– Шесть дней назад.

Чудовищная ложь.

– А копию вы сняли?

– Да.

– Если не найду ваших ответов, я с вами свяжусь, и вы мне сразу же вышлете копию.

– Да.

Он положил трубку, рубашка была уже хоть выжимай.

– Ты что-нибудь слышал про опросный лист по личному составу, который нам присылали из управления пару недель назад?

– Ага. Помню, я вам его давал.

– Куда ж он, зараза, подевался? Надо найти и заполнить, а то, чего доброго, и впрямь через полчаса перезвонит. Пошли искать.

– Но у вас там девушка сидит.

– Ну, значит, отправлю ее домой.

Девушка сидела в той же позе, в какой они ее оставили, – такое впечатление, что за это время она даже не шевельнулась.

– Послушайте, Адриана, к сожалению, возникли накладки. Можем мы продолжить после обеда?

– Мне к пяти вечера надо быть дома, медсестра уйдет.

– Может, завтра утром?

– Завтра похороны.

– Тогда даже не знаю…

– Предлагаю такой вариант: приглашаю вас обоих на обед. Там и поговорим. Если вы не против…

– Спасибо, но меня дома ждут – сегодня все-таки Успение, – сказал Фацио.

– А я с удовольствием с вами пообедаю, – произнес Монтальбано. – Куда пойдем?

– Куда хотите.

Монтальбано сам не верил такому везению. Договорились встретиться у Энцо в полвторого.

– У этой девчушки стальные яйца, – пробормотал Фацио, едва Адриана скрылась за дверью.



Оставшись в кабинете одни, Монтальбано с Фацио огляделись по сторонам и приуныли. Письменный стол был весь завален бумагами, груды бумаг высились на тумбочке вперемежку с бутылкой воды и стаканами, на стеллаже поверх папок и даже на диванчике и паре кресел для почетных гостей.

Добрых полчаса они искали опросный лист, пришлось попотеть как следует. И это были цветочки: еще семь потов с них сошло, пока они все заполнили.

Закончили во втором часу. Фацио попрощался и ушел.

– Катарелла!

– Тут я!

– Отксерь мне эти четыре страницы. Потом, если от начальника управления будет кто-нибудь звонить по поводу опросного листа, отправь им ксерокс. Смотри не перепутай: ксерокс!

– Будьте спокойны, синьор комиссар.

– Собери одежду, которую ты повесил сушиться, и принеси сюда. Потом поди открой у моей машины двери.

Монтальбано разделся в ванной и почувствовал, что от него разит по́том. А все из-за этого чертова опросного листа. Комиссар долго мылся, потом переоделся, потную одежду отдал Катарелле, чтобы тот развесил ее во дворе, и направился в кабинет Ауджелло. Насколько он помнил, в одном из ящиков у Мими валялся флакончик парфюма. Пошарил и нашел. Парфюм назывался Irresistible. Неотразимый, значит, ну-ну. Он отвинтил крышечку, ожидая, что под ней будет дозатор, но его там не оказалось, зато на рубашку и брюки выплеснулось сразу полфлакона. Ну и что теперь делать? Надевать снова потное? Ладно, авось на свежем воздухе парфюм повыветрится. Какое-то время он терзался вопросом, брать с собой вентилятор или нет. Решил, что не стоит. В глазах Адрианы он будет просто смешон, если появится с вентилятором у лица и надушенный, как шлюха.

Несмотря на загодя открытые дверцы, сесть в машину было все равно, что залезть в топку. Однако идти к Энцо пешком тоже не хотелось, кроме того, он уже здорово опаздывал.



Перед закрытой тратторией, прямо под палящим солнцем, возле припаркованного «пунто» стояла Адриана. Он совсем забыл, что на Успение Энцо свое заведение закрывает.

– Идите за мной, – бросил он девушке.

Рядом с баром Маринеллы была траттория, куда он ни разу не заходил. Но, проезжая мимо, обратил внимание, что столики на улице стоят под густо оплетенным лозой навесом и потому всегда в тени. Они дошли туда за десять минут. Несмотря на праздник, людей было немного, и можно было выбрать столик поукромнее.

