– Прошу прощения за то, как я обращалась с тобой вчера вечером. У тебя был не лучший момент в жизни, ужасный момент, и я могла бы быть более благосклонной. – Она опустила глаза, но я ей не верил. – Я должна была, Ворк. Я должна была быть там ради тебя.

Годами Барбара не приносила мне никаких извинений, ни за что. Я был тупо поражен.

Она взяла меня за руки и стала вглядываться в глаза, делая вид что обеспокоена.

– У тебя все в порядке? – спросила она, имея в виду падение с лестницы, как я предположил. – Я должна была приехать в больницу, знаю, но я была все еще безумно рассержена на тебя. – Она надула губки, и я понял, что у нее на уме, почему все так было хорошо. Прежде чем я смог ответить и взять ее бокал, она успела отвернуться. Потом снова повернулась ко мне, прислонившись к раковине, глаза ее сияли. – Итак, – начала она, и ее голос зазвучал слишком громко. – Как прошел твой день?

Я чуть не рассмеялся. Я готов был шлепнуть ее по щеке, чтобы только увидеть, какое выражение появится на этом великолепно подготовленном лице. «Кто-то пробовал убить меня вчера вечером, и ты не приехала в больницу. Я занимался любовью с другой женщиной, а потом втоптал ее душу в грязь, потому что оказался трусом. Мой отец мертв, у него две пули в голове, и окружной прокурор желает знать, где я находился в ночь его исчезновения. Я действительно хотел бы стереть фальшивую улыбку с твоего лица, которая, думаю, означает, что над нашим браком нависла угроза. Моя сестра, которую я подводил при каждой возможности, ненавидит меня. И самое ужасное, что моя сестра, которую я люблю, моя сестра убила нашего отца, в чем я почти уверен».

– Прекрасно, – сказал я ей. – Мой день прошел прекрасно. А каким был твой?

– Точно таким же, – ответила она. – Садись. Газета – на столе. Ужин будет готов через полчаса.

– Пойду переоденусь. – Я вышел из комнаты на деревянных ногах. Я чувствовал все предметы вокруг себя: стена, перила. Что было реальным? Что имело значение? Если я пойду назад в кухню с дерьмом во рту, поцелует ли она меня и скажет ли, что испытала вкус, подобный шоколаду?

Я плеснул воды в лицо и надел хлопчатобумажный свитер с воротником, который Барбара подарила мне на Рождество несколько лет назад. Я рассматривал свое лицо в зеркале, пораженный тем, что оно выглядит спокойным. Тогда я улыбнулся, и иллюзия исчезла. Я думал о том, что сказала Ванесса.

Барбара все еще стояла у плиты, когда я вернулся в кухню. Ее стакан был снова полон. Она улыбнулась, когда я налил себе. Мы чокнулись стаканами без слов и выпили.

– Еще десять минут, – сказала она. – Я позову тебя, когда будет готова.

– Ты хочешь, чтобы я поставил стол? – спросил я.

– Я уже поставила. Иди и расслабься.

Я отправился в гостиную на глубокую мягкую кушетку. Десять минут прошли хорошо.

– Дуглас заезжал по пути, – объявила жена. Я повернулся к ней.

– Что?

– Да, он сказал – обычный визит. Только поговорить о той ночи, когда исчез Эзра.

– Обычный, – повторил я.

– Чтобы выполнить, как сказал он, некоторые формальности.

– Формальности.

Она посмотрела на меня насмешливо.

– Почему ты повторяешь то, что я говорю?

– Я?

– Да. Почти каждое слово.

– Извини. Я не знал.

– Честно, Ворк, – засмеялась она. – Иногда.

Она повернулась к плите, держа в руке деревянную ложку. Я стоял как вкопанный, смутно сознавая, что бесчувственность становилась моим нормальным состоянием.

– Что ты ему сказала? – наконец выговорил я.

– Правду, – ответила она. – Что еще?

– Конечно, правду, Барбара, но что конкретно?

– Не ори на меня, Ворк! Я пытаюсь…

Она затихла, жестикулируя ложкой в тесной кухне. На стойке бара остались капли после чего-то желтого, и я уставился на них, потому что не мог смотреть ей в глаза. Когда я поднял взгляд, то увидел, что она зажимает рукой рот, а из глаз льются слезы. Другой мужчина подошел бы к ней и заключил в объятия, но моя душа уже почернела от лжи.

Я выдержал минуту неловкости, и она взяла себя в руки.

– Что ты ему говорила? – спросил я снова, на сей раз более мягко.

– Только то немногое, что знаю. Ты никогда не рассказывал подробностей. – Она говорила тихим голосом. – Я сказала ему, что после поездки в больницу с… – Она сделала паузу, не в состоянии закончить фразы: «с трупом твоей матери». – С вашей матерью, ты пошел в дом своего отца. Потом приехал сюда. Я сказала, что вы были расстроены, ты и Джин. – Она снова посмотрела вниз. – Что вы оба спорили.

