Сбросить его наземь и растоптать ногами.


Он сидел на кровати, скрестив руки на груди, черный костюм, взгляд охотника, целящегося в добычу.

– Да ты совсем бледная, – проговорил он, расправляя плечи.

– Как будто привидение увидела! Мэри Бет не могла вымолвить ни слова, завороженная его застывшим взглядом, который, в отличие от бритого лица, с годами ничуть не изменился и оставался все таким же обезоруживающим, твердым и холодным как лед.

 Уолтер не сводил с нее глаз и, пристально разглядывая ее тело, вел ими сверху вниз, словно она стояла перед ним все такая же обнаженная. Вслед за тем он встал и подошел к ней, отчего сердце у нее забилось чаще.

– В конце концов, ты почти не изменилась, – сказал он, подойдя вплотную.

– Я узнал бы тебя с первого взгляда, если б встретил на улице… Во всяком случае, должен с удовольствием заметить, что, несмотря на годы, ты осталась все такая же.

– Как ты меня нашел? – спросила Мэри Бет, не в силах совладать с дрожью в голосе.

– О, это совсем не моя заслуга. Болван, которого вы приставили ко мне в Лос-Анджелесе, прямо скажем, не ас по части слежки; мои люди разукрасили его минут за десять, и он нам все выложил. Сейчас, пока мы тут с тобой болтаем, мои ребята накрыли почти всех твоих дружков. 

Правда, их начальничка, Тодвайна, пока еще не удалось выманить из логова, но можешь мне поверить, это всего лишь вопрос времени. Мэри Бет почувствовала приступ тошноты. Она знала: Уолтер не врет – они все уже мертвы.


 Сколько же еще? Сколько человек еще прибавится к списку жертв?


 Дуэйн пока не звонил; возможно, ему со Скоттом повезло, и они чувствуют себя в безопасности у него в студии. Но время не терпит – их нужно предупредить, чтобы они ни в коем случае не вздумали здесь объявиться.

 Ее телефон лежал все там же, на кровати, но Уолтер ни за что не позволит им воспользоваться, а еще она догадывалась, что его прихвостни наверняка трутся где-то рядом и схватят ее сразу, как только она выйдет за порог комнаты. – Во всяком случае, поздравляю тебя: ты проявила чудеса ловкости, чтобы проникнуть ко мне. Хотя, между нами, натворила при этом кучу глупостей. Кстати, скажи-ка, а где Алиса? Она моя собственность, чтоб ты знала, и ты не имела никакого права ее отнимать.

– Поздно спохватился, – тихо-тихо проговорила Мэри Бет.

– Сейчас она, наверно, уже далеко – тебе ее никогда не найти!

 – Да неужели? – насмешливым тоном ответил Уолтер.

– Не мне объяснять тебе – всякого, кто от меня убегает, я непременно нахожу! Вне себя, Мэри Бет плюнула ему в лицо. Уолтер, удивившись, утер щеку ладонью – и ударил ее по лицу с такой силой, что она отлетела к стене у нее за спиной и упала на колени. Оглушенная ударом, Мэри Бет вся скрючилась, истекая кровью, которая тут же закапала на ковер, и чувствуя, как боль расходится кругами от ее перебитого носа. Не дав ей ни секунды, чтобы опомниться, Уолтер схватил женщину за волосы и откинул ее голову к стене, отчего кровотечение усилилось.

Мэри Бет успела только разглядеть овальное пятно своей крови, отпечатавшееся на обоях. Ее ноги подкосились под тяжестью тела, и она снова рухнула на пол. Она искала, за что бы ухватиться. Но перед глазами все закружилось – быстро-быстро, а от боли, ставшей совсем невыносимой, хотелось кричать. И тут краем глаза она заметила у стены свою сумочку с пистолетом Тодвайна.

Она не знала, сколько там пуль в магазине. Но ей была нужна только одна. Одна – чтобы точно в лоб. – А нервишки-то у тебя за эти годы стали ни к черту, как я погляжу… впрочем, не важно, я найду ее и без тебя. Ну а что до нас с тобой, мы проявим благоразумие и дождемся Скотта с твоим дружком.

Они будут с минуты на минуту, и тогда, при них, поглядим, какая ты у нас смелая. Когда Мэри Бет осознала смысл того, что он сказал, у нее возникло ощущение, будто ее хватили дубиной по животу. – Ах да, в самом деле, забыл сказать, – проговорил Уолтер, схватив ее за подбородок, – пока ты там плескалась в ванной, тебе на телефон пришло сообщение от какого-то Дуэйна – он извиняется за опоздание и обещает зайти за тобой вместе со Скоттом минут через двадцать. И это для меня вполне годится, потому что избавляет от необходимости искать его бог весть где…

– Прошу тебя, Уолтер! Оставь их в покое! Дуэйн тут совершенно ни при чем, да и от Скотта тебе никакой пользы!

– И кто же он такой, если честно? – Дуэйн? Просто знакомый, ничего такого.

– Просто знакомый? И он приехал сюда вместе с тобой?

– Нет, мы встретились совершенно случайно тут неподалеку… он ничего-ничего не знает, говорю же тебе! Уолтер молча воззрился на нее и расхохотался – тем же диким хохотом, как в тот раз, когда стоял над ее убитыми родителями.

– Ладно, успокойся, не думаю, чтобы у тебя было много мужчин за эти годы, так что было бы глупо сейчас попрекать тебя за неверность. Впрочем, за своего дружка не беспокойся, он и понять не успеет, что к чему. А что до Скотта, положение парня, признаюсь, изменилось после того, как я вытащил его из дыры, где ты его так подло бросила. Первое время я проверял его, а потом решил оставить при себе. В конце концов, он мне сын, как и тебе, и у меня есть виды на него.

Понадобится какое-то время, чтобы он малость пообвыкся и был готов к работе, которую я собираюсь ему поручить, и уж будь уверена, когда он созреет, ты его даже не узнаешь.

– Нет! Ты не имеешь права!