– Вы ради меня переоделись и надушились? – коварно спросила Адриана.

– Нет, ради себя. А что касается парфюма, нечаянно опрокинул на себя почти целый флакон, – отвечал он сухо.

Наверное, было бы лучше, если бы от него разило по́том.

Они сидели молча, пока не появился официант и не затянул свою волынку:

– Есть спагетти с помидорами, спагетти с чернилами каракатицы, спагетти с морскими ежами, спагетти с морскими черенками, спагетти…

– Мне с морскими черенками, – перебил Монтальбано.

– А вам?

– С морскими ежами.

Официант разразился новой тирадой:

– А на второе есть барабульки печеные в соли, запеченная дорада, сибас с подливкой, палтус на гриле…

– Потом расскажете, – оборвал Монтальбано.

Официант, похоже, обиделся. Вскоре он вернулся, неся с собой приборы, бокалы, воду и вино. Белое, во льду.

– Будете?

– Да.

Монтальбано налил ей полбокала, потом столько же себе.

– Хорошее, – одобрила Адриана.

– Уже забыл, на чем бишь мы остановились?

– Вы спросили меня, виделись ли после этого Рина и Спиталери, и я сказала, что да.

– Точно. Что вам сказала сестра?

– Что Спиталери после того случая с Ральфом постоянно мозолил ей глаза.

– Это как?

– У Рины создалось впечатление, что Спиталери за ней шпионит. Слишком уж часто он ей попадался. Если, например, она ездила в город на автобусе, то к моменту, когда ей пора было возвращаться, откуда ни возьмись появлялся Спиталери и предлагал ее подвезти. Так было вплоть до последней недели.

– До последней перед чем?

– Перед двенадцатым октября.

– И Рина садилась к нему в машину?

– Иногда.

– Спиталери вел себя прилично?

– Да.

– А что случилось за неделю до того, как ваша сестра пропала?

– Очень неприятная история. Был вечер, уже стемнело, и Рина согласилась, чтобы Спиталери ее подвез. Но едва они свернули с шоссе на грунтовку до Пиццо, рядом с домом, где живет тот крестьянин, которого потом арестовали, Спиталери остановил машину и стал ее лапать. Вот так, ни с того ни с сего, как мне сказала Рина.

– А что ваша сестра?

– Завопила так, что крестьянин сразу выскочил на улицу. Рина воспользовалась случаем и убежала к нему, а Спиталери пришлось убираться восвояси.

– А как же Рина добралась до дома?

– Пешком. Крестьянин ее проводил.

– Вы сказали, его потом арестовали?

– Да. Бедолага. Когда начались поиски, полиция обыскала его дом. И, на его беду, под тумбочкой нашли сережку моей сестры. Рина думала, что она осталась в машине у Спиталери, а оказывается, она обронила ее там. Тогда я и решилась рассказать про этот случай со Спиталери. Только это не помогло – вы же знаете, какая у нас полиция.

– Да, знаю.

– Этого беднягу трясли много месяцев.

– А вы не в курсе, Спиталери тоже допрашивали?

– Конечно. Но он сразу объяснил, что утром двенадцатого улетел в Бангкок. Так что это не мог быть он.

Официант принес спагетти.

Адриана намотала немного на вилку, посмаковала:

– Вкусно. Хотите попробовать?

– Почему бы нет?

Монтальбано протянул вооруженную вилкой руку, подцепил спагетти. С теми, что у Энцо, не сравнить, но вполне съедобно.

– Попробуйте мои.

Адриана точно так же подцепила спагетти у Монтальбано.

Дальше они ели молча. Иногда переглядывались и улыбались. И странное дело, должно быть, из-за этого дружеского жеста, когда запускаешь вилку в тарелку соседа, между ними возникла какая-то доверительность, близость, которой не было раньше.

14

Закончив с едой, они долго молчали, прихлебывали послеобеденный лимончелло, и теперь уже Монтальбано чувствовал, что его рассматривают: роли поменялись.

Сидеть как ни в чем не бывало под взглядом этих откровенно на него уставившихся синих, как море, глаз было затруднительно, поэтому, чтобы сохранить лицо, он закурил.