Я остановил ее.

– Я тебе об этом рассказывал?

– О чем спорили – ни слова. Только то, что вы спорили о чем-то. Вы были очень расстроены.

– Что еще?

– Господи, Ворк. Что это такое?

– Просто расскажи мне, пожалуйста.

– Нечего больше рассказывать. Он хотел знать, где ты был той ночью, и я ответила, что ты был здесь. Он поблагодарил меня и уехал. Вот так.

Слава Богу. Но я должен был ее проверить. Мне следовало убедиться.

Я постарался говорить легким тоном.

– Ты могла бы поклясться, что я был здесь всю ночь? Могла бы это засвидетельствовать?

– Ты пугаешь меня, Ворк.

– Для испуга нет причин, – уверил я ее. – Просто во мне говорит юрист. Я знаю, о чем некоторые люди могли подумать, и будет лучше, если мы проясним все.

Она подошла ближе, остановившись в двери кухни и продолжая держать в руке ложку. У нее был очень твердый взгляд, и она понизила голос, будто придавая словам особый смысл.

– Если бы ты уехал, я бы знала, – заявила она просто, и что-то в ее лице заставило меня задуматься, знала ли она правду. Это если бы я уехал. Долгими часами я плакал на плече Ванессы, а потом приползал назад в нашу кровать за час до рассвета, боясь, чтобы Барбара не проснулась.

– Ты был здесь, – сказала она. – Со мной. Относительно этого не может быть никаких сомнений.

Я улыбнулся, моля Бога, чтобы выражение моего лица оставалось таким же.

– Хорошо. Тогда все в порядке. Спасибо, Барбара. – Я потирал руки. – Ужин великолепно пахнет, – добавил я неубедительно, уходя из кухни настолько быстро, насколько позволяли приличия. Я почти дошел до кушетки когда меня остановила другая мысль. – В котором часу Дуглас заезжал?

– В четыре часа, – ответила она, и я сел на кушетку. В четыре часа.

За час до того, как я говорил с ним на стоянке автомобилей. В таком случае я не прав. Наша дружба не умерла, когда он подвергал сомнению мои слова; труп был уже холоден и начал разлагаться. Жирный ублюдок проверял меня.

Ужин предполагал быть великолепным, если бы я мог его вкусить: сыр бри с миндалем, салат Каесара, говядина по-веллингтонски и свежий хлеб. «Шардоне» оказалось австралийским. Моя жена выглядела прекрасно в искусственном освещении, и время от времени я думал, что, возможно, недооценил ее. Она делала умные замечания, говорила о текущих событиях и книге, которую мы оба читали: Случайно ее рука коснулась моей. Вино и надежда разгорячили меня. К половине десятого я уже думал, что в конце концов появился шанс. Но это длилось недолго. Тарелки были убраны и сложены в раковину, дожидаясь тех людей, которые придут завтра. На столе валялись крошки от десерта, мы пили кофе и были на полпути к «Бейли». Меня наполняла тихая удовлетворенность, и я, как никогда прежде, с нетерпением ждал любви. Ее рука лежала на моей ноге.

– Скажи мне, – сказала она, наклоняясь ближе, словно предлагая себя. – Когда, на твой взгляд, мы переедем?

Вопрос застал меня врасплох Я ничего не понимал, но ее глаза заблестели по-новому, и почти против своего желания я почувствовал отрезвление. Она потягивала вино, глаза ее темнели над бледным полумесяцем края стакана. Она ожидала молча, будто только ради меня хотела вырвать эту дату из воздуха.

– Переедем куда? – спросил я, потому что у меня не было выбора. Я боялся ее ответа, главным образом потому, что знал, каков он будет.

Она засмеялась, но в ее смехе не было ни капли веселья.

– Не шути, – сказала она.

Последнее, что оставалось от моего удовольствия, исчезало, пожираемое жестоким голодом в ее голосе.

– Я не шучу, – произнес я. – А ты?

Я заметил, как смягчилось ее лицо, но это было вынужденное смягчение. Мышцы когда-то прекрасной линии ее подбородка все еще оставались напряженными.

– В дом Эзры. В наш новый дом.

– Что заставило тебя думать, будто мы переедем в тот дом?

– Я только подумала… я имею в виду…

– Черт побери, Барбара, мы можем себе позволить только этот дом, а это даже не половина дома моего отца.

– Это такой прекрасный дом, – пробормотала она. – Я лишь предположила…

– Ты предположила, что мы переедем в дом площадью восемь тысяч квадратных футов, когда мы не в состоянии заплатить даже за его отопление?

– Но при желании…

– Я не знаю то, что подразумевается под этим желанием! – воскликнул я. – У меня даже нет ключа!

– Но Глена сказала…

Я взорвался.

