Москве.

Слезы прибывали, и ее плечи задрожали, как будто не выдержав какого-то невидимого груза.

– Да? – удивился Степа. – Почему?

– С тобой все хорошо? – встревожился я.

Я доела эклер.

– Мы делаем то, что должны делать, правильно?

– Вопрос только в том, где это следует делать. Возможно, мы сумеем остаться друзьями.

Она громко фыркнула и рассмеялась. Потом вытерла глаза.

– Такой вопрос Анне Сергеевне я не задавала. Если нам интересен ответ, я осторожно коснусь этой темы. И дети бывают разные. У обеспеченных родителей, которые наследника обожают, все его желания исполняют, часто вырастает хороший сын или прекрасная дочь, они отвечают старшим любовью, не связываются с дурными компаниями, отлично учатся, потом работают, создают прекрасные семьи, но бывает и наоборот, ребенок превращается в ленивое, злое создание. В бедной семье, где отпрыск постоянно голодный, завидует тем, кто вкусно ест и получает подарки, тоже может вырасти злое существо. Но и в этом случае бывает иначе, мать – пьяница, а ее сын, который досыта не ел, стал успешным человеком. На то, каким станет наследник, не влияет толщина банковского счета родителей. Характер формирует и то, как мать с отцом относятся к престарелым членам семьи. И в дворцах рыдают от обиды, зависти и гнева, а в хижинах радуются куску хлеба с пустым чаем. Я мало общалась с Колей и Настей, но сразу возникло ощущение, что они недолюбливают старших и друг друга. Они стараются скрыть свои негативные отношения, но менее терпеливая Настя постоянно срывается. Коля умный, начитанный, держит себя в узде, он не грубит, зато язвит и щеголяет своими знаниями. Мальчик Анастасии вроде отпускает комплимент, но через секунду становится ясно: брат смеется над сестрой, его «похвалы» на самом деле колючие замечания. Ребята, похоже, с трудом выносят друг друга и старших членов семьи. Вот такое впечатление у меня создалось. Но когда я случайно ночью подслушала разговор подростков, стало ясно: они талантливо изображают неприязнь. На самом деле это спаянная пара, в которой Николай атаман, а Настя его верный оруженосец. Они договорились демонстрировать спектакль, и у них это хорошо получается. По какой причине дети так себя ведут?

– Это было бы нечто?

– Думаю, да, – согласился я. – Слушай, я уеду в офис. Ненадолго. Когда вернусь, мы еще поговорим.

– Вообще-то им следует быть благодарными бабушке и двум дядям за то, что те не сдали сирот в интернат, – заметил Степан. – Родные заботятся о них. На твой взгляд, с кем у ребят на самом деле плохие отношения?

– Зачем ты едешь в офис? – спросила она.

– Ничего особенного. Я просто понял кое-что.

– Однозначно с Константином Максимовичем, – тут же ответила я. – И вот это не актерство, а искреннее неприятие. Будкин не нравится никому из членов семьи, кроме Анны. Петр, Виктор и выгнанная из дома Рита воспитанные люди, никаких скандалов при мне не затевали. Но…

Она обвела рукой заполненное болью пространство вокруг нас: комнату, дом, возможно, целостность нашей совместной жизни.

Я на секунду умолкла.

– Более важное, чем все это? – спросила она.

– Нет, – солгал я. – Конечно, нет.

– Представь, что во время ужина кто-то из родственников громко испортил воздух. Твоя реакция?

– Тогда не уезжай, – попросила она.

– Это просто жизнь, Барбара, и она становится грязной. Не все решается так, как ты хочешь.

– Сделаю вид, что не заметил конфуза, – улыбнулся муж, – с каждым казус случиться может.

– Все решается, если сильно этого хотеть.

– А если у человека это вошло в привычку? – не отстала я.

– Только иногда, – сказал я и вышел, закрыв за собой дверь в прошлую жизнь. Я завёл автомобиль и обернулся. В парке все еще гуляли дети, они бежали и кричали что-то, и это выглядело как крошечные вспышки цвета. Я выключил радио, выехал во двор и затем увидел Барбару в гараже. Она наблюдала за мной, и в какой-то момент показалась мне совершенно другой. Но потом она махнула, чтобы я подождал ее, и легким шагом подошла к окну автомобиля.