– А вот и нет, как раз наоборот, я имею все права на вас обоих! По крайней мере, надеюсь, ты хорошо отдохнула за это время, потому что обещаю, отныне у тебя не будет ни малейшей возможности выбраться оттуда, куда я собираюсь тебя упечь! Кстати, как тебе моя игровая комнатка? Тебе так и не хватило любопытства заглянуть за другие двери, а жаль, ведь тогда ты смогла бы оценить мою изобретательность, благо, ожидая тебя, я изрядно поднаторел в разных игрищах! Не успела Мэри Бет произнести в ответ хоть слово, как в дверь трижды резко постучали. Это был Джек, подручный Уолтера, – он прошел в комнату, даже не взглянув на нее; на лбу у него была повязка в красных пятнах. Он передал Уолтеру смартфон и шепнул что-то на ухо.

Решив, что либо сейчас, либо никогда, Мэри Бет медленно двинулась вдоль стены, не сводя глаз с них обоих. Подхватив сумочку за ручку, она подтянула ее себе за спину, сунула другую руку внутрь и стала шарить там, ожидая ощутить прикосновение к металлической поверхности «беретты», пок Уолтер отдавал Джеку распоряжения, веля спуститься вниз, к машине, и вместе с остальными ждать его сигнала. Но она ничего не нашла – и принялась шарить снова, чувствуя, как от страха у нее все сильнее трясутся руки. Быть того не может. Ведь она точно положила пистолет сумочку.

– Если ты ищешь вот это, значит, ты и впрямь держишь меня за дилетанта, – проговорил Уолтер с «береттой» в руке. Мэри Бет, раздавленная, выпустила сумочку из рук, силясь совладать с собой, чтобы не провалиться в пропасть, постепенно разверзавшуюся у ее ног.

– Бедная девочка решила поиграть во взрослые игры, – прошептал Уолтер, вертя пистолет на пальце. Погляди-ка вот что мне передали, тебе точно понравится…

Он показал ей экран смартфона, который передал ему Джек.

 На экране она увидела Тодвайна – он стоял на коленях, со связанными за спиной руками в каком-то помещении, похожем на склад, и глядел в объектив камеры с видом обреченного на смерть.

– Как видишь, я был прав, когда сказал, что это всего лишь вопрос времени. И все они подохли по твоей вине. Не слишком ли много смертей, а? Тебе впору открывать собственное кладбище. Мэри Бет кинулась к двери, но не успела добежать, как он схватил ее за руку и со всей силой швырнул на большой деревянный стол, который от удара сломался. Она повалилась на бок и вскрикнула от боли, пронзившей тело насквозь; в ушах стоял пронзительный звон, от которого разрывалась голова.

И тут Уолтер ударил ее ногой прямо в живот, потом уселся на нее верхом, надавив всем своим весом и не давая подняться. – Не возражаешь, если я немножко позабавлюсь, пока мы их тут ждем? – сказал он, срывая с нее блузку. – Пусть это напомнит нам все то хорошее, что между нами было когда-то! Мэри Бет стала отбиваться, и он снова принялся бить ее по лицу – все сильнее, пока она не сглотнула осколки разбитых зубов и не почувствовала вкус крови, заполнившей рот. Воспользовавшись ее бессилием, Уолтер расстегнул на ней джинсы и начал ласкать ее бедра, живот и грудь, но ласки его будто жгли огнем. Оглушенная, она даже не сопротивлялась, не имея сил защитить свое тело, которое в мгновение ока вспомнило все былые издевательства над ним и замерло в неподвижности, точно зверек в клетке. Она повернула голову к окну, желая раствориться в небесной синеве и моля, чтобы все закончилось как можно скорее, – она унеслась далеко-далеко, в тенистую часть своего сада, где любила читать или разгадывать кроссворды, наслаждаясь тишиной, окутывающей лужайку, и вдыхая благодатный воздух, насыщенный ароматом глициний, которые она своими руками высадила вдоль фасада дома…

 Но боль, все более острая, снова вернула ее в ад. Мэри Бет подняла голову и посмотрела на Уолтера – его лицо теперь походило на мрачный овал с двумя прорезями насмешливых, горящих глаз, а под потолком комнаты метались вороны, хлопавшие крыльями, которые, разрастаясь, постепенно пожирали оранжевый свет, пока еще вливавшийся в эту могилу под открытым небом. Закончив свое грязное дело, Уолтер снова оделся и подошел к окну. Мэри Бет, оставшаяся лежать на паласе, заметила пятна собственной крови на пожелтевших, замусоленных шторах; она думала об одном – как бы вырваться из этого влажного, оскверненного тела, из этой жалкой кучи дышащей плоти. Но пока она жива, ей не пристало опускать руки, – нужно было биться до конца.

Не дать ему убить Дуэйна, не дать схватить сына, чтобы, в конце концов, он не порешил и его. Мэри Бет схватилась за край матраса, встала и собралась с силами, чтобы снова не упасть и не распластаться на полу: она была очень слаба, словно после долгой болезни. Она увидела себя в зеркало ванной: лицо в крови отекло; сквозь лохмотья блузки проглядывала истерзанная грудь. И этот поганый зверь, вперившийся в ее отражение, который продолжал пожирать ее взглядом из зеркала.

– Угомонилась? – спросил Уолтер, чье лицо было не разглядеть, потому как он стоял против света. Она повернулась к нему в тот самый миг, когда он, откинувшись чуть назад, оперся спиной на низенькие перила подоконника, изобразив на лице оскал волка, готового к смертоносному прыжку. А его жертвы, находившиеся совсем рядом, и не подозревали, что их ждет.

– На вот, покури – полегчает. Потом в ванну – уж больно жалко на тебя смотреть.

 Понимая, что только покорность может избавить ее от дальнейшего избиения, она взяла у него сигарету и поднесла к губам, не сводя глаз с пистолета, который он все так же держал при себе. Перехватив ее взгляд, Уолтер отодвинул полу куртки и показал торчавшую у него за ремнем «беретту». 

 – Ты это высматриваешь? – спросил он, беря пистолет за рукоятку и протягивая его ей.

– Ну ты и упертая! Ладно, валяй, бери! Мэри Бет схватила «беретту» и направила пистолет на него.

– Ну и что? – проговорил он, разведя руками.