– Глена! Я мог бы догадаться. Это то, о чем вы обе говорили вчера вечером? – Я подумал о тех несчастных часах, которые провел в гараже, в то время как моя жена и ее мерзкая подружка планировали восхождение Барбары на вершину известности. – Вы все это уже предусмотрели.

В Барбаре произошли изменения помимо ее воли, насколько я видел. Внезапно она стала хладнокровной.

– Это имеет смысл, если мы собираемся заводить семью, – проговорила она и стала потягивать вино, наблюдая за мной с терпением охотника. Это было несправедливо. Барбара знала, как я хотел детей. Я вздохнул и налил «Бейли» прямо в чашку.

– Ты меня шантажируешь? Дети ради дома Эзры?

– Конечно, нет, – возмутилась она. – Я просто предполагаю, что дети были бы следующим логическим шагом и мы могли бы использовать дополнительное пространство.

Я пытался успокоиться. Бессилие сковало меня словно влажный цемент, но, тем не менее, я решил, что пришло время в открытую столкнуться с некоторыми отвратительными истинами. Неожиданно в памяти всплыло лицо Ванессы, залитое слезами. Я думал о том, что она говорила, о тех истинах, на которые она пыталась открыть мне глаза, столь отвратительных, что я предпочел скорее сокрушить ее, нежели признать их.

– Как так случилось, что у нас нет детей, Барбара? – спросил я.

– Ты сказал, что тебе необходимо сконцентрироваться на своей карьере. – Ее ответ последовал незамедлительно и неожиданно, и я понял, что она в это верила. Звенящая тишина, подобная безмолвию Арктики, заполнила мою голову.

– Я никогда этого не говорил, – уверил я ее. Сама мысль об этом была абсурдна. Пустому идолу своей юридической карьеры я принес в жертву более чем достаточно и не собирался класть на его алтарь еще и детей.

– Нет, ты очень конкретно выразился, – сказала Барбара. – Я точно помню. Ты хотел сосредоточиться на клиентской, практике. «Мне все время приходится воспитывать детей, Барбара», – говорил ты мне. Если бы это зависело только от меня, у нас уже было бы пятеро.

Странное выражение мелькнуло на ее лице, словно тень понимания.

– Возможно, дело было в Эзре, – сказала она, затем дернулась, как будто ее ошеломили произнесенные вслух слова.

– Возможно, дело в Эзре? – повторил я.

– Это не то, что ты подумал, – проговорила она, но было слишком поздно. Я знал, что имелось в виду, и внезапно в моих ушах зазвенела жуткая какофония, угрожавшая сбить меня со стула.

Возможно, дело в Эзре.

Возможно… дело в… Эзре.

Я с изумлением глянул на свою жену, как будто со стороны, и вдруг все понял. Эзра хотел, чтобы я стал продолжателем его величия. Он хотел, чтобы я зарабатывал больше денег. Дети отвлекали бы меня. В лице Барбары появилось что-то такое, что ужасало. Жена и отец сговорились лишить меня детей, и я позволил им это сделать, уподобившись тупому животному на ферме. Ясность ситуации сокрушила меня. Я встал со стула, ее голос жужжал в отдалении.

Я нашел бутылку шотландского виски и налил полный бокал. Барбара смотрела на меня. Ее губы шевелились потом она пошла в кухню незнакомой походкой. Время шло спокойно: она ополаскивала тарелки, загружала посудомоечную машину и вытирала стойку бара. Занимаясь делом она продолжала смотреть на меня, как будто беспокоилась чтобы я не исчез. Но я не мог пошевельнуться; не было никого кто мог бы меня увести. Думаю, что я смеялся над этим.

Когда она наконец пришла за мной, я был мертвецки пьян, потерявшись в таких глубинах, о существовании которых и не догадывался. Украли! Детей, которых я всегда хотел, семью, к которой стремился, начиная с колледжа. Те, кому я верил больше всего на свете, украли у меня мою жизнь. И я позволил этому случиться. Назовите это слепым доверием. Назовите это трусостью. Назовите это соучастием в результате бездействия. Я чувствовал вину, и ее масштаб меня сокрушал.

Как будто сквозь туман ко мне протянулась рука жены. Она увела меня в спальню, уложила на кровать и стала рядом. Ее губы шевелились, но слова долетали с опозданием. «Не волнуйся, дорогой. Мы все оплатим. Я уверена, что Эзра нас обеспечил». В ее словах было мало смысла.

Она разделась, аккуратно развесив верхнюю одежду, перед тем как повернуться ко мне, чтобы подставить свою грудь, подобно манне небесной. Она выскользнула из юбки, показывая ноги, высеченные из бронзы. Она была статуей, внесенной в жизнь, трофеем за хорошее поведение. Ее пальцы нащупали застежки одежды, которая должна была защитить меня броней, но не сделала этого; она взялась за мо штаны с улыбкой победителя, попросив расслабиться и став передо мной на колени. Я знал, что это обман, но закрыл глаза, потому что она говорила на чужом языке и оплетала меня чарами ужасной силы; так что я сдался в плен, и в этой сдаче было проклятие непомерной испорченности.