– Ну… – замялся муж, – если сей пукан пожилой, больной человек, то я продолжу делать вид, что ничего не произошло. Еще неизвестно, каким сам лет в девяносто стану. Если же это просто мерзкое поведение, поговорю с этой особью тет-а-тет и найду аргументы, чтобы убедить ее прекратить хамское поведение за столом.

– Не уезжай, – произнесла она. – Я не хочу, чтобы все закончилось так.

– Я должен.

– Константин Максимович регулярно портит всем настроение своими мерзкими замечаниями, – сказала я, – а все вроде как этого не замечают. Будкин не стесняется в выражениях. Рубит правду-матку в глаза, высказывает свое мнение в грубой форме. Анна Сергеевна робко намекает мужу, что надо прикусить язык, но ему море по колено. Мне он сразу гадостей наговорил и понятно почему.

– Черт побери, Ворк. Что для тебя настолько важно?

Степан вынул портмоне.

– Ничего, – ответил я. – Ничего из того, что касается тебя.

– Чем ты, Вилка, задела супруга хозяйки?

Она обхватила себя руками и согнулась, как будто ощутив боль в желудке.

– Все закончится ужасно. Я знаю, что так будет.

– Позвонила Зарецкому, и он все разузнал. Константин якобы писатель, – усмехнулась я, – работает под псевдонимом Смоляков, имеет договор с маленьким издательством, оно не может платить большие гонорары, вкладывать значительные суммы в продвижение книг. Попытка обмануть не самого внимательного покупателя с помощью псевдонима Смоляков не оправдала надежд. Произведения Будкина не берут крупные торговые сети и магазины. К тексту много претензий, скучный сюжет. Автор пообещал своему редактору: «Я учел все ошибки, работаю над бестселлером, это будет бомба». Но пока рукописи нет. Он лишь синопсис прислал. Арина Виолова не состоит в первой десятке авторов женских детективов, но ее книги продаются, их выпускает «Элефант», самое крупное издательство. Это против шерсти для Константина, и поэтому он на меня налетел. Ой, мне пора бежать. Встреча с читателями!

Ее глаза уставились вдаль. Она смотрела вниз на парк как будто вид резвящихся детей тоже действовал на нее.

– Десять лет нашей жизни потрачены впустую. Просто ушли.

– Настал час славы, – засмеялся муж, – вечером позвоню, скажу, как думаю действовать дальше. А ты мне свой план изложишь!

– Каждый день люди движутся, Барбара. Мы ничем не отличаемся от других.

– Именно потому это никогда не могло получиться, – сказала она, и я услышал нотки вины в ее голосе. Она смотрела на меня. – Ты никогда не желал быть своеобразным и я никак не могла заставить тебя захотеть этого. Ты привык довольствоваться малым. Когда ты подбирал отходы со стола Эзры, для тебя это был банкет.

Глава двадцать шестая

– Эзра был прикован к тому столу. Он не был счастливее меня.

– Нет, был. Он брал то, что хотел, и получал удовольствие от того, что брал. Он был в этом смысле мужчиной.

– Ты хочешь причинить мне боль? Это достаточно неприятно.

Петр не обманул, в шатре оказалось тепло, даже, на мой вкус, жарко. Когда я вошла в помещение, люди, которые там уже сидели на стульях, зааплодировали. Ко мне обычно приходит человек двадцать-тридцать. На крупных мероприятиях их число порой достигает пятидесяти. Небольшое количество желающих получить автограф меня радует. Почему? Я не устаю, имею возможность ответить на все вопросы, сделать спокойно фото с человеком. Несколько раз на московских книжных ярмарках я видела свою любимую писательницу Татьяну Устинову. К ней рвалась огромная толпа, охрана с трудом сдерживала натиск тех, кто хотел подойти к автору. Устинова с бешеной скоростью подписывала свои детективы, улыбалась, вскакивала, чтобы человек мог сделать с ней селфи…

Барбара хлопнула рукой по крыше автомобиля.

– А ты думаешь, что мне приятно? Ничего подобного!

– Давно Татьяна здесь? – спросила я у Ивана, который шел со мной на стенд «Элефанта».

