– Тебя не было бы там, если б с Алиссой ничего не случилось. – Детектив положил руку ему на плечо. – Может быть, это и есть причина. Может быть, Алисса умерла, чтобы другие дети жили.

– Джек верил, что Фримантла прислал Бог.

– Столько проблем, как у Джека, у подростка быть не должно.

– Еще он думал, что Бог наслал ворон, чтобы напугать его, а Фримантла прислал, чтобы Джек осознал, что натворил.

– Насчет этого я ничего сказать не могу – не знаю.

– Когда я молился последний раз, то попросил у Бога три вещи. Чтобы мама перестала принимать таблетки и чтобы наша семья собралась дома. Это сбылось.

– Ты назвал только две просьбы.

Джонни поднял голову, и лицо его окаменело.

– Я молился, чтобы Кен Холлоуэй умер. Чтобы умер медленной и ужасной смертью. – Он помолчал, его темные глаза сияли. – Чтобы умер в страхе.

Хант открыл было рот, но Джонни заговорил раньше. Он рассказал, как погас свет в глазах Кена Холлоуэя. Как поднялись вороньи тени, как мелькнуло что-то темное.

– Это мое желание исполнил Ливай Фримантл. Думаю, для того Бог и прислал его.

* * *

После встречи с адвокатом сына Хант приехал к тюрьме, грубому, тяжелому и ничуть не привлекательному строению, занимавшему целый городской квартал неподалеку от здания суда. Где-то там находился сейчас Аллен. Держался он хорошо; сначала, когда впервые рассказывал обо всем отцу, были слезы – раскаяния, сожаления и стыда; потом, когда они вместе отправились в полицейский участок, нашлись смелость и твердость. В последний раз Хант видел сына перед тем, как их разделила тяжелая стальная дверь. Он выключил мотор и направился к главному входу. Сдал оружие, и его пропустили. Хант знал тюремных охранников, и они знали его. Кто-то похлопал детектива по спине, кто-то сочувственно кивнул, а кто-то – по крайней мере один – наградил холодным, неприязненным взглядом.

– Мне нужно его увидеть.

– Вы же знаете, что это запрещено, – сказал дежурный – крупный, обходительный мужчина.

Хант знал.

– А передать ему кое-что можете?

– Конечно.

– Скажете ему, что я здесь?

Дежурный откинулся на спинку стула.

– Я позабочусь, чтобы он услышал это.

– Скажите ему сейчас. Что я не был здесь, а сейчас здесь. Скажите.

– Это так важно?

– Разница есть. Я подожду.

* * *

Выйдя из тюрьмы, Хант присел на лавочку в двух кварталах от нее. Над ним расстилалось высокое, беззвездное небо. Дом – раковина. Через несколько минут зазвонил телефон.

– Не разбудил? – спросил Трентон Мур. – Впрочем, это вряд ли. – Он помолчал. – Слышал о твоем сыне. Сочувствую.

– Спасибо, док. Ты мне не просто так позвонил?

– Вообще-то нет. – Он откашлялся, но называть причину звонка почему-то не спешил. – Э… У тебя есть минутка?

* * *

Рабочее помещение судмедэкспертизы находилось в подвале больницы. Бывать там Хант не любил, тем более в темное время суток. Длинный коридор едва освещался, бетонный пол выглядел так, словно потеет. Детектив миновал смотровую комнату, холодильник, тихие комнаты с тихими мертвецами. Доктор Мур был в своем кабинете и, когда Хант постучал, что-то диктовал. Дверь открылась, и он поднял голову. Глаза его блестели от волнения.

– Входи, входи. – Доктор отложил диктофон и потянулся за кофейником на столике у себя за спиной. – Кофе?

– Да. Черный. Спасибо.

Налив кофе в невысокие пенополистероловые стаканчики, хозяин кабинета протянул один гостю.

– Прежде всего вот это. – Он достал из ящика пластиковый пакет для вещественных улик и бросил на стол. Судя по блеску и глухому звуку, с которым упал пакет, в нем лежало что-то тяжелое и металлическое.

Хант поднял его, запечатанный, с проставленной датой и подписанный медэкспертом, положил на ладонь и пересчитал патроны – шесть штук, пули с выемкой.

– Позволь угадать… тридцать второй калибр, экспансивные?