Глава 10

Ранним воскресным утром я с трудом открыл глаза. Холодный пасмурный свет прятался за шторами, чтобы коснуться кровати, оставляя большую часть комнаты в темноте. Барбара спала рядом со мной, ее потная нога лежала на моей. Я лежал на краю кровати не шевелясь. Я чувствовал себя хрупким. Мои веки и язык были в чем-то клейком и двигались с трудом, рот наполнился вкусом чего-то залежавшегося. Я думал о беспощадной правде, столь часто появляющейся на свет в лучах предутренней зари. Такое случалось со мной не часто, но все сводилось к одному. Я был сам для себя чужим. Я пошел в юридическую школу ради отца, женился ради отца, и ради этого человека и мерзкой женщины, разделявшей мое ложе, я поступился своей мечтой о семье – сутью своей души. Теперь он был мертв, и все, что у меня оставалось, была эта правда: моя жизнь не принадлежала мне. Она принадлежала пустой скорлупе, носившей мое обличье. И все же я отказывался жалеть себя.

Я приподнял голову, чтобы глянуть на Барбару: спутанные во сне волосы, помятая кожа, открытый рот, блестевший изнутри. Меня передернуло от такого вида, но тем не менее я все-таки должен был признать ее красоту. В свое время я женился на ней не из-за внешности; я говорил себе это и верил тому, что говорил. Я женился на ней из-за ее импульсивности, ее энергии. Попутный ветер ее суждений увлек меня за собой: она могла стать великолепной женой, и только полный дурак позволил бы ей уйти. Так или иначе, я в это поверил, и теперь, думаю, знал причины того, почему все так получилось. Ванесса сказала об этом: я женился на ней ради Эзры. Боже.

Нащупав ногами пол, я стал искать выход из комнаты В прачечной я обнаружил пару грязных джинсов. Взяв телефон и пачку сигарет, я сел на переднем крыльце. По парку расстилался туман, было холодно. Я дрожал, прикуривая сигарету, а потом выпустил струю дыма в воздух. Все замерло, и на фоне этой неподвижности я чувствовал себя живым. Я набрал номер телефона Ванессы. Раздался голос автоответчика, и я знал, что она уже ходила босиком по влажной траве. В ожидании звукового сигнала я решил сообщить ей правду: что она оказалась права и что я обо всем сожалею. Не о том, что люблю ее. Еще нет. Такое необходимо говорить в лицо, а я не был готов. Существовали другие проблемы, которые ничего общего не имели с правдой или с тем фактом, что моя жизнь была сплошной путаницей. Но мне хотелось, чтобы она знала: я понял это. То, что она была права, а я нет. Что я признаю все. Слова были только словами, но они должны были кое-что значить. И когда я выключил телефон, то почувствовал себя хорошо. Я понятия не имел, что готовило мне будущее, но меня это не заботило.

Вот так я сидел и курил, и что-то вдруг екнуло внутри меня, как когда-то очень давно. Поднявшееся солнце проникло в меня своими теплыми красными пальцами, и на мгновение я испытал умиротворение. Потом я почувствовал присутствие Барбары – и она появилась на пороге.

– Что ты здесь делаешь?

– Курю, – сказал я, не потрудившись обернуться.

– Шесть сорок пять утра.

– Неужто?

– Посмотри на меня, Ворк.

Я обернулся. Она стояла в проеме двери, завернувшись в накидку из овечьей шерсти. Ее волосы были в беспорядке, глаза опухли, а на губах застыло выражение отверженности. Я знал: она думает о том же, что и я, – о вчерашнем вечере.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

Я подал Барбаре глазами знак, но знал, что она не в состоянии расшифровать даже это бледное послание. Необходимо было знать меня, чтобы понять его, а мы были чужими. Поэтому я изложил ей свои мысли плоскими словами, которые мог понять любой идиот.

– Я думаю, что у меня похитили жизнь с требованием выкупа, который я никогда не смог бы заплатить. Я смотрю на мир, который никогда не видел прежде, и удивляюсь, как, черт возьми, я угодил в него.

– Сейчас ты глупеешь, – сказала она, и я улыбнулся.

– Я не знаю тебя, Барбара, и, думаю, никогда не знал.

– Возвращайся в постель, – скомандовала она. – Замерзнешь здесь.

– Внутри холоднее.

Она нахмурилась еще больше.

– Это причинит тебе вред, Ворк.

– Я понял ту правду, которая часто предлагается, – сказал я и повернулся к ней спиной. Издалека к нам шел по улице человек в длинном пальто и охотничьей шапке.

– Ты идешь или нет? – настаивала Барбара.

– Пойду-ка я на прогулку.

