Рашель по-прежнему держала руки в воде, массируя кончиками указательного и среднего пальцев мелкие косточки стоп Иваны, а большими разминая сухожилия.

— Потому что ты моя подруга. И еще потому, что я должна стереть то смятение, что поселилось в твоей душе, залечить ту рану, которую разбередили в тебе жандармы…

Ивана опять съежилась, уловив в этих словах намек на свою двойную игру.

— Ты уверена, что ни в чем не хочешь мне признаться? — продолжала Рашель.

Так вот в чем дело! Анабаптистка хотела вытянуть из нее правду. И весь этот цирк был попросту коварным средством заставить ее говорить.

Ивана прикусила губу, чтобы сдержать рвущиеся из горла слова. Иначе она разразилась бы непечатной бранью. А Рашель продолжала массировать ей ноги, словно хотела сломить ее волю к сопротивлению.

И девушка испугалась, что сейчас выдаст ей всю правду — и о своей сыщицкой работе, и о полицейском расследовании, и о самозванстве, даже о том, что притворилась журналисткой.

— В тринадцать лет я родила сына, — выдохнула она.

Рашель бережно вынула левую ногу Иваны из таза и старательно обтерла ее своим фартуком. Потом ответила:

— А я родила первого ребенка в четырнадцать лет.

— Я своего никогда не воспитывала. Бросила его. Он рос в приютах, потом в приемных семьях.

— Разве в то время ты могла воспитывать его сама?

— Нет.

— Значит, незачем об этом сожалеть.

— Легко сказать. Ты-то живешь среди своих. Твоя мать, твои сестры и кузины — все они, наверно, помогали тебе растить детей.

— Именно это я и говорю: тебе не в чем себя упрекнуть.

Чем больше сочувствия проявляла Рашель, тем сильнее разгоралась злость Иваны. Ей хотелось вскочить и выплеснуть всю правду в лицо анабаптистке, с ее распрекрасным сочувствием. А та продолжала:

— В первом послании сказано: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей»[55]. Ты должна сначала очиститься от всякого чувства и принять в себя Господа. И тогда все будет для тебя легко. В мирской жизни вы слишком любите себя, вы…

Ивана вырвала у нее из рук свои носки и, согнувшись, яростным движением натянула их на ноги.

Но Рашель как будто не заметила этого нетерпеливого движения.

— Мы запрещаем себе судить других. В Священном Писании…

— Ты меня достала своим Господом и проповедями! — взорвалась Ивана. Она кое-как зашнуровала ботинки и, вскочив со скамьи, кинулась к двери, которую открыла с невероятным усилием: так у нее разболелась порезанная рука.

Когда она наконец выбралась наружу, ледяной ветер подействовал на нее как дефибриллятор.

Девушка пустилась бежать в темноте. Ей нужно было найти дуб, у подножия которого она закопала свой мобильник, и позвонить Ньеману. Нужно было снова вернуться к своей реальной работе, черт бы подрал все остальное! А не изображать плаксивую страдалицу, которая позволяет чужим рукам щекотать себе ноги.

26

— Это еще что такое?

Несколько цыган, стоявших в стеклянном боксе, бросали на Ньемана боязливые и вместе с тем ненавидящие взгляды.

— Сезонники, у которых есть судимость, — коротко объяснила Деснос.

— Мать вашу!.. — Единственные сборщики винограда, имевшие дело с полицией или с жандармерией, оказались цыганами! Теперь его уж точно обвинят в расизме или в дискриминации иммигрантов. Он прекрасно обошелся бы без этого. Деснос, которая, похоже, втайне наслаждалась этой ситуацией, добавила сладеньким тоном:

— Кроме того, сюда, на пост, несколько раз звонил прокурор, он пытался соединиться с вами. Сказал, что по мобильнику вы не отвечаете.

Ньеман притворился глухим… Он разглядывал цыган. Их зрачки блестели в темноте, напоминая майору об одном из его детских суеверий: будто бы цыгане обладали сумеречным зрением.

— Ты их допросила?

— Я думала, вы захотите сделать это лично.