– Из правого кармана мистера Фримантла. Не считая одежды, в день смерти у него было при себе только вот это.

– Что ж, на один вопрос ответ есть.

– Что за вопрос?

– Почему один бывший коп все еще жив и, что важнее, почему его тринадцатилетнему сыну не предъявлено обвинение в убийстве. – Хант опустил пакет с патронами в карман. – Спасибо.

– Не за что. – Некоторое время они молча пили кофе. Потом Мур подкатил в своем офисном кресле к столу. Маленький, плотный, полный энергии, он, казалось, не мог усидеть на месте. – В моем деле загадок встречается немного. Вопросы без ответов? Да, постоянно. Но только не загадок. Увы, человеческое тело – инструмент предсказуемый. Следуй за повреждениями, и они приведут тебя к выводам, определению причины и следствия. – Его глаза снова вспыхнули неуемной энергией. – Ты хотя бы представляешь, сколько вскрытий я провел?

– Нет, не представляю.

– Вот и я тоже. Но много. Сотни. Может быть, больше. Действительно, надо бы посчитать как-нибудь на досуге…

Хант потягивал кофе. Обычно пустые разговоры и безделье раздражали его, но сейчас пойти было некуда. Мур побарабанил по столу.

– А ты загадки любишь? – Хант открыл было рот, но доктор махнул рукой. – Нет, нет, не те, с которыми сталкиваешься ежедневно. – Он наклонился над столом и развел руки так, как будто хотел охватить весь мир. – Большие загадки. Настоящие большие загадки.

– Не уверен, что понимаю.

– Хочу показать кое-что. – Доктор взял папку, поднялся, прошел через комнату и щелкнул кнопкой негатоскопа[31]. – Свет замигал и выровнялся. – Помимо короткого примечания в отчете, сомнения у меня вызывало еще и вот это. Надо ведь и о собственной репутации заботиться. – Он нервно хохотнул, достал из папки снимок и вставил в аппарат. Хант узнал на смотровом экране человеческое туловище. Как будто мерцающие кости. С трудом угадываемые органы. – Ливай Фримантл. Взрослый мужчина. Возраст – сорок три года. Развитая мускулатура. Общее заражение. На грани истощения. Видишь это? – Он показал. – Это то место, куда ты попал. Пуля вошла здесь. Раздробленная лопатка у выходного отверстия. Видишь?

– Я не хотел его убивать.

– Ты и не убил.

– То есть как?

Мур не ответил.

– Это… – Он провел мизинцем по неровной белой линии. – Это ветка дерева. Какого-то дерева твердой породы. Дуба, клена. Я плохо в этом разбираюсь. Каким-то образом ветка воткнулась в него. Она была сухая, не гнилая. Заостренная. Видишь острые концы? Здесь и здесь. По картинке судить трудно, но в диаметре она примерно вдвое толще твоего указательного пальца. Может быть, полтора больших. Инородное тело вошло в него здесь, справа, под самым нижним ребром. Повредило множество органов и проделало трехсантиметровую дыру в толстой кишке.

– Не понимаю.

– Это обширная травма. Тяжелая.

– Так.

Мур отступил на шаг, вернулся. Всплеснул руками, и Хант ощутил его разочарование.

– Это… – Доктор сделал широкий жест в сторону снимка. – Это смертельное повреждение. Без неотложной хирургической операции человек при таком повреждении умирает. Фримантл должен был умереть за несколько дней до того, как ты его подстрелил. – Он снова всплеснул руками. – Я не могу этого понять.

У Ханта между лопатками пробежал холодок. В этом подвале на него все давило. Мур смотрел на него живыми глазами, полными вопросов о великих загадках.

– Так ты хочешь сказать, что это чудо?

Мур посмотрел на аппарат, и на его лицо лег холодный белый отсвет. Он приложил три пальца к неровной линии, обозначавшей то, что пронзило Фримантлу бок.

– Я хочу сказать, что не могу это объяснить.

Глава 62

На следующий день за Джонни приехали из службы соцобеспечения. Двое сотрудниц стояли у открытой двери машины, пока он прощался с матерью. Парковочная площадка дышала жаром. По шоссе проносились автомобили.

– Ты сломаешь мне пальцы, – прошептал Джонни.

Кэтрин чуточку отпустила и повернулась к Ханту.

– По-другому разве нельзя?