– А мне дадите?

Он протянул ей пачку, она вытащила сигарету, сжала губами и, чуть привстав, подалась вперед, чтобы прикурить от комиссаровой зажигалки.

«Не забывай, что она тебе в дочери годится!» – одернул себя Монтальбано.

От вида, открывшегося ему благодаря позе Адрианы, у него в буквальном смысле слова закружилась голова. Кожа под усами сразу взмокла.

Ежу было понятно, что при таком наклоне он неизбежно упрется взглядом в декольте. Зачем она это сделала? Чтобы подразнить? Но непохоже, чтобы Адриана была из тех, кто играет в такие игры.

Или, может, она считает, что в его летах о женщинах уже особо не думают? Да, вероятнее всего, причина в этом.

Не успел он как следует захандрить, как Адриана, пару раз затянувшись, внезапно накрыла его руку своей.

Поскольку по Адриане никак нельзя было сказать, что ей жарко, – напротив, она была свежа, как пресловутая роза, – комиссар поразился, насколько обжигающим оказалось это прикосновение. Жар ли это двух тел, его и Адрианы, давал в сумме удвоенную температуру? А если нет, то что за кипяток течет в ее жилах?

– Ее изнасиловали, правда?

Этого вопроса Монтальбано со страхом ожидал все это время. Он даже подготовил хороший внятный ответ, который сейчас совершенно вылетел у него из головы.

– Нет.

Почему он так ответил? Чтобы не видеть, как гаснет перед ним сияние красоты?

– Вы говорите неправду.

– Поверьте, Адриана, вскрытие показало, что…

– …она была девственницей?

– Да.

– Тем хуже, – сказала она.

– Почему?

– Значит, то, что с ней сделали, было еще ужаснее.

Ее рука теперь пылала, нажим стал сильнее.

– Может, перейдем на «ты»? – спросила она.

– Если хотите… если хочешь…

– Хочу рассказать тебе одну вещь.

Она выпустила его руку, которой внезапно стало зябко, встала, взяла стул, поставила его рядом со стулом Монтальбано и снова села. Теперь она могла говорить шепотом, еле слышно.

– Что ее изнасиловали, это я знаю точно. Я не хотела говорить об этом в отделении, при том мужчине. Тебе – другое дело.

– Ты вскользь упомянула, что за несколько минут до той боли в горле ощутила кое-что еще.

– Да. Полнейшую, всепоглощающую панику. Какой-то прямо экзистенциальный ужас. Такое со мной было впервые.

– Расскажи подробнее.

– Внезапно, стоя перед шкафом, я увидела отражение моей сестры. Она была ошеломлена, напугана. И в следующий миг я почувствовала, как проваливаюсь в жуткую, кромешную тьму. Вокруг меня было что-то мрачное, склизкое, душное и зловещее. Такое место, или даже такой провал в пространстве, где возможны любая жуть, любая гнусность. Хотела закричать, но голос не слушался. Так бывает в кошмарах. Помню, что на несколько секунд я словно ослепла и на ощупь побрела в пустоту, выставив руки, ноги у меня подкосились, я оперлась руками о стену, чтобы не упасть. И тогда…

Она умолкла. Монтальбано не шевельнулся, не сказал ни слова. Только струйка пота стекала теперь по лбу.

– …тогда я почувствовала, что меня отняли.

– Как? – невольно спросил комиссар.

– Отняли у самой себя. Это трудно передать словами. Кто-то с яростью, с жестокостью глумился над отнятым у меня телом – чтобы унизить его, оскорбить, превратить в ничто, низвести до уровня вещи, предмета… – Голос ее дрогнул.

– Хватит, – сказал Монтальбано. И взял ее руку в свои.

– Это было так? – спросила она.

– Мы думаем, что да.

Почему она не плачет? Глаза у нее потемнели, складка у рта обозначилась четче, но слез не было.

Что же давало ей такую силу, такую внутреннюю твердость? Может быть, как раз то, что она узнала о смерти сестры в тот самый миг, когда та умирала, тогда как мать с отцом продолжали надеяться, что дочь жива. И за все эти годы плач, боль и слезы спрессовались в единый монолит, в твердую скальную породу, которой не смягчить простым проявлением жалости к Рине и к самой себе.