Внезапно меня охватило желание оказаться далеко от этого места, но кое-что оставалось невысказанным. И я это сказал:

– Пятый час пошел, – ответил Зарецкий, – меня начинают терзать сомнения, может, это робот, копия Татьяны? Он сейчас тут и отдувается. Живая женщина не способна столько времени подписывать книги, улыбаться, говорить, что всех любит. Любая обычная дама через час замертво со стула свалится.

– Знаешь, в чем наша проблема, Барбара? Ты никогда не знала меня. Ты видела то, что хотела видеть. Молодой адвокат из богатой семьи со знаменитым отцом, и ты решила, что знаешь меня. Кем я был? Чего хотел? Что меня беспокоило? Ты вышла замуж за незнакомца и старалась превратить его в кого-то, кого ценила. В течение десяти лет ты подавляешь меня, и я позволяю тебе это делать, но я никогда не смог бы стать тем, кем ты хотела. Поэтому ты и ожесточилась. Я попытался спрятаться от самого себя, как будто проблема могла рассосаться, и стал таким же отвратительным, как и ты. Наш брак был ошибкой, достаточно распространенной ошибкой, и будь я мужчиной, то покончил бы с этим много лет назад.

Я еще раз посмотрела на Устинову и от души порадовалась, что ко мне, Арине Виоловой, никогда столько народа не придет. Но сейчас в шатре даже мухе сесть негде, читателей очень много. И почему-то все они с животными. Большие собаки сидят около хозяев, маленькие у них на коленях, у кого-то коты на шлейках, кое у кого перевозки.

У Барбары искривился рот.

– Приветствуем любимого автора, – закричал парень в рыжем парике и клоунском гриме. – Вот она перед вами, великая и несравненная, всеми нами любимая. Я, Макс и моя Лиззи тоже обожаем ту, что пришла. Дорогая, сейчас исполнится твое заветное желание.

– Меня тошнит от твоего самодовольства, – зло сказала она. – Ты не лучше меня.

Ведущий наклонился, вынул из сумки здоровенную жабу, приблизился ко мне и заорал:

– Я не претендую на то, чтобы быть лучше.

– Лиззи мечтает о вашем поцелуе!

– Поезжай, – бросила она. – Ты прав. Все кончено.

Я обомлела. Мне надо чмокнуть эту жирную лягушку? О таком со мной не договаривались! Лиззи тем временем стала издавать странные звуки.

– Мне жаль, Барбара.

– О-о-о, – простонал клоун, – девочка плачет, она поняла, что вы ею брезгуете.

– Припрячь свое гребаное сожаление, – проговорила она и направилась к дому.

– У-у-у, – пронеслось по залу, потом раздался голос:

Я оставил ее в покое, и мне казалось, что я плыву по течению, но мне предстояло еще кое-что сделать. Я поехал к офису.

– Да все знаменитости такие, в книгах у них все красиво, а как поцеловать животное, так нет!

Вероятно, психиатр мог бы объяснить мою навязчивую идею насчет сейфа Эзры, Чтобы раскрыть его последнюю тайну, мне надо было поставить себя на его место, представить себя им. Или попытаться понять его. Превзойти его. Честно говоря, это не было бы очень сложно. Десять лет, даже тринадцать, я работал в этом здании, если учесть работу летом во время учебы в юридической школе. За все это время отец ни разу не упоминал о сейфе. Мы были семьей. Мы были партнерами. У него не должно было быть секретов от меня. Да, я был любопытен, но еще больше я был встревожен и полагал, что, узнав эту тайну» я узнаю своего отца до конца. Истинная суть человека часто раскрывается, когда он наедине с собой. Находясь среди других, мы все редактируем, идем на компромисс и изворачиваемся.

– Гоните кейтера, – завопила бабуля, которая сидела в центре первого ряда, – она никогда не целуется! Только открытки дает. И они лучше всех уколов. Вот у Маркиза ухо распухло, я купила почтовую карточку с поцелуйкой, приложила, и здоров мой любимчик, здоров, как Гагарин и Титов. Охрана, выкиньте кейтера, в… его!

Я хотел увидеть этого человека, приподняв занавес.