– Чего теперь-то ждешь? Стреляй же! Она вдруг поняла, что он с нею просто забавляется. Для него с самого начала все это было игрой. Ну конечно, он уже успел извлечь магазин. И теперь вот решил подарить ей тщетную надежду, чтобы затем сломать – как ребенок игрушку. Но Мэри Бет, даже понимая, что это совершенно бесполезно, все же нажала на спусковой крючок. Ради красивого жеста. Между тем единственное, что нарушило тишину, так это внезапный смех Уолтера, которым ее обдало, точно грязью. Она нажала еще раз… еще и еще, думая, что одной лишь силой мысли может заставить пулю чудом вырваться из ствола и поразить этого гада в самое сердце. Пусть в этот раз прольется его кровь. Прикончить подонка на месте, как это нужно было сделать гораздо раньше. Но действительность взяла свое – все, что смогла сделать Мэри Бет, так это опустить руки и уронить пистолет на пол.

Уолтер швырнул окурок за оконные перила и, обхватив женщину за талию, притянул к себе.

– Когда же ты поймешь, что артачиться бесполезно? – прошептал он ей на ухо.

– Ты моя и всегда была моей, и все эти годы ничего не значат – мне ничего не помешает сделать то, что я задумал. Таков уж порядок вещей, и тебе рано или поздно придется с ним смириться… Мэри Бет снова почувствовала приступ тошноты – в голове помутнело. Шум в коридоре вывел ее из оцепенения: это был звук приближающихся шагов. Она повернулась к двери, но Уолтер схватил ее за руку, удерживая на месте. – Только ни слова, – тихо проговорил он.

– Не то мои люди прикончат их обоих. Мэри Бет воззрилась на дверь с чувством полного бессилия, не имея никакой возможности крикнуть, чтобы их предупредить. Но дверь не открылась – шаги стихли в глубине коридора. И тогда наступило облегчение – стало ясно, что это не они, – но оно, точно искра, тут же погасло, и на смену ему пришел ужас: ведь скоро ей придется услышать другие шаги, и тогда уж дверь непременно откроется. А потом перед ними троими распахнется бескрайняя непроглядная тьма. Уолтер выпустил ее руку, Мэри Бет взглянула на небо и увидела чаек, парящих над крышами. Где-то неподалеку работал теллевизор, на улице сигналили машины, со стороны Тихого океана донесся гудок парохода…

Тут совсем близко – над двориком послышался рокот лопастей вертолета. Уолтер перегнулся через перила, силясь зацепить вертолет взглядом, поскольку его всегда очаровывали машины, способные летать. И в это самое мгновение туман в голове Мэри Бет разом рассеялся. Она поняла, как покончить со всем этим раз и навсегда.


Четыре этажа.



 Спасти Дуэйна и сына – сейчас только это имело значение.


 Недолго думая, в порыве отчаяния, она набросилась на него из последних сил.

Уолтер не успел увернуться – только широко раскрыл глаза, шаря взглядом вокруг и пытаясь найти хоть что-нибудь, за что ухватиться. Но было поздно: он не сумел оказать ей ни малейшего сопротивления – и они вдвоем рухнули в пустоту. Мэри Бет вскрикнула от острой боли, пронзившей грудь.

Она лежала поверх тела Уолтера, все так же крепко схватившись за лацканы его куртки, – тела, послужившего амортизатором, который смягчил ее падение. Все еще оглушенная после удара о землю, она распрямилась, чувствуя, как хрустнули ее кости, но не увидела во дворе никого, кто мог бы прийти ей на помощь. Она лишь сильно повредила бедро – кровь уже выступила у нее на джинсах в том месте, где из ноги торчал осколок кости. Не успела она это заметить, как услышала стон – прямо под собой.

Это застонал Уолтер – он был все еще жив; в результате падения он, похоже, разбил себе только спину –  и остался- таки жив.

Но она не могла оставить ему ни единого шанса так счастливо отделаться.


Пока он будет топтать эту землю, она с сыном никогда не будет чувствовать себя в безопасности – им придется все время быть начеку, ожидая коварного удара из-за каждого угла…


Отдавая себе отчет, что времени у нее в обрез и подручные Уолтера того и гляди нагрянут во двор, Мэри Бет крепко схватила его за голову обеими руками и принялась бить ею о мостовую с такой силой, на какую, казалось бы, никогда не была способна, вскрикивая всякий раз, когда слышала, как трещат кости черепа, а остановилась она лишь в ту минуту, когда из ран хлынула кровь. Мэри Бет смотрела ему прямо в глаза до тех пор, пока в них не погасла последняя искра жизни, и, только почувствовав внезапное головокружение, откинулась на спину. Небо у нее над головой как будто обесцветилось. Теряя последние силы, Мэри Бет поняла, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она знала: внутри у нее что-то надломилось – трещина становилась все шире, ее уже ничем не залечить, и рана эта смертельная.

 Но теперь это не имело никакого значения. Убаюканная шелестом деревьев, обступавших ее со всех сторон, точно на кладбище, где покоились ее родители, она впервые вкушала сладостные мгновения жизни, в которой больше не было места Уолтеру. Жизни чистой, нежной, почти ласковой.

Неподалеку послышались крики, но Мэри Бет не обратила на них внимания: она думала только о сыне, которого больше не  не увидит, – думала, где он сейчас, и надеялась всей душой, что он простит ее за то, что она снова его оставила. Но он был свободен. И жив. И достаточно силен, чтобы справляться с житейскими трудностями самостоятельно, – она это знала. Мэри Бет провожала взглядом самолетик, который парил в калифорнийском небе, рассекая небесную синеву тянувшимся следом за ним шлейфом пара, и не видела, как ее рука слегка коснулась руки мертвого Уолтера и как их кровь слилась воедино, будто завершая зловещее зрелище посреди мостовой.

Бенжамин



Он лежал на набитом мхом тоненьком матрасике, свернувшись калачиком, совершенно голый, прикованный наручниками к толстой канализационной трубе, крепившейся к стене; многочисленные ссадины, которыми были исполосованы его бедра и грудь, местами уже обрели фиолетовый оттенок. Он пока еще дышал, а услышав, как подходит Бенжамин, удивленно открыл глаза, как будто увидел первое живое существо за последние месяцы. Хотя лицо у него осунулось и почернело от грязи, Бенжамин сразу узнал его. Натана Фарга, который исчез два месяца назад, когда возвращался с футбольного матча. Объявления о его розыске были развешаны по всему департаменту , телевизионщики истоптали предполагаемое место происшествия вдоль и поперек, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки.