– Ты же полуголый, – заметила она.

Я повернулся к ней и улыбнулся.

– Да. И разве это не смешно?

– Ты меня пугаешь, – сказала она.

Я снова отвернулся от нее, чтобы наблюдать за своим пешеходом из парка, и почувствовал, что она ушла с крыльца. Целую долгую минуту она пристально смотрела на меня, и я мог только воображать, о чем она думала. Внезапно ее руки оказались на моих плечах, и она стала массировать мне плечи.

– Пойдем в кровать, – произнесла она голосом оливкового шелка и постельных удовольствий.

– Я уже проснулся, – ответил я ей многозначительно. – Иди.

Я почувствовал, как она убирает руки. Барбара стояла молча – злая, озадаченная. Она протянула свои крылья ангела, предлагая поднять меня, а я ее подстрелил. Куда ей теперь идти? Каким рычагом могла она теперь сдвинуть меня, когда самое верное средство – ее прекрасная плоть – подвело? Я знал только, что она никогда не согласится на тихое отступление.

– С кем ты разговаривал? – спросила она с новой интонацией в голосе. Я глянул на телефон, подумал о Ванессе Столен и холодно удивился своей проницательности.

– Ни с кем.

– Можно мне взять телефон?

Я сделал еще одну затяжку сигареты.

– Телефон, – настаивала она.

Посмотрев на нее, я увидел то, что и ожидал увидеть, – тонкие губы на бледнеющем лице.

– Ты действительно хочешь это сделать? – спросил я.

Одним движением она наклонилась и схватила телефон. Я не пытался ее остановить. После того как она нажала кнопку повторного набора, я повернулся к странному человеку в длинном пальто. Он приближался ко мне, все его лицо было скрыто, кроме грустных глаз. Я думал о том, ответила ли на телефонный звонок Ванесса, надеясь, что все-таки н Я ничего не чувствовал: ни гнева, ни страха, ни даже сожаления. Я услышал, когда Барбара выключила соединение и сказала напряженным голосом с оттенком гнева:

– Я подумала, что вы созданы друг для друга.

– Я тоже так думал.

– Как долго? – произнесла она требовательным голосом.

– Я не хочу говорить об этом, Барбара. Не теперь. – Я медленно встал, надеясь увидеть слезы в глазах жены, что говорило бы о чем-то большем, нежели о раненом самолюбии. – Я устал. У меня похмелье.

– Чья это ошибка? – не отставала она.

Я сделал глубокий выдох.

– Я собираюсь на прогулку, – сообщил я. – Мы можем поговорить об этом позже, если у тебя еще не остынет желание.

– Не уходи далеко от меня!

– Прогулка не увеличит расстояния между нами.

– О да. Теперь твое прелюбодеяние – это моя ошибка.

– Я сейчас говорю не об этом, – сказал я ей.

– Меня может не оказаться дома, когда ты вернешься, – пригрозила она. Я остановился на середине лестницы.

– Делай то, что считаешь нужным, Барбара Никто не может винить тебя в этом, и меньше всех я. – Я отвернулся от ее тяжелого дыхания и пошел вниз по тротуару в направлении улицы и парка, который мерцал холодной росой.

– Она маленькая грязная шлюха. Я никогда не понимала твоей навязчивой идеи относительно нее, – бросила Барбара мне вслед, повысив голос – Никогда! – выкрикнула она.

– Осторожно, Барбара, – отреагировал я, не поворачиваясь, дабы не столкнуться с ней. – Соседи услышат. – Хлопнула дверь, и мне показалось, что Барбара еще и заперла ее. Меня это мало беспокоило. Когда я покидал пределы своей собственности и переходил на тротуар я становился таким, как все. Я совершил поступок, став на землю. Я чувствовал себя реальным, и мне было хорошо.

Стоя возле лужайки перед домом, я ожидал этого человека, которого видел тысячу раз и с которым никогда в действительности не встречался. Когда он приблизился я смог лучше его разглядеть. Он был потрясающе непривлекательным, с размытыми чертами лица и гримасой которая растягивала его губы, открывая коричневые зубы видные только с правой стороны лица. Он носил очки с грязными стеклами в толстой черной оправе, и его волосы мягко свисали из-под охотничьей кепки.

– Не возражаете, если я погуляю с вами? – спросил я когда он уже был рядом. Он остановился и наклонил свою голову ко мне. Зеленые ирисы плыли в желтом море, и он разговаривал голосом курильщика. Я слышал тот же самый тяжелый акцент.

– Зачем?

– Просто так, – сказал я. – Чтобы поговорить.

– Это свободная страна. – Он возобновил ходьбу, и я пошел с ним в ногу.

– Благодарю.

Я почувствовал его взгляд на моей голой груди.

– Я – не гей, – заметил он.

– Я тоже.

Он хрюкнул, ничего не сказав.

– Так или иначе, вы – не мой тип.