– Ты сказала, что увидела отражение своей сестры. Что это значит?

Она едва заметно улыбнулась.

– Это началось как игра, когда нам было пять лет. Мы стояли перед зеркалом и говорили друг с другом. Но не напрямую – каждая обращалась к отражению другой. Потом мы так играли, даже когда выросли. Когда нам надо было серьезно поговорить или поделиться секретом, мы становились к зеркалу.

На какой-то миг она опустила голову на плечо Монтальбано. И тот сразу понял, что она не ищет утешения – просто навалилась усталость оттого, что пришлось говорить с ним, чужаком, о таких глубоко личных, сокровенных вещах.

Потом Адриана решительно встала, посмотрела на часы.

– Уже полчетвертого. Идем?

– Как хочешь.

Она же вроде говорила, что свободна до пяти?

Монтальбано встал, несколько разочарованный, и официант тут же подсуетился со счетом.

– Плачу я, – заявила Адриана. И достала из кармана джинсов деньги.

Но когда они вернулись на парковку, она даже не подошла к своему «пунто». Монтальбано взглянул на нее удивленно.

– Поедем на твоей.

– Куда?

– Если ты меня понял, то понял и куда я собралась. Можно не говорить.

Еще бы он не понял. Как тут не понять! Просто искал отговорку, как солдат, которому неохота идти на войну.

– Думаешь, стоит?

Она не ответила, просто стояла и смотрела на него. И Монтальбано понял, что не сможет ей отказать. Солдат пойдет в бой, куда ж он денется. К тому же солнце как молотом лупило по голове, так что стоять и спорить на совершенно открытой площадке было решительно невозможно.

– Ладно. Садись.

Сесть в машину было все равно что разлечься на решетке над углями.

Монтальбано пожалел, что не взял вентилятор. Адриана открыла окна.

Всю дорогу она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья.

Мозг комиссара буравила мысль, не совершает ли он сейчас страшнейшую глупость. Зачем он ее послушался? Лишь потому, что в такую жару не поспоришь? Но это лишь выдуманная на ходу отговорка. А правда в том, что ему очень хочется помочь этой девушке, которая…

«…в дочери тебе годится!» – оборвал его голос совести.

«А ты тут не встревай! – обозлился Монтальбано. – Я вообще-то думал совсем о другом. Что бедная девочка шесть лет таскает эту тяжеленную ношу, телесную память о том, что случилось с ее сестрой, и только сейчас наконец нашла в себе силы заговорить об этом, начала освобождаться от прошлого. Конечно, ей надо помочь».

«Да ты лицемер похлеще Томмазео», – заключил голос совести.

Едва они свернули на ведущую к Пиццо грунтовку, как Адриана открыла глаза.

– Останови, – сказала она, когда машина поравнялась с их домом. Но не вышла, просто сидела и смотрела в окно. – С тех пор мы сюда больше не возвращались. Я знаю, что папа время от времени присылает в коттедж уборщицу, чтобы следила за порядком, но мы ни разу не решились, как раньше, выехать сюда на все лето. Едем дальше.

Когда добрались до места, Адриана распахнула дверцу прежде, чем Монтальбано затормозил.

– Адриана, это обязательно?

– Да.

Машину он оставил открытой, ключ в замке зажигания. Все равно вокруг ни души.

Но едва они вышли, Адриана взяла его за руку, поднесла ее к губам, слегка коснулась ими тыльной стороны ладони и дальше так и не отпустила. Монтальбано повел ее к той стороне дома, откуда был проход на нижний этаж. Криминалисты положили там две доски, чтобы проще было спускаться. Окошко санузла было заклеено крест-накрест яркими бумажными полосками, как при строительных работах. С одной из полосок свисал листок бумаги с подписями и печатями: опечатано. Комиссар все это снял и вошел первым, велев девушке подождать. Включил прихваченный с собой фонарик и обошел все комнаты. Обход занял лишь несколько минут, но и этого хватило, чтобы он весь взмок. Липкая сырость внутри давала ощущение нечистоты, а от тяжелого, спертого воздуха щипало и в глазах, и в горле.