Натан Фарг был восьмым из числа подростков, пропавших без вести в Нантском округе за последнее лето, и вторым в лицее после Оливье Гранже, пятнадцатилетнего светловолосого паренька, которого родная мать не видела с той самой минуты, когда отправила в магазин за покупками, а было это пять месяцев назад. По ходу дознания полиция выдвинула версию о том, что это дело рук серийного убийцы, но без тела жертвы и доказательств похищения это было лишь предположением. Все предпочитали думать, что это череда побегов из дома. И не более того.

Бенжамин опустился перед Натаном на колени и сдернул повязку, закрывавшую его рот. Паренек закашлялся и не смог выговорить ни слова. Глядя на его невероятной худобы тело, можно было подумать, что оно переломится от любого резкого движения. Обескураженный и смущенный видом столь ущербной наготы, Бенжамин позволил себе только взять его руку в свои ладони и пожать ее – пусть знает, что он рядом с ним. Каморка была площадью от силы десять квадратных метров. Одна стена была большей частью утыкана фотографиями подростков, сделанными главным образом скрытно: в бассейне, на спортивных площадках или просто на улице. На комоде лежал маленький фотоаппарат. В глубине каморки стояло ведро – из него воняло так, что воротило. Они просидели так несколько долгих минут, пока рука Натана в его ладонях, обессилев, совсем не обмякла. Бенжамин окликнул его дрожащим голосом, но Натан никак не отреагировал – сидел с широко раскрытыми, пустыми глазами. Перепугавшись, Бенжамин кинулся делать массаж сердца и искусственное дыхание изо рта в рот, но было уже поздно. Он опустил голову, и Натану на лоб упало несколько слезинок – они скатились к краешкам его глаз, в которых отражался свет крохотной лампочки, висевшей под потолком; тех самых глаз, голубых, как незамутненная гладь бассейна, которые покорили его с первой же их встречи в коридорах лицея, – тех самых, которые сейчас были пусты и слепы. Бенжамин в ярости саданул кулаками по стене и, больше не в силах находиться в этой каморке, направился к двери, не смея взглянуть на лежавшее на матрасе безжизненное тело Натана; вслед за тем он прополз на коленях по узкому лазу, который вел к лестнице, закрепленной на внутренней стенке глубокой ямы – бывшего колодца. Поднявшись наверх, он закрыл крышкой люк, заставил его обратно ящиками и толкнул дверь хижины. Вдохнув полной грудью свежего воздуха, он опустился на колени прямо на сырой траве и принялся отряхивать майку и джинсы от пыли. 

 Издалека доносились крики ребятишек, резвившихся на лужайках. Бенжамин поднял глаза к небу, окрашенному в нежно-розоватый цвет, – оно вдруг показалось ему таким бескрайним, что у него закружилась голова. Тут у него за спиной послышался рокот машины, двигавшейся по садовой дорожке. Он обернулся, в то время как мать попросила его занести покупки в дом. К нему подбежала младшая сестренка Зое – она кинулась в объятия, едва не оттолкнув его к стенке хозяйственного сарая, принадлежавшего отчиму.

Бенжамин поцеловал ее в щеку, но Зое оттолкнула его, скорчив рожицу, как будто от его одежды и кожи под ней все еще пахло подвалом, и побежала к матери, которая шла по дорожке с покупками в обеих руках. Он достал из багажника оставшиеся пакеты и отнес в дом. Мать стояла в гостиной с телефоном в руке. Она распустила свои длинные золотисто- каштановые волосы. И выглядела так еще красивее. – Как прошел день – нормально? – спросила она, снимая обувь.

– Гм-м, ну да, я вернулся от Фабьена пораньше – он собирался с родителями в кино. Я вернулся пораньше, пошел за одной штуковиной в сарай Франка, который он в этот раз оставил открытым, и наткнулся там на заваленный ящиками лаз, который вел в подземную каморку, где держали в заперти Натана Фарга. Он умер у меня на руках, мама…

– Раз уж ты здесь, может, поможешь разобрать покупки? А то мне еще надо сделать кучу важных звонков.

– Хорошо, как скажешь. Взять бы ее за руку, отвести в другой конец сада и показать эту невыносимую картину – может, тогда удастся понять по ее глазам и жестам, знала ли она раньше про все это. Мать отодвинула раздвижную дверь, ведущую в сад, – ступая босыми ногами по траве, направилась к сакуре и прислонилась к ней. Бенжамин не сводил с матери глаз, стараясь услышать обрывки ее разговора через оконное стекло, и видел, как вокруг нее кружило облачко крохотных розовых лепестков, сыпавшихся и ей на волосы. О чем таком она могла говорить, если отошла так далеко? О парне, сидящем взаперти у нее в сарае; о своих подозрениях – вдруг ее собственный сын что-то откопал…

Он разобрал покупки, поднялся к себе в комнату и улегся на кровать. Мать не могла знать – это невозможно. Он вспомнил, как через несколько дней после исчезновения Натана она обнимала Катрин Фарг, пока водолазы обшаривали дно ближайшего озера; как с присущим ей тактом старалась сделать все, чтобы убитая горем мать не глядела в сторону берега… а потом она заметила на лужайке его, Бенжамина, – он смотрел на нее с таким видом, будто догадывался по ее глазам, что она, к своему стыду, думает на самом деле: слава богу, что это не он.

Как бы то ни было, надо, чтобы Тьерри и Катрин Фарг знали, что сталось с Натаном. Никого из пропавших без вести так и не нашли. Теперь же, когда он мертв, отчим постарается во что бы то ни стало избавиться от его тела. Как и от всех других? Неужели он их всех держал в этом подвале? Неужели он их всех убил? Лучше всего было позвонить в полицию. Пусть приедут и схватят Франка, а потом, несмотря на скандал, все снова, рано или поздно, заживут привычной семейной жизнью. Но другие, все другие, те, у кого есть совесть и кто безусловно верит в неоспоримость фактов, вряд ли позволят им жить спокойно. 

 Бенжамин представил себе мать, стоящую перед полицейскими, которые переворачивают весь дом вверх дном, а потом увозят ее в наручниках на глазах у соседей. Сумеет ли она доказать, что не причастна к этому ужасу? А что, если отчим по каким-то причинам скажет, что она его соучастница? Чтобы утянуть ее за собой и погубить раз и навсегда – не пропадать же одному за решеткой! Только спешить было нельзя – надо успеть придумать, как лучше оградить родню. Отчим должен вернуться с работы где-то через час, нужно, не дрогнув, выдержать его взгляд, пока он будет есть за столом, и насмешливые словечки: ведь он всегда смеется над его манерой одеваться, вялостью, полным отсутствием честолюбия – словом, над тем, что пасынок его не такой, как он.