Он разразился лающим смехом, который закончился одобрительным фырканьем.

– Шикарная задница, а? Кто бы мог подумать?

Мы спустились вниз по тротуару, проходя мимо больших зданий и вдоль парка. На улицах было немного автомобилей, и дети кормили уток. Утренний туман медленно испарялся над озером.

– Я видел вас в течение нескольких лет сидящим на крыльце. Оттуда должен быть хороший вид, – наконец сказал он мне.

Я не знал, что на это ответить.

– Предполагаю, это неплохое место, для того чтобы наблюдать, как движется мир.

– Хм. Лучше вам пройти через этот мир.

Я остановился.

– Что? – спросил он.

– Ослепляющая вспышка очевидности, – ответил я ему.

– Что это означает?

– Это означает, что вы очень сильный человек.

– Да, – согласился он. – Думаю, вы правы. – Он смеялся над моим высказыванием. – Пойдемте. Будем гулять, и вы можете говорить мне комплименты. Это хороший план.

– Я знаю, как вас зовут, – сказал я, когда парк остался позади и мы двигались к Мейн-стрит и скудным окрестностям с проселочными дорогами.

– Правда?

– Я просто слышал его повсюду. Максвелл Крисон, так?

– Просто Макс.

Он остановился, вынуждая, и меня остановиться рядом с ним. Какое-то мгновение он удерживал мой взгляд, затем поднял руки, выставив их перед моим лицом. Пальцы были сломанными и согнутыми, с кривыми ногтями, и я с ужасом увидел, что большая часть ногтей вырвана.

– О Господи, – вымолвил я.

– Вы знаете мое имя, – сказал он. – Я не хочу вас оскорбить, но давайте просто оставим все в покое.

– Что случилось? – спросил я.

– Слушайте, я рад поговорить с вами, видит Бог, это было давно, но я ни на что не рассчитываю, я знаю вас достаточно хорошо, чтобы разговаривать на эту тему.

Я не отводил глаз от его рук. Они висели подобно сухим палкам.

– Но… – начал я.

– Что вас интересует? – спросил он резко.

– Вы меня интересуете.

– Почему?

– Не знаю, – признался я. – Потому что вы другой. – Я пожал плечами, чувствуя неискренность своих слов. – Потому что думаю: вы никогда не спросили бы человека, что он делает ради того, чтобы жить.

– И это важно для вас?

Я подумал об этом.

– Полагаю, да.

Он затряс головой.

– Я хочу узнать, потому что вы реальны.

– Что это означает?

Я посмотрел в другую сторону, потому что в его лице появилась внезапная нагота.

– Я тоже вас видел, знаете, прохаживаясь здесь и там. Но я никогда не видел вас с кем-либо. Думаю, в этом вашем одиночестве присутствует честность.

– И вы цените это?

Я оглянулся на него.

– Я завидую.

– Почему вы все это мне рассказываете?

– Потому что вы не знаете меня. Потому что я хотел бы тоже быть честным – рассказать кому-то, что я готов застрелить свою жену, если увижу ее снова, и с удовольствием задавил бы ее друзей на улице, только чтобы услышать глухой стук удара. И я не думаю, что вы осудили бы меня.

Макс Крисон больше не смотрел на меня, он отвернулся.

– Я не священник, – проговорил он.

– Иногда человеку необходимо выговориться.

Он пожал плечами.

– Так сделайте что-то по-другому.

– Именно так? Это ваш совет? Что-то по-другому?

– Да. Перестаньте быть киской.

Это слово повисло между нами, а с другой стороны было его лицо, очень серьезное лицо; и тут я засмеялся. Я смеялся так сильно, будто раскалывался на части, Макс Крисон присоединился ко мне.



Тремя часами позже я поднимался по своей подъездной дороге, одетый в синюю футболку с надписью черными буквами «ЗРИ В КОРЕНЬ», ведя на поводке рыжего Лабрадора девяти недель от роду, которого решил назвать Боун. В компании «Джонсоне» мне сообщили, что его нашли в мусорном баке, и я им поверил. Он очень напоминал моего старого пса.

Я повел Боуна на задний двор и увидел жену через окно ванной комнаты. На ней была воскресная одежда для церкви, и она отрабатывала в зеркале свои улыбки. Я наблюдал за ней в течение минуты, затем дал Боуну воды и зашел внутрь. Было 9:45.

Я нашел Барбару в спальне, застегивающей серьгу, как будто она куда-то спешила, и глядящей на пол в поисках своих туфель или терпения, чтобы иметь дело со мной. Она не подняла взгляда, но у нее был бодрый голос.

– Я иду в церковь. Ты пойдешь?

Это была старая уловка. Барбара редко ходила в церковь, а когда шла, то знала, что я никогда туда не пойду Это было искупление вины.

– Нет. У меня свои планы.