Потом он помог Адриане спуститься.

Едва оказавшись внутри, она тут же забрала у него фонарик и уверенным шагом двинулась в гостиную.

«Как будто не в первый раз», – подумал ошеломленно комиссар, едва за ней поспевая.

Она остановилась на пороге гостиной, луч фонарика скользил по стенам, упакованным рамам, сундуку. Казалось, она забыла о Монтальбано. Ни слова, только тяжелое дыхание…

– Адриана…

Та не услышала, продолжая спускаться в свой персональный ад.

Она снова двинулась вперед, но медленно, неуверенно. Шагнула было налево, к сундуку, потом повернула направо, сделала три шага и замерла.

При этом она развернулась так, что Монтальбано оказался почти точно напротив. Тут он и заметил, что глаза у нее закрыты. Она искала точное место, пользуясь не зрением, а неведомым чувством, никому, кроме нее, не доступным.

Оказавшись слева от французского окна, она оперлась о стену, широко расставив руки.

– Мать честная! – вырвалось у Монтальбано.

У него на глазах повторяется то, что произошло здесь когда-то? Адриана одержима духом Рины или что?

Внезапно фонарик упал на пол. К счастью, не погас.

Адриана стояла точнехонько там, где криминалисты обнаружили лужу крови, и ее била крупная дрожь.

«Быть такого не может!» – твердил себе Монтальбано.

Разум напрочь отказывался верить в то, что он сейчас видел.

А потом он услышал звук, от которого застыл как парализованный. Не плач, а стон. Стон смертельно раненого животного – тихий, протяжный, нескончаемый. И шел он от Адрианы.

Монтальбано очнулся, подобрал фонарик, ухватил девушку за талию и попытался сдвинуть с места. Не тут-то было – руки у нее точно приклеились к стене. Тогда комиссар поднырнул под одну из рук и направил фонарик ей в лицо, но глаза у Адрианы были закрыты.

Из приоткрытого, перекошенного рта с ниточкой слюны доносился все тот же стон. Потрясенный, комиссар влепил ей свободной рукой – ладонью и тыльной стороной – две крепкие пощечины.

Адриана открыла глаза, посмотрела на него, обняла что было сил и всем телом впечатала в стену, крепко, до боли, впившись в губы поцелуем. И пока Монтальбано, у которого земля ушла из-под ног, хватался за нее, чуть не падая, поцелуй все длился и длился.

Внезапно Адриана выпустила его, развернулась и бросилась назад, к окну. Вылезла наружу, Монтальбано – за ней, вернуть печати на место он уже не успевал.

Подбежав к машине комиссара, Адриана прыгнула на водительское сиденье, завела мотор и рванула с места – Монтальбано едва успел вскочить с другой стороны.

Перед своим домом она затормозила. Выскочила из машины, подбежала к двери, нашарила в кармане ключ, отперла и вошла в дом, оставив дверь открытой.

Когда Монтальбано тоже вошел вслед за ней, ее уже не было видно.

Что теперь делать? Слышно было, как Адриану где-то тошнит.

Тогда он вышел на улицу и медленно обошел вокруг дома. Стояла всепоглощающая тишина. Точнее, за вычетом хора мириады цикад, в остальном тишина была всепоглощающей. За домом когда-то, по-видимому, было пшеничное поле. Там еще стоял высокий и узкий стог соломы.

Под жухлым кустиком сорной травы трепыхался воробушек, за отсутствием воды купаясь в пыли.

Монтальбано захотелось сделать то же самое – счистить с себя всякую гнусь, приставшую к коже там, на нижнем этаже.

Тогда, особо не задумываясь, он сделал как в детстве: снял рубашку, штаны, трусы. И нагишом приник к соломенному стогу.