Но что он скажет, когда все увидят его настоящее лицо? Бенжамин слишком хорошо его знал и был уверен – он способен на все. Бенжамин вспомнил сон, который ему приснился через несколько дней после исчезновения Натана: он шел по коридорам лицея с приятным чувством, будто ступает по теплой перине, в то время как через высокие окна струился всепоглощающий, мягкий, как пух, свет. Другие лицеисты стояли, потупив взор, а голоса их отдавались эхом так, будто они доносились со дна пустого бассейна. Зайдя в аудиторию, Бенжамин увидел Натана – он стоял, прислонясь к стене, и улыбался ему, как будто ожидал его. Бенжамин подошел к нему с чувством некоторого волнения, и Натан шепнул на ухо, назвав место и время, а потом скрылся в коридоре, оставив за собой шлейф яркого света, от которого так и слепило глаза. Натан Фарг – голубые глаза, которые ввергали в трепет всех соседских девчонок; губы, которые он сам целовал столько раз, когда они обнимались; и все это время он был рядом, в каких-нибудь двух десятках метров от его дома… Если бы только он нашел парня чуть раньше! А Оливье? А все остальные?..

 Бенжамин повернулся на бок и посмотрел на маленькую картину, висевшую на стене прямо перед ним. Мать купила ее в небольшой галерее на юге Англии, куда они отправились вместе с нею на каникулах, и было это незадолго перед тем, как она встретилась с Франком. На ней были изображены мужчина и женщина, стоящие в обнимку на вершине скалы, при том что их фигуры как бы терялись в головокружительной выси. Бенжамин просто обожал эту картину, тем более что ее пастельные тона как будто менялись в зависимости от того, под каким углом, находясь в комнате, на нее смотреть. Когда они переехали в этот дом, Франк не разрешил матери повесить ее в гостиной, и тогда Бенжамин попросил взять ее к себе в комнату.

С тех пор, всякий раз любуясь ею, он вспоминал те волшебные дни, которые они провели вместе в той, прежней жизни, когда мать, казалось, была счастлива, когда сердце ее ничто не отягощало, а походка у нее была мягкой, почти воздушной, – в той самой жизни, которая теперь осталась позади. Когда отчим вернулся с работы, Бенжамин все так и лежал на кровати, с потушенным светом. Чуть погодя мать позвала его обедать. После третьего оклика он наконец спустился в гостиную, чувствуя, как у него сводит живот, и сел за стол с торца – аккурат напротив непривычно краснорожего Франка, который поздоровался с ним, кивнув головой. – Вид у тебя какой-то бледный, – сказал он, положив салфетку себе на колени.

– Небось оттого, что бездельничаешь целыми днями, а?

 Бенжамин опустил глаза. Мать, подойдя к Франку сзади, ткнула его кулаком в спину, а потом положила ему в тарелку полный черпак картофельного пюре.

– А что, Марион? Не моя же вина, что твой сын чисто овощ! Мать ничего не ответила, как и Бенжамин. Подобного рода замечания звучали так часто, что он даже не обращал на них внимания.  Обслужив их, мать подсела к Зое, и они принялись за еду.

– Бенжамин, убери-ка локти со стола, – проговорил Франк, сплевывая ошметки пюре на клеенчатую скатерть. Вот гад – никогда не упустит случая подколоть! Бенжамин так и не прикоснулся к своей тарелке – сидел и не сводил глаз с человека, позволившего им переселиться в этот большой дом в жилом пригороде Нанта. Он мнил себя неприкасаемым, считал, что на все имеет право и может удовлетворять свои гнусные прихоти в подземном логовище. Сколько раз мать твердила, что не знает, где бы они сейчас были, если бы не опека Франка? Ведь, когда она потеряла место продавщицы в магазине готового платья, никакой другой работы с тех пор найти так и не смогла. Что бы они сейчас делали без него? Быть может, в эту самую минуту Франк думал о Натане, сгорая от желания спуститься к нему и снова обладать им там, в подвальной сырости, в то время как сам он обнимал его лишь в своих помыслах. Бенжамина затошнило, когда в глубине души он почувствовал едва ощутимый укол ревности. Сколько же их было у него до Натана? Как ему удавалось похищать их без следа? И что сталось с их трупами?

– Что уставился? – спросил Франк, запихивая здоровенный кусок мяса себе в рот. Бенжамин промолчал, чувствуя, как у него вспыхнули щеки. Оставаться здесь было невозможно. Бенжамин задыхался: даже воздух, которым он дышал, казался ядовитым.

– Мам, можно выйти из-за стола? – спросил он, положив вилку на скатерть. Мать подошла и положила руку ему на лоб.

– Да, родной, у тебя небольшой жар, ступай к себе в комнату, а после обеда я к тебе зайду. Отчим усмехнулся, продолжая с остервенением резать мясо. Бенжамин подмигнул Зое и вышел из-за стола. Вернувшись к себе в комнату, он запер дверь и, не включая свет, снова улегся на кровать, замерев недвижно в темноте, словно затаившийся снайпер собирался выпустить пулю ему в голову, если бы он рискнул шелохнуться. Через полчаса к нему заглянула встревоженная мать.

– Вижу, тебя что-то гложет, – сказала она, присаживаясь на краешек постели.

– Я же знаю тебя как облупленного, Бенжамин. Скажи, что с тобой не так… Может, что-то личное? Страдаешь по какой-нибудь девчонке?.. Как видно, ты совсем меня не знаешь, мамочка… Знаешь, в твоем возрасте такое случается, так что можешь не таиться от меня. А то в этой чертовой дыре вообще никто ни о чем не говорит… – Мне просто захотелось спать – вот просплю ночь как убитый, и все образуется, не переживай. Мать вздохнула и как будто призадумалась, словно собиралась открыть ему тайну, которую довольно долго хранила при себе, но все никак не могла подобрать слова. А он меж тем терзался, думая, стоит ли признаваться ей в том, что обнаружил, стоит ли говорить, что теперь этот ужас разделил их навсегда. Мать была такая слабая, и ему всегда казалось, что ее может сломить малейшая неприятность. – Ладно, тогда я ухожу, а ты отдыхай. И если что понадобится, сразу же зови меня, договорились?