Она откровенно потешалась над ним. Даже если это дело сводилось только к церковному грабежу, цыгане такими делами не занимались. Майор никак не мог представить себе, что они способны вскарабкаться на леса и отколоть кусок свода, — а собственно, какой кусок? И кто из них мог знать, что скрывается под более поздними фресками?

Деснос протянула ему список «подозреваемых». Карло Урсан, 1993 года рождения, привлекался за сутенерство, условно-досрочное освобождение. Тони Геребенек, 1998 года рождения, осужден за вандализм и насильственные действия, освобожден в 2017-м. Кристиан Теодосиу, осужден за мошенничество и кражу с прилавка магазина, с отсрочкой исполнения приговора. Николае Ланга, осужден за воровство с отягчающими обстоятельствами, провел два года в центральной тюрьме Энзисхайма[56]. Зухир Ифрим — в настоящее время условное освобождение…

— Вели своим парням допросить их, — сухо приказал он. — Пусть выяснят, где они находились в указанное время и есть ли у них алиби.

Сам он не верил в их виновность, но светящиеся пятна «Bluestar» так и плясали у него перед глазами. Они почему-то ассоциировались в его воображении с блестевшими зрачками этих проходимцев. В часовне произошла драка. И окончилась она смертью человека. Не исключено, что эти мелкие жулики имели к ней какое-то отношение.

— И еще проверь, не является ли камень во рту мертвеца частью какого-нибудь цыганского ритуала.

— Что?!

Ньеман искоса глянул на нее:

— А почему бы и нет?

— Слушаюсь, комиссар.

Майор почувствовал вибрацию своего смартфона и бросил взгляд на экран. Звонил Шницлер. Значит, на сей раз он здорово влип.

— Алло?

Майор прошел по коридору и пересек приемную жандармерии.

— Пьер? — спросил звонивший. — Что за бардак ты там развел?

Ньеман даже не успел ответить.

— Меня тут засыпали жалобами!

— Кто ж это?

— Не валяй дурака. Я, кажется, тебе ясно сказал: действуй помягче.

— Это убийство, Филипп. Без всякого сомнения. Так что мягкость отменяется.

Толкнув плечом входную дверь, он вышел наружу. На стоянке царила тьма, непроницаемая, как вязкая смола…

— И у тебя есть доказательства? — спросил Шницлер после короткой паузы.

— Пока только предположения, но очень убедительные.

— Если ты отразишь это в рапорте, можно выиграть время.

— Моя помощница этим уже занимается.

— Какая еще помощница? Я думал, ты работаешь один.

— Я имею в виду местную жандармерию. Они дали мне в напарники капитана, женщину.

Прокурор сбавил тон:

— Да, верно, я и забыл. Ладно. Так что произошло, как ты думаешь?

Ньеман коротко изложил ему свои предположения. Кража произведения искусства. Драка. Неумышленное убийство. О камне он умолчал: Шницлер не любил сложные версии.

— А свод?

— Либо он просто не выдержал тряски лесов, либо вор сознательно его обрушил, чтобы замаскировать свое преступление.

— Н-да, плохо дело…

Шницлер был сильно озабочен. Он всегда тяготел к покою.

— Подозреваемые у тебя есть?

— Мы разыскиваем грабителей церквей. Кроме того, я изучаю досье сезонников. Они тут, на месте, и я…

— Да, кстати, что это за облава на цыган? — прервал его прокурор.

— Ну вот, сразу громкие слова.

— Ты что-нибудь имеешь против них?

— У них у всех судимости.

— Ну и что?

Ньеман вспомнил арестованных, собранных в застекленном боксе. Он ломал голову, стараясь подыскать солидные аргументы в свою пользу. Но все, что он мог сказать, было зыбко, точно призрачный ореол света вокруг фонарей.

— Мне звонили Посланники, — продолжал Шницлер.

— Вот как — теперь они даже пользуются телефонами?

— Только один из них, и притом не самый сговорчивый.

— Кто такой?

— Якоб. Он возмущен тем, что вы посмели ворваться на территорию Обители с оружием в руках. Ты хоть соображаешь, что это для них значит?!

— Я расследую преступление, а это не загородная прогулка.

Шницлер возмущенно запыхтел:

— Ты представляешь, как на это отреагирует пресса?

— Ну, пока никто ничего не знает.