– Какие планы? – Она наконец посмотрела на меня Никаких других вопросов. Никаких упоминаний о нашем споре или моей неверности.

– Всякая ерунда, – сказал я ей.

– Это хорошо, Ворк. – Она стала выходить из комнаты, затем остановилась» – Это великолепно. – Она вылетела как вихрь.

Я проследовал за ней через дом и видел, как она схватила свою книжечку карманного формата и ключи, хлопнув за собой дверью. Я налил в чашку кофе и ждал. Прошло приблизительно пять секунд.

Дверь распахнулась, и Барбара с трудом протиснулась в дом. Я прислонился к раковине и потягивал свой кофе.

– В нашем гараже бродяга! – объявила она.

– Не может быть, – ответил я с преувеличенным недоверием.

Она глянула через оконную штору.

– Сейчас он просто сидит там, но мне кажется, он хочет меня похитить.

Я выпрямился во весь рост.

– Я займусь этим. Не волнуйся. – Я прошел через кухню и оттащил Барбару от двери. Я вышел наружу, а позади меня с телефоном в руке суетилась моя жена. – Эй! – окликнул я. Бродяга оторвался от старой газеты, которую он вытянул из бака для переработки бумажных отходов. Его косой взгляд потянул за собой губы по темным, гнилым зубам. – Входите, – сказал я ему. Макс стоял. – Ванная внизу.

– О\'кей, – пробормотал он и зашел внутрь. Нам потребовалось пять минут, чтобы прекратить смеяться, после того как Барбара сожгла покрышки на подъездной дороге.

Глава 11

Через час я принял душ, переоделся и в моей голове наконец-то появилась ясность. Это было то главное, что я знал: все, что есть в жизни у человека, это семья. Если повезет, сюда входит еще и удачный брак. Я не был настолько удачлив, но у меня была Джин. Я готов был пасть ради нее, если это потребуется.

Я сделал два телефонных звонка. В первую очередь Кларенсу Хэмбли – после моего отца он считался самым лучшим адвокатом в графстве и составлял завещание Эзры. Он только что вернулся из церкви, поэтому неохотно согласился встретиться со мной. Затем я позвонил Хэнку Робинсу, частному следователю из Шарлотт, которого я привлекал к большинству моих дел по убийству. Его автоответчик сказал следующее: «Я не могу сейчас ответить на ваш звонок, потому что, вполне вероятно, выхожу на слежку за кое-кем. Оставьте свой номер телефона, чтобы я не упустил ваш след». Хэнк был непочтительный ублюдок. Ему было сейчас тридцать, выглядел он на сорок, когда выдавался трудный день, и был самым бесстрашным человеком, которого я когда-либо встречал. Плюс ко всему мне он нравился. Я попросил его позвонить мне на мобильный телефон.

Я оставил Барбаре записку, в которой сообщил, что не смогу быть дома этой ночью, и посадил Боуна в автомобиль. Мы поехали за покупками. Я купил ему новый ошейник, поводок и собачьи мячи. А также тридцатифунтовый мешок корма для щенка и несколько коробок витаминов. Пока я возвращался обратно, он жевал кожу н одном из подголовников, что озарило меня одной идеей. У меня был BMW, на котором настояла Барбара в качеств приманки для клиентов. Я все еще оставался должен за машину несколько тысяч баксов и негодовал по поводу каждой выплаты. Я направился к тенистой автостоянке в стороне от Хайвэй-150 и выторговал пятилетний пикап в обмен на свой автомобиль. В нем плохо пахло, но Боуну кажется, нравился подобный запах.

Когда наконец позвонил Хэнк, мы завтракали в парке.

– Ворк, дружище! Прочел о тебе в газетах. Как выглядит мой любимый костюм?

– Должен признать, что я лучше.

– Да уж. Выдумано много.

– Какой у тебя трафик в эти дни, Хэнк?

– Всегда занят. Даже работаю иногда. Что у тебя есть для меня? Еще одна трагедия любви и обмана в графстве Рауэн? Конкурирующие дилеры наркотиков? Надеюсь, не убийца с пультом дистанционного управления?

– Сложнее.

– Всегда найдется что-то посложнее.

– Ты сейчас один? – спросил я.

– Я все еще в кровати, если такой ответ тебя устроит.

– Нам необходимо поговорить наедине.

– Солсбери, Шарлотт или где-то между ними. Только скажи, когда и где.

Это была глупость. Я готов был найти любое оправдание, чтобы только выехать из города и найти место, где легко дышится.

– Как насчет шести часов вечера сегодня в «Данхилле»?

Гостиница «Данхилл» находилась на Трайон-стрит в центре города Шарлотт. Там был великолепный бар с уютными кабинками, которые практически пустовали в воскресную ночь.

– Взять тебя на свидание? – спросил Хэнк, и я услышал хихиканье женщины рядом с ним.