– Договорились.  Она поцеловала его в щеку, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. – Я люблю тебя, мамочка, – тихонько проговорил Бенжамин, когда был почти уверен, что она его не услышит. Под окнами взвизгнул шинами автомобиль. Бенжамин все думал о том, что пришлось пережить Натану за последние недели, – об ужасе, парализующем разум и постепенно поглощающем тело и душу, когда надежда на избавление тает с каждым днем. Если бы он только догадался позвать на помощь, когда нашел его в подвале, его, может, удалось бы спасти. Но если бы он пошел за помощью, Натан умер бы в одиночестве. Когда Натан увидел рядом с собой Бенжамина, его взгляд говорил, что он, Бенжамин, был для него самым главным человеком на земле. Мальчик долго лежал в темноте, глядя в потолок и чувствуя, как его мало-помалу сковывает усталость, и он не сопротивлялся ей, потому что хотел хоть немного забыться в ее власти. Не успел он заснуть, как вокруг выросли грязные стены с сочащейся между кирпичами черной водой, а запястья застонали от кусачих оков. Страх, злость, ненависть. И тут эти шаги в туннеле, быстрые-быстрые, – поступь дикого зверя, рвущегося к добыче. Между его обнаженным телом и зверем никакой преграды. Страх… теперь только сводящий с ума страх. Крик, который он даже не мог из себя выдавить. И голоса там, наверху, которые забыли о его существовании.

И вдруг – лицо в приоткрытой двери… Услышав во дворе голос Франка, он внезапно открыл глаза, кинулся к окну и увидел, как тот топтался на лужайке, разговаривая по телефону. Наверное, собрался прошвырнуться с дружками по барам – значит, вернется как обычно, за полночь. Франк выключил телефон и двинулся к сарайчику, но в паре метров от двери остановился. Огляделся кругом, словно догадываясь, что за ним подсматривают, и направился к своей машине, припаркованной у тротуара. Если бы он вошел в сарай, Бенжамин собрался бы с духом – и точно запер бы его в том колодце. И бросил бы там подыхать – пусть его прах смешается с прахом Натана Фарга. Когда Франк вернется и обнаружит труп, он, конечно же, избавится от него, как от остальных.

Но Натана нужно похоронить на кладбище, чтобы родня могла его оплакать. И чтобы на надгробии вырезали его имя. Другого выхода нет – он должен вытащить его оттуда. Пусть это будет его последний жест любви к нему. Бенжамин убедился, что свет в спальне матери погашен. Прокравшись в хозяйственный сарай, он надел перчатки и открыл люк. Времени у него было не много – надо было достать труп так, чтобы никто не видел. Он вернулся в дом за толстой веревкой, хранившейся в подвале, потом бросил ее в колодец, а сам спустился по лесенке. Добравшись до подземной каморки, он схватил тело Натана за руки, встал на колени и, борясь с тошнотой, протащил его через лаз, потом перевязал ему ноги веревкой и полез вверх по лесенке, обвязав другой конец веревки вокруг своего запястья. 

 Он подогнал машину матери поближе к сараю, привязал веревку к фаркопу[46] . И тронулся к дороге, стараясь не думать о том, что сталось с телом Натана после того, как при подъеме оно невольно билось о каменные стенки колодца. Покончив с этим делом, он засунул тело в большой спальный мешок и загрузил в багажник машины. Минут через двадцать Бенжамин подъехал к дому Фаргов. Свет горел только в одной комнате на втором этаже. На деревьях вдоль улицы и на парадной двери дома висели портреты Натана. Они все еще ждали его. А как же иначе? И все же Бенжамин не мог бросить его здесь, хотя еще меньше он мог представить себе, как завтра утром его родители выйдут за почтой и обнаружат на лужайке труп сына. Он покатил дальше, выехал из города и свернул на узкую грунтовку, тянувшуюся вдоль пшеничного поля, потом остановился и заглушил двигатель. Завтра же утром, рано-рано, те, кто будут проходить мимо, найдут его, власти позвонят родителям, чтобы они приехали в морг на опознание.

И делу конец, как, впрочем, и всякой надежде. Бенжамин вытащил тело Натана из багажника и поволок его к меже на поле. Из мешка показалась часть лица. Бенжамин расстегнул молнию пошире, приложился губами к губам Натана, и они показались ему еще теплыми и мягкими. Главное – поцелуй. Их первый и последний поцелуй. Потом, приходя на его утопающую в цветах могилу, он будет доволен тем, что поступил правильно. Все узнают, что случилось с Натаном; следствие возобновится, и, возможно, полиция даже выйдет на след отчима.

Ему с матерью придется смотреть в глаза соседям, а Зое – жить с тяжкой мыслью, что она дочь психопата. Но это не имело никакого значения.

 Сейчас он думал о Натане, и только. Бенжамин просидел рядом с ним не одну минуту, не в силах бросить его здесь, среди этой неоглядной, полной самых разных звуков мрачной шири, казавшейся такой же жуткой, как и его подземная темница. Но рисковать было нельзя. Он больше ничего не мог сделать для него. Как потерянный добрел он до машины, ни разу не оглянувшись назад, – и уехал прочь. Заехав обратно в сад и не желая пока возвращаться в дом, он сел рядом с хозяйственным сараем, который впопыхах оставил открытым. Отчим еще не вернулся, так что у него было время пойти разбудить мать с сестренкой, заставить их без лишних вопросов уехать вместе с ним куда-нибудь подальше и, как только они будут в полной безопасности, все ей рассказать. Вот только поверит ли она: ведь тела-то теперь нет на прежнем месте? И как открыться в таком деле? Она тут же позвонит Франку и потребует объяснений. И уж он-то, как обычно, заставит ее вернуться. Но ей все равно придется все выслушать – на сей раз не могло быть и речи о том, чтобы и дальше жить с этим чудовищем. А если она не захочет, что ж, тогда придется уехать одному. Другого выхода нет. Погруженный в свои мысли, Бенжамин услышал шум машины и увидел в конце улицы «Мерседес» Франка. Он возвращался гораздо раньше обычного. Ждать больше не было времени. Франк приехал проведать Натана. 