— Не забывай, что ты в провинции, милый мой! И родные твоих подозреваемых наверняка уже оповестили ассоциации, которые их опекают, а у тамошних жандармов наверняка есть близкие, которые, вполне вероятно, работают в местных средствах массовой информации. И завтра утром они раструбят о твоей акции по всему Верхнему Рейну!

Ньеман начал мерзнуть. Он уже не чувствовал пальцев, и его лицо задубело на холоде. Этот разговор ни к чему не вел.

— Есть еще одна проблема, — продолжал прокурор, понизив голос.

— Как и у меня.

— Сбор винограда.

— Что ты имеешь в виду?

— Я в этом ничего не понимаю, но слышал, что его нужно собирать точно в срок, день в день, и в определенных климатических условиях.

— Ну и что?

— А то, что, если они облажаются с этим сбором по твоей милости, нам это будут припоминать все последующие десять лет.

— Филипп, ты поручил мне разгрести эту помойку. И теперь отступать уже поздно.

— Я все понимаю, но я ведь и тебя знаю как облупленного. Ну разыграй это дело low profile, черт подери! Втихую! Помягче!

Ньеману начинала надоедать роль козла отпущения при этом типе, который всю жизнь просиживал штаны в своем кабинете. Он уже было собрался отбрить его, как вдруг услышал сзади подозрительный шорох.

— Ладно, буду держать тебя в курсе, — торопливо сказал он и обернулся. Перед ним стоял Якоб со своей соломенной шляпой в руках, словно гном, выскочивший из детской сказки. Интересно, сколько времени он проторчал у него за спиной?

27

Ньеман расположился вместе с Посланником в зале собраний полицейского участка — тридцать квадратных метров, линолеумный пол, тусклые плафоны, школьные столы, поставленные буквой «п»… Безликая, но вполне доброжелательная атмосфера, типичная для французской администрации.

Якоб, присевший на краешек стула, со своей дурацкой шляпой на коленях, держался сейчас вполне спокойно. Комиссар приготовился было к скандалу, однако гном начал свою речь в самом что ни на есть мирном тоне.

— Мы удивлены… — вкрадчиво начал он.

Ньеман кивнул и дал ему высказаться. Ничего нового он не услышал: скандальный арест исключительно сезонников-цыган, вторжение в Обитель с огнестрельным оружием, риск запоздать со сбором винограда…

То же самое, что говорил и Шницлер, только теперь — елейным тоном. Но Ньеман все-таки предпочел бы звериный рык прокурора.

— Весьма сожалею, — ответил он. — Нам следовало вести себя повежливей…

Якоб закивал, явно довольный услышанным.

Но Ньеман еще не кончил.

— Однако, — продолжал он, — я должен вам напомнить, что вы не имеете права нарушать статьи уголовной юрисдикции нашего государства. Ваша Обитель, даже отличающаяся по духу и правилам от общепринятых норм, тем не менее находится на французской территории. В свете этого факта вы не можете пользоваться ни дипломатической неприкосновенностью, ни чем-либо иным в том же роде.

Он говорил, четко произнося каждый слог и намеренно прибегая к специальному жаргону Гражданского кодекса.

— Но послушайте, — возразил анабаптист (его щеки начали интенсивно багроветь), — в чем вы обвиняете этих рабочих?

Ньеман сокрушенно покачал головой, сделав вид, что заранее сожалеет:

— Ничего не могу вам сказать, но должен предупредить: Самуэль был убит.

— Что?!

Якоб умело разыграл изумление. Но майор был уверен, что гном полностью в курсе расследования. Он не мог сказать точно, кто его в это посвятил, но в одном был уверен: Посланники каким-то образом следят за его действиями извне…

— С чего вы это взяли?

— Еще раз повторяю вам, — ответил Ньеман, — что не имею права разглашать тайны следствия. Но вы должны понять, что в данной ситуации мы обязаны проверить все возможные версии.

— Неужели кто-то из этих людей мог совершить такое злодеяние?!

Ньеман совсем не собирался откровенничать с Якобом, но все же решил посвятить его в некоторые детали, чтобы умаслить.

— Мы предполагаем, что это была кража, — сообщил он. — Кража, которая плохо кончилась.

— Кража? — растерянно повторил гном. — Но… кража чего?