Я набрала полную грудь воздуха. Кейтер – это, наверное, хейтер. В русском языке масса слов, которыми можно назвать человека, пачкающего всех злобными словами: «мерзавец, негодяй, пакостник, поганец, гад, дрянь, подлец, тварь…» Список этот можно продолжить, но у нас сейчас закрепился один вариант: хейтер. Ну да на эту тему не стоит отвлекаться, у меня много других вопросов. О ком нынче с восхищением сообщила пенсионерка? Кто раздает открытки? Каким образом с помощью почтовой карточки можно вылечить коту ухо? При чем тут наш первый космонавт Юрий Гагарин и Герман Титов, второй по счету покоритель космоса? Что вообще происходит?

Эзра заботился о наличии денег; это было проклятие крайне убогого человека. За деньги покупали продукты питания. Деньги позволяли построить крышу над голову Они давали возможность выжить. Поэтому вознаграждение жюри в размере одного миллиона долларов, которое сделало его знаменитым и богатым, не было самым важным. Я ошибался относительно этого. Решения жюри, касающиеся огромных сумм, пересматриваются, и даже если этого не произошло, никто не может выписать чек в день вынесения приговора; Процесс делания денег против наличия денег. В этом уравнении только одна дата имеет значение: день, когда вы переводите деньги на депозит.

Я завертела головой и поняла, что в шатре нет никого из организаторов автограф-сессии. Я одна перед переполненным залом, и публику нельзя назвать дружелюбной. Не зная, по какой причине мне нужно облобызать жабу, я попыталась выкрутиться из идиотской ситуации.

Я не знал, когда это произошло, но должны были сохраниться отчеты. Где-нибудь в офисе лежал отчет, где показывалось поступление наличных, – третья часть одного миллиона долларов. К тому времени, когда он умер, несколько сотен штук баксов изменили сумму колоды, но это уже были те деньги, которые сделали его. Я должен был увидеть отчет.

– Добрый день, рада вас всех видеть.



Люди зааплодировали. Я взглянула на ведущего, сейчас он должен произнести стандартную фразу: «Перед тем, как подписывать книги, Арина с удовольствием ответит на ваши вопросы».

Я припарковался и посмотрел на высокое узкое здание. Я уже чувствовал себя там чужим, и слова Барбары эхом отдавались в моем сознании: «Десять лет… потрачены впустую. Просто ушли».

Но клоун молчал.

Я вышел: из автомобиля. Вокруг не было ни души, но где-то на расстоянии я услышал звук сирены и подумал о Миллз. Найди она автора анонимного звонка, и меня бы уже вычислили, арестовали, допросили и обвинили. Все, что у меня было, – это Хэнк и угасающая надежда на то, что Ванесса Столен спасет мое тело и душу.

Несколько секунд прошло в томительном ожидании, потом я сообразила, что мне надо самой взять бразды правления. Я улыбнулась.

Внутри офиса пахло плесенью, как будто с тех пор, как я был там последний раз, прошли месяцы. Через задернутые шторы протянулись тени, и в луче света в воздухе висел столб пыли. Место было тихим и неприветливым. Я ему не принадлежал.

– Сначала задавайте ваши вопросы, затем будут автографы.

Я запер за собой дверь, спустился в небольшой холл и вошел в главную приемную. Звук был приглушенным; я проталкивался через воздух, как будто сквозь воду, и понял, что многое из того, что я чувствовал, было бесформенным страхом. Я попытался избавиться от него.

– На все ответите? – уточнила тетенька с курицей на руках.

Полицейские забрали мои компьютеры, поэтому мне пришлось спуститься по узкой скрипящей лестнице на цокольный этаж, где высились ряды коробок, а над ними, как будто на виселице, висела единственная лампочка. Здесь хранились файлы со старыми судебными делами, налоговые отчеты и банковские счета. Валялись сломанная мебель, тренажерное устройство еще семидесятых годов и множество разных сумок для гольфа. Кругом был беспорядок, и самый старый материал находился далеко у стены. Я пробирался через эти завалы, пытаясь понять систему. Коробки были сложены хаотично, но в то же время сгруппированы по датам. Так что файлы одного года должны быть погребены в братской могиле.

– В зависимости от времени, – аккуратно ответила я.