 Сердце у Бенжамина вдруг сильно заколотилось. Но, невзирая ни на что, он заставил себя притаиться. Бежать поздно. Франк оставил машину на подъездной дорожке и, пошатываясь, зашагал по лужайке. Заметив сперва Бенжамина, он остановился как вкопанный, потому что следом за тем увидел распахнутую дверь сарая и ящики, отодвинутые от люка. Лицо его исказилось. Он бросил на Бенжамина недобрый взгляд и двинулся прямо к дому. А Бенжамин, потрясенный только что увиденным, так и остался сидеть на лужайке, уставившись на наружную застекленную дверь гостиной. Что же теперь делать? Вернуться в дом, где находится отчим, невозможно, по крайней мере сейчас, когда он все про него узнал. Бенжамин вдруг испугался: что, если из-за него отчим совершит непоправимое – схватится за винтовку и будет угрожать матери и сестренке. В гостиной у мадам Модюи, учительницы на пенсии, жившей в доме через улицу, горел свет. Бенжамин, когда был помладше, после школы частенько захаживал к ней в гости полакомиться пирожками. Можно ей все рассказать, позвонить от нее матери и позвать ее с Зое к ней домой…

 И только оглянувшись на дом, он заметил, что Франк следит за ним через застекленную дверь гостиной. Не успел он дернуться, как отчим открыл ее и направился прямиком к нему. Бенжамин встал и, не сводя с него глаз, стал пятиться, пока не оказался в круге яркого света уличного фонаря.

– Надо поговорить, – сказал Франк. – Это совсем не то, что ты думаешь, дай объяснить…

– Не подходи, – бросил Бенжамин, шаря глазами в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы защититься.

– Я знаю, что ты сделал, знаю все-все! Натан мертв! Он умер из-за тебя! Ты чертов психопат! Франк широко раскрыл глаза. И Бенжамин сразу понял почему: ведь тот не знал, что Натан умер.

– Я этого не хотел! Черт, я не хотел, чтобы он окочурился! Он обхватил лицо руками и опустился на бордюр.

– Я познакомился с Натаном по Интернету в начале весны, – дрожащим голосом признался он. – Мы договорились встретиться в баре – пропустить по стаканчику, а потом пошли в гостиницу. Потом мы встречались еще раза два или три. Раньше я никогда не делал ничего такого, клянусь…

Я представился ему под другим именем, но однажды он позвонил мне и сказал, что снял нас на видео и, если я не подкину ему деньжат, он передаст все твоей матери. Я не мог позволить ему такое, ведь я люблю твою мать больше всего на свете, а он хотел испортить нам жизнь. И я обещал дать ему все, что он хочет. Этот говнюшонок заглотил наживку и сразу примчался сюда, а после вдруг смекнул, что я его обманул, и все пошло не так. Он будто с цепи сорвался. Мы сцепились с ним в гостиной, я схватил с каминной полки одну из бронзовых статуэток и вырубил его. А потом не мог сообразить, что делать дальше, – испугался… ну и, в конце концов, затащил его в подвал, который обнаружил чисто случайно, когда только переехал сюда. Я хотел его малость постращать, чтоб он сказал, где спрятал то видео. Да не тут-то было: сопляк заартачился, стал смеяться надо мной – тогда я всыпал ему и…

Франк смолк и утер рукой глаза. Потрясенный услышанным, Бенжамин не знал, что сказать: он поверить не мог, что Натан был способен на такое. Его семья считалась одной из самых богатых в округе, а сам он был без ума от своей подружки; то, что рассказал Франк, казалось совершенно немыслимым и походило на сценарий плохого телефильма, однако ж, как бы там ни было, он впервые говорил с ним как с мужчиной, признавшись в таких вещах, о каких, пожалуй, ни перед кем другим даже не посмел бы заикнуться.  Но ведь он его мучил, насиловал и снимал все это на видео. Он целых два месяца держал его взаперти в десятиметровой темнице под землей.

– Я не хотел, чтоб так вышло, клянусь, – продолжал Франк.

– Если надо, я сам пойду в полицию, только дай немного времени. Ты же не рассказал матери, так?

– Нет, – ответил Бенжамин, присаживаясь рядышком на бордюр. – Да и как, по-твоему, я мог ей рассказать о таких вещах?

– И в полицию ты не заявлял?

– Не заявлял. – Хорошо. Я сам все сделаю. Потому что прекрасно понимаю: у меня нет выхода. Легкий ветерок приятно холодил кожу. И тут Бенжамин заметил, как к ним приближается белый грузовичок с потушенными фарами. Что-то тут не так – не успел Бенжамин это сообразить, как Франк резко схватил его за руку и с размаху саданул по лицу. Бенжамин рухнул на траву – звезды в небе закружились у него перед глазами, точно пришпиленные к вертящемуся черному диску. Из грузовичка вышли двое мужчин – они направились прямиком к Франку. Одного Бенжамин узнал: это был Эрван, пьянчужка, работавший на автобазе тут, неподалеку. – Ты точно знаешь, что он никому не проболтался? – спросил он Франка.

– Да, я вернулся вовремя. Надо было избавиться от парня пораньше – это моя вина.

– Да уж, не без того – видать, ты не подумал, в каком дерьме мы могли оказаться из-за него! Займись-ка им этой же ночью – отвези туда же. Виктор потом подъедет. Бенжамин, еще не оправившийся от удара, хотел было встать и кинуться бегом к дому, но Франк с Эрваном ему не дали – они залепили ему рот скотчем и швырнули в кузов грузовичка. Эрван, забравшись туда следом, связал его по рукам, а третий их напарник сел за руль. Франк все время держался в сторонке. Бенжамин закричал – Эрван шарахнул его по лицу, и он ударился головой о железную стенку кузова. – Скажи хотя бы, куда ты собираешься его везти? – с притворно озабоченным видом спросил Франк. – Не скажу, тебе лучше не знать, да ты не волнуйся, хлопот он нам больше не доставит, – рассмеявшись, ответил Эрван. Франк на прощание кивнул – водитель захлопнул дверцу изнутри. И грузовичок тронулся с места. Последнее, что видел Бенжамин, как Франк спокойным шагом направился к дому.