— Фрагмента свода.

— Но этот свод не имеет никакой художественной ценности!

— Я не так уж в этом убежден. Вам известно, что под верхним слоем фресок скрывался еще один, живописный?

Это был блеф чистой воды, но в схватке с таким коварным противником, как Якоб, годились любые средства.

— Кто вам сказал?! Насчет этой росписи ходили какие-то смутные слухи, но не было никаких доказательств.

— Тогда почему же вы запретили Максу Лехману сделать радиографию сводов?

— Да ничего мы ему не запрещали! Просто это не было включено в наши статьи расходов, вот и все.

— Значит, вам не хотелось узнать, что там под новой росписью?

— Ничего там нет. Бессмыслица какая-то.

Ньеман перегнулся через стол, опираясь на локти:

— А тогда зачем же вы скрыли обломки обрушенного свода?

— Мы ничего не скрывали!

— И где же они?

— В Диоцезе. Мы их сложили туда, пока не закончатся работы по укреплению свода.

— И я могу их увидеть?

— Разумеется. Нет проблем.

— Вы собрали все фрагменты?

— Ну… да.

— Все-все? Ничего не упустили? Ничего не было украдено?

— Комиссар…

— Майор.

— Хорошо, майор. Я не понимаю, о чем вы говорите, и, если позволите, должен заявить, что ваше расследование идет по ложному пути. Вы с самого начала занялись не тем, чем нужно: в нашей Обители нет места никаким актам насилия.

— Часовня Святого Амвросия не относится к вашей Обители.

— Но она принадлежит нам. Впрочем, я не это имею в виду. Ни один член нашего сообщества не может быть жертвой нападения.

— Почему?

— Мы не поддерживаем никаких контактов с внешним миром. У нас нет денег, и мы не представляем никакого интереса в глазах… вас всех. И вообще, почему вы так уверены, что Самуэль погиб не от обрушения кровли?

Майор смотрел на человечка, возмущенно ерзавшего на своем стуле. Этот карлик в его черном костюме с подтяжками, с его шляпой на коленях ужасно походил на сантона[57] и выглядел здесь так же нелепо, как монах с тонзурой, в рясе и наплечнике смотрелся бы в клубе «техно».

Ньеман подумал: ему не помешает короткий сеанс электрошока. И в нескольких словах описал камень во рту погибшего. Якоб совсем уж изумленно вытаращил глаза: судя по всему, он этого не знал.

— Вам это ни о чем не говорит? — настойчиво спросил Ньеман.

— Э-э-э… нет.

— Может быть, это ритуал, связанный с вашей верой?

— Наверняка нет. Вы путаете религию с суеверием.

Он произнес последнее слово с явным отвращением: он был глубоко шокирован. Но Ньеман искренне не понимал, почему преломить хлеб или смазать лоб елеем лучше, чем запихать камень в рот трупа. Недаром же кто-то — он уже не помнил, кто именно, — сказал: «Если вы сидите в театре и все верят в то, что происходит на сцене, значит вы находитесь в церкви».

Впрочем, Якоб тут же завел новую речь — о жизни его общины, основанной на Библии и правилах, разработанных первыми анабаптистами.

И снова этот деревянный язык — из того дерева, которое идет на распятия и ясли.

Ньеман много кого повидал на своем веку. И лжецов, и обманщиков, и мифоманов, притом не одну сотню. Он знал, чувствовал, что Якоб лжет, но никак не мог разгадать причину.

— Когда вы намерены освободить наших сезонников? — спросил наконец святоша.

— Это решит следствие.

— Но я ведь специально указал господину прокурору на то, что…

— …что урожай не должен пострадать. Я вас понял.

Якоб встал и наградил его приторной улыбкой. Как будто он собирался вернуться на свое место в витрине рождественских сантонов.

— Время не терпит, — сказал он извиняющимся тоном.

Ньеман проводил его до порога жандармерии и посмотрел ему вслед со снисходительной усмешкой, какой провожают доброго старого шута.

Возможно, в часовне Святого Амвросия действительно произошла кража. Возможно, ее целью были скрытые фрески…

Но Якоб не имел к этому никакого отношения.

Зато последующее ритуальное действо было явно адресовано ему и другим Посланникам.