Детектив тоже выглядел подавленным.

– После всего, что случилось? После шумихи в прессе? Смертей? У них не было выбора. – Он наклонился и посмотрел Джонни в глаза. – Это ненадолго. Я поговорю с ними от имени твоей матери. Мы все устроим.

– Обещаете?

– Обещаю.

Джонни взглянул на приехавших за ним, и одна из женщин улыбнулась. Он обнял мать.

– Все будет хорошо. Это как срок мотать.

И сел в машину.

Следующий месяц все так и было. Как отсидка. В семье, куда его определили, к нему относились по-доброму, но настороженно. Как будто опасались, что крепкое слово может обидеть его или оскорбить, но при этом, сговорившись, делали вид, что ничего необычного не случилось. Они были неизменно вежливы, но иногда по вечерам, просматривая новостные выпуски или читая газеты и думая, что он не видит, качали головами и спрашивали друг друга: «Как такое отражается на мальчике?» Джонни думал, что они, наверное, и спать ложатся, заперев на замок дверь. Интересно было бы посмотреть на них, если б как-нибудь ночью он взял да подергал за ручку.

Суд предписал Джонни являться на консультации к психологу, но тот оказался настоящим идиотом. Джонни говорил ему все, чего от него ждали. Описал придуманные скучные сны. Клялся, что не верит больше в могущество невидимых сил, тотемы, магию и темных птиц, похищающих души мертвых. Уверял, что не хочет ни в кого стрелять, вредить себе или другим. Выражал искренние чувства, когда разговор касался смерти отца и сестры. Говорил, что любит мать. И все это было правдой. Психолог слушал его, кивал и делал записи. Потом ему сказали, что ни на какие консультации ходить больше не надо. Вот так.

Раз в неделю ему разрешалось видеться под надзором с матерью. Они шли в парк, сидели в тени. Каждую неделю мать приносила письма от Джека. Он писал по меньшей мере раз в день, иногда чаще. Никогда не жаловался, как плохо ему в том месте, куда его отправили. Никогда не описывал, чем занимается, какой у него распорядок дня. Джек писал в основном о том, как ему жаль, как ему стыдно, а еще о том, что Джонни был единственным светлым пятном в его жизни. Вспоминал, что они делали вместе, какие планы на будущее строили, и просил о прощении. Этими просьбами заканчивалось каждое письмо.

«Джонни, пожалуйста».

«Скажи, что мы друзья».

Джонни прочитывал все, но не отвечал, и письма ложились в коробку из-под обуви под кроватью в приемном доме.

– Ты должен ему написать, – сказала однажды мать.

– После всего, что случилось? После того, что он сделал?

– Джек – твой лучший друг. Его отец сломал ему руку. Подумай об этом.

Джонни покачал головой.

– Он мог сказать мне. У него был для этого миллион возможностей.

– Джек – еще ребенок. Вы оба – просто дети.

Джонни посмотрел на назначенную судом надзирающую, и в голове у него завертелась некая мысль.

– Ты простила сына детектива Ханта?

Она проследила за его взглядом. Надзирающая сидела за соседним столиком, и ей было явно не по себе в слишком тяжелом для лета голубом платье.

– Сына Ханта? – рассеянно повторила мать. – Он тоже совсем еще юный.

– Ты встречаешься с детективом Хантом?

– Завтра похороны твоего отца. Как я могу с кем-то встречаться?

– Думаю, это было бы нормально.

Она сжала его руку и поднялась.

– Пора. – Надзирающая уже шла к ним. – У тебя есть костюм? Галстук?

– Да.

– Они тебе нравятся?

– Да.

Остались считаные секунды. В следующий раз они встретятся, чтобы похоронить своих близких, тех, кого они любили больше всего. Надзирающая остановилась в нескольких футах от их столика, показала на часы, и на ее лице отразилось что-то похожее на сочувствие.

Мать отвернулась, пряча блеснувшие в глазах слезы.

– Заеду за тобой пораньше.

Джонни взял ее руку и осторожно сжал.

– Я буду готов.

* * *

Похоронную службу провели двойную. Отец и дочь лежали рядом. Благодаря содействию Ханта вход на кладбище временно перекрыли, чтобы защитить родных от назойливых зевак и прессы. Священник был другой – не тот краснолицый толстяк, который запомнился Джонни, а молодой человек, худощавый и серьезный, в безупречно белом одеянии. Он говорил о выборе каждого и силе Божьей любви.