Потом раскинул руки пошире, обнял его, зарываясь головой как можно глубже. И стал ввинчиваться в стог, налегая всем телом и чуть покачиваясь то влево, то вправо. В конце концов он ощутил сухой и чистый запах выжженной солнцем соломы, вдохнул его полной грудью, потом еще глубже, пока наконец не уловил аромат, существовавший явно лишь в его воображении: свежесть морского бриза, чудом просочившегося в хитросплетение соломенных стеблей и там застрявшего. Морского бриза с горьковатым послевкусием, словно подпаленного августовским солнцем.

Внезапно половина стога обрушилась прямо на него, завалив его соломой.

Он так и замер на месте, наслаждаясь ощущением чистоты, исходящим от каждой скребущей по коже соломинки.

Как-то раз, ребенком, он сделал точно так же, тетя не могла его найти и принялась звать:

– Сальво! Сальво, ты где?

Но нет, это не тетин голос, это зовет Адриана, причем совсем рядом!

Сердце у него ушло в пятки. Нельзя, чтобы его увидели голым. Что это ему стукнуло в голову?

Откуда вообще эта шальная идея? Он что, рехнулся? Ему так голову напекло, что он стал дурить? И как теперь выпутаться из этого идиотского положения?

– Сальво? Ты где? Саль…

Очевидно, увидела на земле его одежду! Она была все ближе.

Его обнаружили. Мать честная, вот это попал! Он зажмурил глаза в надежде стать невидимкой. Слышно было, как Адриана заливисто хохочет – видимо, запрокинув свою прекрасную голову, как тогда в отделении. Эх, вот бы его прямо тут же, на месте разбил инфаркт! Это был бы идеальный выход. Потом до него донесся, духмянее, чем разогретая солнцем солома, духмянее морского бриза, пьянящий аромат ее чистой кожи. Адриана приняла душ. Она стояла, должно быть, всего в нескольких сантиметрах от него.

– Протяни руку, я подам твои вещи, – сказала Адриана.

Монтальбано покорно вытянул руку.

Тогда она добавила:

– А теперь я отвернусь, не переживай.

И пока Монтальбано непослушными руками натягивал на себя одежду, ее смех, к пущему его унижению, звенел не умолкая.

– Опаздываю, – сказала Адриана, когда они подошли к машине. – Пустишь меня за руль?

Она уже поняла, что гонщик из Монтальбано никакой.

И всю дорогу – весьма недолго, поскольку в мгновение ока они уже очутились на парковке перед тратторией, – ее правая рука лежала у него на колене, а вела она одной левой. То ли от такой манеры вождения, то ли все-таки от жары комиссар обливался по́том.

– Ты женат?

– Нет.

– А девушка есть?

– Да, но она живет не в Вигате.

Вот зачем он это ляпнул?

– Как ее зовут?

– Ливия.

– Где ты живешь?

– В Маринелле.

– Дай мне свой домашний телефон.

Монтальбано продиктовал номер, она повторила.

– Запомнила.

Приехали. Комиссар открыл дверь, Адриана тоже. Вышли из машины, она положила руки ему на талию, легонько коснулась губами губ, сказала:

– Спасибо. – И рванула с места под визг шин, а комиссар стоял и смотрел ей вслед.



В участок он решил не ехать, а отправился сразу в Маринеллу. Было почти шесть, когда, надев плавки, он открыл дверь на веранду. И обнаружил там уютно устроившуюся троицу лет двадцати: двух парнишек и девчонку, которые явно толклись там целый день – и поели, и попили, и одежду развесили. На пляже с полсотни отдыхающих пытались поймать последние лучи уходящего солнца.

Песок при этом был усеян бумажками, объедками, пустыми банками и бутылками – помойка, да и только. В помойку превратилась и веранда: по всему полу бычки сигарет и косяков, банки из-под пива и кока-колы.

– Перед уходом чтоб все подчистили, – бросил комиссар, спускаясь по ступенькам к морю.

– Подчисти себе зад, – сказал кто-то из парней ему в спину.

Другой парень и девушка засмеялись.

Он мог бы притвориться, что не слышит, но вместо этого развернулся и медленно двинулся назад.

– Кто это сказал?

– Я, – сказал тот из двоих, что покрепче, с наглой рожей.

– Иди сюда.

Тот оглянулся на товарищей.

– Сейчас угомоню дедулю и вернусь.

Взрыв хохота.