Мобильник Ньемана завибрировал в кармане с синхронностью, которая понравилась бы Карлу Густаву Юнгу[58].

Майор взглянул на экран: имя вызывающего отсутствовало. Но он тотчас узнал номер.

28

— Чем объясняется этот десант в Обитель?

— У меня не было другого выхода.

— Что это значит? Что стряслось?

Ивана говорила с нескрываемой враждебностью, но Ньеман был так рад услышать голос девушки, что даже не подумал осадить ее. Ему казалось, что она скрывается где-то в подлеске, приникнув ухом к своему мобильнику. И эта воображаемая картина больно уколола его. Но он все же собрался с мыслями и коротко обрисовал ей ход расследования.

— И вы упекли за решетку парней, у которых и без того полно проблем? Лучше вы ничего не придумали?

— В настоящее время я занимаюсь местными правонарушителями. По-моему, это вполне логично, разве нет?

— Я с утра до ночи общаюсь с сезонниками. И могу вас заверить, что среди них точно нет ни любителей искусства, ни тех, кто хоть что-то знает о религиозной культуре. Если это убийство, то оно связано с ритуалами и верованиями Посланников.

Майор усмехнулся: он был вполне согласен с ней. Но во всем этом деле фреска сыграла свою роль — он это нутром чуял.

— Сегодня днем я видела вашу alter ego, — продолжала Ивана.

— Кого-кого?

— Вашу грудастую жандармиху.

Эта характеристика уязвила его, он сам не знал почему.

— Расскажи-ка лучше, что ты раскопала.

Ивана скупо, короткими сухими фразами, передала ему свои впечатления от общины и ее членов. Как ни печально, она ничего не обнаружила.

— Это все? — пробурчал Ньеман.

— Я тут подружилась с одной девушкой. Но мне еще нужно время.

— А вот времени-то у тебя как раз в обрез.

— Это очень закрытое сообщество. И насильственное вторжение в него исключено. Ваш рейд и без того уже наделал шума. Но тут есть еще кое-что…

И она начала рассказывать ему фантастическую историю о ночных черных мессах.

— Там говорили о каком-то звере. Das Biest.

— Что это значит?

— Понятия не имею, но… я почуяла его присутствие. Присутствие зверя…

Ньеман решил, что нужно поскорей вытаскивать оттуда Ивану, пока она не ушла с головой в темную пучину этого фарса.

— У меня к тебе поручение, — сказал он, стараясь вернуть ее к серьезной теме. — Посланники сложили обломки свода где-то у себя в Диоцезе. Некий Якоб заверил меня, что мы можем их увидеть, но я почти уверен, что он нас надует.

— И что?

— Найди их. Они там, в Обители. И чутье мне подсказывает, что один из ключей к разгадке нашего дела — именно эта труха.

— А если я их отыщу, что мне с ними делать?

Ну вот, снова этот ее насмешливый тон, на грани провокации. Разговоры с ней грели ему сердце, и в то же время внутри разверзалась какая-то пустота.

— Ну, по крайней мере, мы будем знать, что они там находятся, и сможем сделать обыск.

— Я смотрю, у вас это входит в привычку.

— Ивана, разыщи мне эту фреску. И как можно скорей. Ты поможешь нам сэкономить драгоценное время.

Она уже собралась отключиться, как он торопливо добавил:

— Ивана!

— Что?

— Только будь осторожна. Мы понятия не имеем, во что вляпались.

Ивана было хихикнула, но смех тут же застрял у нее в горле.

— Кому вы это говорите!

29

— Эй, проснись!

Марсель по своей привычке курил «травку», разлегшись на скамье возле обеденного стола, да так и заснул с косячком в зубах. А в ночи, как всегда, гремело фламенко, разве что теперь в музыке звучала трагическая нотка — дань сочувствия плененным собратьям.

Ивана стала трясти его за плечи. Никакой реакции. Косячок слабо тлел у него в зубах, словно ночник у постели.

— Да проснись же ты!

Она говорила почти шепотом, при этом злобно дергая его за рукав. От Марселя несло винным перегаром. Она не могла понять, где он раздобыл выпивку, — как ни парадоксально, сезонникам запрещалось употреблять и вино, и прочие алкогольные напитки.