Я собрал все, что, на мой взгляд, относилось к нужному году, и начал разрывать коробки. Меня удивило полное отсутствие какого-либо порядка. Эзра всегда был аккуратным в своих делах. Внутри больших коробок я нашел коробки поменьше с календарями, квитанциями, бланками для сообщений, ручками и скрепками для бумаги. Там были наполовину использованные юридические блокноты и бракованные карты Ролодекса. Похоже было на то, что Эзра каждый год освобождал свой стол «затем наполнял его свежими канцелярскими товарами. Я открыл его ежедневник за декабрь, увидел маленький восклицательный знак рядом с датой 31 декабря и понял, чем этот день отличался для него от других.

– Тогда я начну, – приободрилась владелица не птицы. – Как вы относитесь к курам?

Он завершал год, и, подобно многому из своего прошлого, Эзра отбрасывал его подальше, чтобы забыть. Эзра всегда заботился о будущем. Все остальное его не интересовало.

У несушки, которую женщина держала на коленях, был розовый ошейник, а на лапах разноцветные когти: красный, синий, зеленый, оранжевый, фиолетовый… Говорить, что мне очень нравятся котлеты де-воляй из куриной грудки, сейчас определенно не стоило.

Я нашел то, что искал на дне седьмой коробки, похороненной глубоко под коробками с делами о разводе. Я узнал сильно потрепанную толстую бухгалтерскую книгу, которую Эзра всегда держал у себя. Когда я открыл ее, раздался сухой треск, я потрогал пальцем зеленую бумагу, потемневшую по краям, и увидел ряды чисел. Ничего особенного – редкие записи, небольшие суммы. Я нашел поступление на депозит на тридцать третьей странице. Выше была записана сумма пятьдесят семь долларов, ниже – ровно сотня. Глядя на поступление в триста тысяч долларов, я мог только представить себе удовлетворение, которое он испытывал. Тем не менее он подавлял любые проявления радости или удовольствия, он был очень дисциплинирован. Однако я хорошо помнил тот вечер, когда он взял нас отпраздновать событие. «Ничто теперь не сможет остановить меня», – сказал он. Если бы Алекс не прострелила ему голову.

– Люблю курочек, – выпалила я и добавила: – Они милые.

Уходя с цокольного этажа, я выключил свет. Пока я добирался к офису Эзры, меня не покидал запах картона. В футе от лестницы я остановился, вспомнив звук летящего вниз тяжелого стула; но сейчас наверху лестницы была тишина. Ковер выглядел иначе, возможно, из-за освещения, но мне показалось, что он слегка сморщен в дальнем углу. Я тряхнул головой, решив, что у меня разыгралось воображение. Половица была обломана с краю, выбита вокруг шляпок гвоздей. Следы были незнакомыми, маленькими, как будто после отвертки с плоской головкой. Я провел кончиками пальцев по дереву, недоумевая, кто бы еще мог побывать здесь.

– У-у-у, – загудел зал.

– Это все? – занегодовала тетушка. – Так каждый ответить может.

Я отбросил эту мысль. Время работало на меня. Взяв гвоздодер, я начал вытаскивать гвозди. Я выбил древесину вокруг блестящих шляпок гвоздей, но не мог их вытащить. Просунув гвоздодер между половицами, я нажал, но они не поддавались.

Я ощутила себя главной героиней фильма, которая непонятно как очутилась на собрании в сумасшедшем доме. Спорить с человеком, который потерял разум, невозможно.

Я помчался назад на цокольный этаж, под слабый свет этой одиноко висящей лампы, к картонному кладбищу, где я видел инструменты: совок для снега, приставную лестницу, сломанные грабли и старый автомобильный домкрат. В домкрате я нашел длинный гаечный ключ с острым суженым концом. Вернувшись назад, тяжело дыша, я засунул острый конец ключа между половицами, стуча по другому концу молотком. Сталь проскользнула в трещину, где желто-белая древесина, казалось, улыбалась мне. Я стучал молотком по основанию ключа, действуя по принципу рычага, а затем всеми своими восьмьюдесятью шестью килограммами налег на инструмент. Послышался треск дерева, отлетели щепки. Наконец я вырвал половицу, занозив ладони, но не обратил на это внимание. Я отбросил разрушенные половицы в сторону.