Силе.

Слово прозвучало звонко и певуче, так что Джонни кивнул, произнося его.

Сила Божьей любви.

Он кивнул, но не отвел глаза от гробов и высокого голубого неба.

Высокого пустого неба.

* * *

После похорон прошло три недели. Кэтрин стояла во дворе ухоженного домика с двумя спальнями. В доме была крытая веранда, две ванных и самый большой, самый зеленый двор из всех, какие только она смогла найти. Кухню недавно переделали. Неподалеку, на той же улице, стоял дом, в котором Джонни прожил всю свою жизнь, кроме последнего года. Она надеялась купить его, но деньги по страховке мужа могла получить только после того, как определится, что делать со своей жизнью. И чем зарабатывать для себя и сына.

Кэтрин посмотрела вдоль улицы и отвернулась. Здесь был шалаш на дереве, а через задний двор пробегал ручей.

Им хватит.

Из дома в мокрой от пота рубашке вышел Хант. В волосах, на макушке, застрял кусочек стекловолокна. Подойдя к ней, он повернулся и посмотрел на дом.

– Надежно. Симпатично.

– Думаете, Джонни понравится?

– Думаю, понравится. Да.

Кэтрин опустила голову.

– Джонни вернется домой завтра. Нам понадобится какое-то время. Ну вы понимаете… Побыть вдвоем. Найти какой-то ритм.

– Конечно.

– Но через месяц или около того вы могли бы прийти на обед.

– Это было бы чудесно.

Кэтрин кивнула. Она нервничала, стыдилась, робела и вообще чувствовала себя неуверенно.

– Правда хороший дом?

– Прекрасный, – ответил Хант, не сводя глаз с ее лица.

Эпилог

Летний зной уже стал смутным воспоминанием, когда Джонни и Кэтрин поехали в Хаш Арбор. Была суббота, вторая половина дня. Они ехали, а деревья высились над ними с обеих сторон. Впереди сквозь кроны пробивался солнечный свет, и они уже видели гранитные столбы и кусты ежевики.

– Поверить не могу, что ты сюда приходил.

– Успокойся, мам.

– Здесь же могло случиться все что угодно.

Джонни поднял руку.

– Кладбище там.

Они проехали как можно дальше, потом вышли, и Джонни повел мать по вырубке.

– Детектив Хант сказал, что его похоронили здесь на прошлой неделе. Деньги дал какой-то друг его матери. – Краска на калитке все еще сияла белизной. – Надо бы приехать, постричь траву.

– Пожалуйста, не надо, – забеспокоилась Кэтрин, но Джонни уже обдумывал поездку.

Могила Ливая Фримантла выделялась свежей землей.

Рядом с ним, под новым надгробием, лежала его дочь.

– София, – сказал Джонни. – Так ее звали.

Они посмотрели на другой могильный камень. На нем стояли даты рождения и смерти. И короткая надпись.

Ливай Фримантл
Последний из детей Айзека


– Я пересчитал надгробия, – сказал Джонни. – В ту ночь, которую провел здесь. Три для тех, кого повесили. – Он указал на небольшие, едва обработанные камни у основания громадного дуба. – И сорок три для потомков Айзека Фримантла. Теперь уже сорок пять. – Перед ними стояли ряды суровых каменных надгробий. – Если б Айзека убили, повесили, как других, никто из них не жил бы и не умер.

– Твой прапрадед был исключительный человек. – Кэтрин помолчала. – Как и твой отец. – Джонни кивнул, потому что не мог произнести ни слова. – Я никогда не видела Кена Холлоуэя таким мерзавцем, как в тот день. – Она потерла запястья, на которых еще виднелись следы от струн, которыми он связал ей руки. – Без помощи Ливая Фримантла мы могли бы умереть.

Они молчали. Солнце играло на мраморной плите.

– Он сказал мне, что жизнь – это круг.

Мать посмотрела на деревья, на ряды камней и положила руку сыну на плечо.

– Может быть.

В тот вечер Джонни написал Джеку. В письме он рассказал все, что случилось за те месяцы, что они не виделись. Получилось десять страниц. Джонни адресовал письмо «Джеку Кроссу, Моему Другу».