— Марсель, мать твою!

Наконец малый соизволил открыть один глаз.

— Хочешь затянуться? — спросил он, протянув ей свой окурок.

— Мне нужна твоя помощь.

— Да пошла ты…

Ивана порылась в карманах и сунула в руку Марселя стоевровую купюру — она предусмотрительно оставила при себе немного наличных, которые носила под стельками ботинок.

Прикосновение денег к ладони привело в себя осоловевшего сезонника.

— Ну что там у тебя? — спросил он, поднявшись. Ивана присела рядом с ним на скамью и коротко изложила свой план: разыскать ночью обломки свода часовни и сфотографировать их.

Марсель сидел, понурив голову и снова затягиваясь сигаретой; он не отвечал, а может, даже и не слушал ее. Однако в конце концов спросил:

— Что это на тебя нашло — возиться с ихним мусором?

— Это мое дело.

— А ты точно журналистка?

— Ты хочешь мне помочь или нет?

Марсель уже прикарманил деньги, но тут же снова уронил голову на грудь.

— У тебя есть… только одно… решение… — невнятно пробормотал он, совсем одурманенный своим куревом.

— Ты можешь говорить побыстрее?

— Я хочу сказать… есть одно местечко… куда они могли сунуть обломки…

— Куда же?

— Зовется Хранилище. Несколько сараев… там они держат всякое барахло.

— Где это?

— Н-ну… с километр отсюда… только надо пройти внутрь Обители… в Диоцез…

— И что?..

— А то… не желаю, чтоб меня там… замели…

— Пошли!

Но Марсель уже совсем обмяк. Ивана схватила его за шиворот и силой поставила на ноги.

— Еще сто евро, когда найдем обломки!

Сезонник надвинул козырек на глаза (вероятно, он был плешив, потому что вечером, после работы, тут же менял соломенную шляпу на бейсболку) и, шатаясь, побрел в сторону Обители. Ивану передернуло при мысли о том, что она вынуждена проникнуть в Диоцез с таким спутником.

Им пришлось затаиться в леске, чтобы обмануть бдительность охраны, а затем пролезть в дыру изгороди, чтобы попасть внутрь, на главную дорогу Обители.

— Ты думаешь, мы сможем пройти?

— Ну, тут же не ГУЛАГ. В худшем случае нас оттуда погонят. Ничего, как-нибудь выживем. Сбор винограда почти закончен.

Ивана промолчала. У нее подкашивались ноги. Лесок, где она спрятала свой мобильник, находился в километре от лагеря, и ей пришлось чуть ли не бегом сгонять туда и обратно под холодным ветром через пастбище, переполошив стаю ворон. Она оставила мобильник при себе, чтобы позвонить Ньеману после этой ночной вылазки, а значит, придется проделать тот же путь еще раз, до восхода солнца. Ведь нельзя же держать телефон при себе во время рабочего дня.

Ночь была светлой — ледяной и светлой; падучие звезды пронзали небосвод, как трассирующие пули. Что-то искусственное было в этом зрелище, напоминавшем ей то ли убранство Гран-Рекса[59], который так зачаровал ее в раннем детстве, то ли «живые ясли»[60], где она неизменно исполняла роль Святой Девы благодаря своему молочно-белому личику.

Марсель еле волочил ноги, и Ивана спрашивала себя, уж не спит ли он на ходу. Эдакая сомнамбула в роли напарника — ну, супер! Правда, сама девушка тоже обессилела; она боялась, что она вот-вот рухнет наземь от усталости, но тем не менее была натянута как струна.

Она непрерывно озиралась, со страхом ожидая света фар или звука шагов. Ее успокаивал лишь вид кустов на обочине, куда можно было нырнуть в случае опасности. Кажется, она тут уже притерпелась к колючкам и крапиве.

— Далеко еще?

— Нет, мы уже в Диоцезе.