Парень встал перед ним, расставил ноги пошире, вытянул руку, толкнул.

– Шел бы ты купаться, дедуля.

Монтальбано замахнулся левой, тот уклонился, и тогда правый кулак, в точности как было задумано, влепился ему в физиономию, так что парень тяжело грохнулся наземь, почти в отключке. Прямо не кулак, а дубина. Смех тех двоих резко оборвался.

– Когда вернусь, чтобы все было убрано.

Чтобы добраться до мало-мальски чистой воды, пришлось заплыть подальше, потому что у берега качалась на волнах всякая гадость: от какашек до пластиковых стаканчиков.

Прежде чем плыть обратно, Монтальбано осмотрел берег, выискивая, где поменьше людей, а значит, и вода, возможно, чище. Правда, в результате пришлось полчаса брести до дома вдоль моря.

Ребята уже ушли. И на веранде было прибрано.

Под душем, который так и не стал ни капли прохладнее, комиссар подумал об ударе, которым вырубил парня. Неужели он все еще силен? Потом понял, что дело не только в силе – так, одним махом, вышло все напряжение, скопившееся за этот долгий праздничный день.

15

Поздним вечером семьи с хнычущими и орущими отпрысками, поддатые драчуны, парочки, прилипшие друг к другу так, что между ними и ножа не просунуть, мачо-одиночки с телефоном у уха, еще парочки с гремевшими на всю громкость радио, СD-плеерами и прочей звуковой аппаратурой наконец-то покинули пляж.

Они ушли, но весь мусор остался.

«Мусор, – подумал комиссар, – это теперь верный знак, что здесь ступала нога человека: говорят, и Эверест давно превратили в помойку, даже из космоса сделали свалку».

Через десять тысяч лет о том, что когда-то на Земле жили люди, можно будет догадаться лишь по гигантским кладбищам битых автомобилей – дошедшему из глубины веков памятнику нынешней цивилизации.

Посидев немного на веранде, Монтальбано почувствовал запашок: хотя скопившегося на пляже мусора в темноте было не видно, на жаре он ускоренно разлагался, и вонь явственно ощущалась.

На улице теперь не посидишь. Впрочем, в доме тоже: если задраить окна, чтобы не проникало зловоние, от накалившихся за день стен тоже будет не продохнуть.

Поэтому комиссар оделся, сел в машину и поехал в Пиццо. Доехав до последнего дома, остановился, вышел и зашагал к лестнице, что вела на пляж.

Сел на верхней ступеньке и закурил.

С местом он угадал – здесь было высоко, и запах гниющего мусора, которым наверняка был завален и этот пляж, сюда не долетал.

Помимо воли он думал об Адриане.

Просидев так пару часов, Монтальбано решил для себя, что чем меньше будет с этой девушкой видеться, тем лучше. Встал и поехал в Маринеллу.



– Что там вчера сказала синьорина Адриана? – спросил Фацио.

– Сказала одну вещь, которой я хоть и не знал, но о которой догадывался. Помнишь, Дипаскуале заявил, а Адриана потом подтвердила, что Ральф набросился на Рину, а Спиталери ее спас?

– Конечно, помню.

И комиссар рассказал ему все: как Спиталери с тех пор ходил за Риной по пятам, как накинулся на нее в машине, как ее спасло лишь появление крестьянина. Рассказал и как из бедняги вытянули все кишки из-за найденной у него дома сережки, хотя к преступлению он отношения не имел. Но ни слова о поездке с Адрианой в Пиццо и о том, что там случилось.

– В итоге, – резюмировал Фацио, – у нас вместо версий шиш с маслом. Убийца не Ральф, потому что он импотент, не Спиталери, потому что он был в отъезде, не Дипаскуале, потому что у него алиби…

– У Дипаскуале, по сравнению с прочими, положение довольно шаткое, – заметил комиссар. – Такое алиби несложно и подстроить.

– Это верно, но поди докажи.



– Синьор комиссар, там до вас прикурор Домазева.

– Соедини.

– Монтальбано? Я решился.

– Да, слушаю.

– Я ее сделаю!

И с этим он звонит ему?

– Кого?