– В шесть часов, Хэнк. И от этого удара будет зависеть первый раунд. – Я повесил трубку, чувствуя облегчение. Хорошо было иметь на своей стороне такого человека, как Хэнк.

Адвокат Эзры однозначно дал понять, что я не должен приезжать раньше двух часов. У меня оставалось полчаса. Я положил собачьи мячи и остальной хлам в грузовик и свистнул Боуну. Он был мокрым после прогулки на озеро, но я все равно позволил ему ехать на переднем сиденье. На полпути он уже лежал на моих коленях, высунув голову из окна. Итак, пропитанный вонючими запахами мокрой псины и старого грузовика, я поднимался по широким ступенькам особняка Хэмбли, растянувшегося на несколько акров. Огромный дом с мраморными фонтанами, двенадцатифутовыми дверями, отдельная постройка для гостей с четырьмя комнатами. На мемориальной доске около двери было выгравирована дата строительства – примерно 1788 год. Я подумал: возможно, мне необходимо преклонить колени.

Судя по лицу Кларенса Хэмбли, мой вид не соответствовал тому, что он ожидал в этот день поклонения святым. Хэмбли был старым, морщинистым и подтянутым мужчиной, в темном костюме и галстуке расцветки пейсли.[4] У него были густые белые волосы и такие же брови, что, вероятно, добавляло еще пятьдесят долларов к его почасовой оплате.

Хэмбли был настолько благороден, насколько мой отец был агрессивен. Я наблюдал его в суде достаточно долго, чтобы знать, что его позиция «святого полицейского» никогда не соприкасалась с бесстыдным требованием больших долларовых вознаграждений для суда присяжных. Его свидетели были хорошо подготовлены и приятны в общении. Знаменитые десять заповедей не висели на стене его офиса.

Он был старым «денежным мешком» Солсбери, и я знаю, что отец ненавидел это в нем, но Хэмбли был хорош в работе, а мой отец всегда настаивал на профессиональном ведении дел, особенно если оно касалось денег.

– Я предпочел бы заняться этим завтра, – заявил он без вступлений, и его глаза стали ощупывать меня – мои изношенные туристические ботинки, испачканные травой джинсы, потертый воротник рубашки.

– Это важно, Кларенс. Мне необходимо это сделать сейчас. Извини.

Он кивнул понимающе.

– Тогда считай это профессиональной любезностью, – сказал он и пригласил меня пройти внутрь. Я ступил в его мраморное фойе, надеясь, что на моих ботинках не было собачьего дерьма. – Давай пойдем в кабинет.

Я следовал за ним вниз по длинному холлу, замечая через широкие французские двери блики бассейна. В доме пахло сигарами, смазанной маслом кожей и стариками; я готов был держать пари, что его прислуга носит униформу.

Кабинет был узким и длинным, с высокими окнами, большим количеством французских дверей и книжными шкафами от пола до потолка. Очевидно, Хэмбли любил старинное оружие, свежесрезанные цветы и синий цвет. За его столом висело восьмифутовое позолоченное зеркало филигранной работы; в нем я выглядел растрепанным и маленьким – видимо, зеркало делало это намеренно.

– Я направлю завтра завещание вашего отца на утверждение, – сказал он мне, закрыв двойные двери и указав рукой на обитый кожей стул. Я сел. Встав за свой стол, он смотрел на меня сверху, как представитель власти, напомнив мне о том, как сильно я ненавидел юридический абсурд.

– Итак, нет никакой причины, чтобы мы не могли обсудить сейчас детали. Впрочем, я собирался позвонить вам, чтобы назначить встречу на этой неделе для официального оглашения завещания.

– Благодарю, – проговорил я, потому что он ждал этого. Не сомневаюсь, что Хэмбли назначил огромную плату за составление завещания Эзры. Я сцепил пальцы и сконцентрировался на том, чтобы выглядеть почтительным, хотя мне безумно хотелось положить ноги на его стол.

– Также примите мои соболезнования по поводу вашей потери. Я знаю, что Барбара будет безутешна. Она вышла из прекрасной семьи. Красивая женщина.

Я пожалел, что на моих ботинках не было дерьма.

– Спасибо, – промолвил я.

– Несмотря на то что ваш отец и я часто сидели по разные стороны стола, я испытывал к нему огромное уважение. Он был прекрасным адвокатом. – Хэмбли. пристально посмотрел на меня с высоты. – К чему он и стремился, – заключил он многозначительно.

– Мне не хотелось бы долго занимать ваше время, – напомнил я ему.

– Да, конечно. Тогда к делу. Состояние вашего отца было значительное.

– Что значит «значительное»? – прервал его я. Эзра был скрытен насчет своих финансов. Мне было известно о них очень немногое.

– Значительное, – повторил Хэмбли. Я смотрел пустым взглядом и ждал. Как только завещание направлено на утверждение, оно становится достоянием общественности. Не было никакой причины для такой скрытности.

Хэмбли неохотно уступил.