Странно, она не заметила ни малейшей перемены в пейзаже, даже изгороди. Граница этой «территории в территории», видимо, носила чисто символический характер. Где-то тут, в глубине холодной лощины, — она это знала — теснились фермы Обители. Однако дорога была по-прежнему безлюдной. Мало-помалу ходьба взбодрила девушку, мысли стали более четкими. Но она думала не о разоблачениях — довольно-таки жалких — Ньемана и не о своих собственных гипотезах, таких же смутных. Нет. Она размышляла о чудотворной терапии Рашель. Всего лишь обычная ножная ванна — и вот она воспрянула духом, приобщилась благодати, чуть ли не узрела ангелов небесных.

— Ну, долго еще? — спросила Ивана, почти разочарованная этой безмятежной прогулкой.

— Порядок. Вон там, — шепнул в ответ ее встрепенувшийся проводник.

30

Хранилище оказалось скоплением построек, типичных для Диоцеза. Это были обыкновенные деревянные строения, каждое из которых — как гласила легенда — Посланники могли возвести всего за один день. Незваные гости направились к самому большому из них, так и не встретив ни единого сторожа.

Марсель растворил двойную дверь, боязливо озираясь: сознание, что он проник на территорию Диоцеза, прогнало сон. Внутри все напоминало тот амбар, куда Рашель накануне привела Ивану. Из слуховых окошек сочился внутрь лунный свет — так и чудилось, что пол залит сахарной глазурью. Даже сено под этими лучами мерцало, как слюда. Высокие железные опоры скрещивались над головой, поддерживая потолок, тонувший в темноте. Вдоль стен тянулись стойла, но никаких лошадей тут не было. О них напоминал только едкий запах навоза.

— Вон там!

И Марсель указал налево, на кучу скошенной травы, в которой были разложены на манер мозаики каменные обломки. Черногорец оказался прав: кто-то аккуратно собрал их здесь, пометив номерами, чтобы можно было вернуть фрагменты на место без всяких затруднений.

Ивана обвела помещение пристальным взглядом (никого!), вынула из кармана электрический фонарик, который прихватила с собой, и направила луч на фреску.

— Ты что, рехнулась? Погаси сейчас же!

— Ну-ка, посвети мне, — приказала она, сунув фонарь ему в руки.

Потом вынула мобильник и начала фотографировать рассыпанную фреску.

— Так у тебя еще и мобильник есть?!

— Заткнись!

Ивана сделала множество фото, сама не зная зачем, — почти все эти фигуры были отсняты еще до обрушения свода, и она видела их в полицейском досье. Полулежащая Святая Мария, написанная в наивной, неумелой манере. По левую руку два бородача — наверняка библейские персонажи, только Ивана не могла определить, кто именно, — омывали младенца, крепенького, как ярмарочный силач. По углам, справа и слева, парили в воздухе не то святые, не то ангелы, которых она тоже не узнавала.

— Эй, пора сматываться, — нетерпеливо шепнул Марсель.

— Погоди, я почти закончила.

Девушка лихорадочно жала на кнопки, думая о Ньемане, который оказался таким прозорливым. Посланники не просто сохранили обломки — они восстановили фреску, как будто это безыскусное изображение обладало тайной силой или Божественным смыслом…

Однако гипотеза кражи не находила подтверждения, поскольку здесь были собраны все фрагменты фрески. Значит, потолок часовни просто обрушился и Посланники Господа полностью собрали все упавшие части.

— Да шевелись же ты, мать твою…

Марсель не спускал глаз с двери амбара, как будто сюда вот-вот должен был ворваться легион анабаптистов с вилами и мотыгами в руках.

Ивана сунула мобильник и фонарь в карманы, и в помещении снова воцарилась темнота. Незваные гости уже направились к двери, как вдруг одна из створок распахнулась. Марсель едва успел схватить Ивану за плечо и втолкнуть в ближайшее стойло.

Шаги, слова, зловещие отзвуки… Ивана машинально ощупала пояс, но ее пальцы встретили пустоту. Пришла пора выступить в роли незваной гостьи. Беззащитной и безоружной — лицом к лицу с врагом.

Присев на корточки у стенки стойла, она осторожно выглянула, пытаясь хоть что-то различить во тьме. А Марсель забился в угол и, казалось, был готов зарыться в солому.

Зрелище, увиденное Иваной, подтвердило ее глубокое убеждение в том, что на Земле повсюду, куда ни глянь, существует жестокость, кое-где затаившаяся, но всегда готовая обрушиться на человека.