– Тебе повезло, ты в моем вкусе – то, что надо, – проговорил Эрван, потрепав его за щеки.

– Иначе тебе уже давно была бы крышка, можешь мне поверить…

Бенжамин начал брыкаться – Эрван схватил его за шею и поцеловал прямо в губы, чтобы заглушить готовый сорваться с них крик.

– Теперь ты мой, – сказал он, смачивая хлороформом большой кусок тряпки. Скоро мы здорово с тобой позабавимся, ты даже не представляешь…

Он приложил тряпку ему к лицу – Бенжамин стал терять сознание, силясь представить себе лицо матери, чтобы оно, точно путеводный светоч, вело его сквозь мрак. Он очнулся в каморке, похожей на погребок с довольно низкими стенами, обложенными кирпичами. На нем были только трусы, а сам он был прикован за запястья и лодыжки к  стойкам старенькой железной кровати. Он снова попытался высвободиться, но оковы оказались слишки крепкими. В другом конце каморки висело привязанное к балке безжизненное тело Оливье Гранже. Изуродованное похлеще, чем тело Натана. Вот он, пропавший пять месяцев назад. – Гляди-ка, проснулся, – сказал Эрван, входя в каморку.

– Ты проспал десять часов с лишком – знать, рука у меня оказалась тяжеловата. Тем не менее спешу тебя обрадовать: тело твоего дружка Натана нашли нынче утром, в самую рань. Не сомневаюсь, это твоих рук дело… что ж, браво, ты это ловко придумал – такая новость взорвет общественность, как бомба, пусть и небольшая. Но видишь ли, какая штука: к нашему счастью, мне только что отзвонился Бертран – сказал, что Франк, как только мы уехали, пустил себе пулю в лоб.

Рано или поздно полиция все равно вышла бы на него, и он это знал. В конечном счете, все, что ни делается, к лучшему. Виновник у легавых есть – глубже копать они не станут. А тебе придется жить с чувством вины за его смерть, во всяком случае, то время, что у тебя еще остается, – не думаю, что ты будешь такой же живучий, как твой предшественник…

Эрван, насвистывая, разделся. – Сейчас твоя несчастная мамаша, должно быть, совсем потеряла голову, – продолжал он. – Дорогой муженек вдруг оказывается убийцей-извращенцем и кончает с собой, а тут еще родной сынок куда-то пропадает…

Тебе надо было бы пораскинуть умишком, прежде чем очертя голову нырять в это дерьмо, – по крайней мере, избавил бы ее от всего этого ужаса, а то проснулась, и тут на тебе – труп Франка. Да и потом, все эти мерзости, которые ей придется про него узнать! Мне ее уже жалко, черт подери! Кто теперь ее утешит, как думаешь? Мне вот стало чего-то одиноко после того, как моя женушка меня бросила, так, может, как-нибудь ей позвонить, а вдруг? Вне себя от ярости, Бенжамин бросился на него – но, дернувшись в наручниках, только изодрал себе запястья. Франк, вывозив все штаны в земле, к своему ужасу, обнаружил, что в темнице пусто. Вся жизнь псу под хвост. Смекнув, что ему крышка, он тут же в бессильной злобе засунул дуло винтовки себе в рот. А мать?..

Что сейчас делает? О чем думает? У Бенжамина на глазах выступили слезы, когда он представил себе, каково ей теперь там одной, после того как на нее вдруг обрушился весь этот кошмар, от которого уже не избавиться. Он сидит здесь взаперти и ничем не может ей помочь. Но ведь это не его вина. Вернулся Эрван – он бросил свои трусы на стул, обнажив в свете лампы свое голое тело, сальное и обрюзглое, и тут же навалился на него, прижимаясь к нему так плотно, что между ними не осталось ни капли воздушного пространства. Бенжамин не сводил глаз с обезображенного лица Оливье. Ему казалось, что тот глядит на него, хотя он понимал – этого не может быть. Оливье, в конце концов, удалось сбежать из этого подвала, причем единственно возможным способом. – Франк потерял бдительность, – ухмыляясь, проговорил Эрван. – Вот и поплатился, зато я обещаю – когда натешусь с тобой вдосталь, тебя никто не найдет.

Бенжамин закрыл глаза, чтобы не видеть, что Эрван вытворяет с его телом. Под его натиском, причинявшим боль, которая казалась совершенно невыносимой, он закричал так, что едва не надорвал себе горло.  Трупа Оливье уже не было – в пустоте висели только цепи. Бенжамин изо всех сил старался не думать о том, что скоро и он сам исчезнет, когда тело его превратится в сплошное месиво или когда Эрван натешится им сполна. Натан теперь был со своими родителями. Бенжамин представил себе похороны: его родня, большинство товарищей по лицею – все пришли отдать последний долг на могилу, усыпанную цветами. А его там не будет. Заметит ли кто-нибудь, что его нет? Вспомнит ли кто о нем? Будет ли кого-то волновать и его участь?

Эрван приходил к нему почти каждый день – приносил поесть, но только хлеб, йогурты и сыр. Иногда он оставался с ним и наблюдал, но не трогал – сидел за столом и что-то писал или слушал радио, довольствуясь одной только мыслью, что он принадлежит ему всецело. Бенжамин уже перестал умолять, чтобы он его отпустил. Когда он сидит тихо, Эрван избивает его меньше. Иногда парню казалось, что Эрван его обманул, – Франк жив и сидит в тюрьме, а мать пребывает в добром здравии и только волнуется по поводу его исчезновения. Но в таком случае что ей мог рассказать Франк? Этот гад уж наверняка придумал кучу всяких причин, чтобы объяснить его исчезновение. И каждая служила ей утешением. В общей сложности их оказалось восемь человек – лица некоторых были ему знакомы, вот только имен он не помнил. Они хаживали сюда, как в частный клуб, болтали про жизнь в соседней комнатенке, пили пиво и смеялись. А после приступали к тому, ради чего спускались в эту подземную темницу: насиловали и истязали подростка, привязанного к балке. Бенжамин силился не закрывать глаза, чтобы запомнить их лица и тела до мельчайших подробностей на тот случай, если ему все же удастся сбежать отсюда и заявить в полицию. Порой он смирялся с мыслью, что ему уже никогда не выйти живым из этого погреба, что проведенные здесь жуткие часы будут последними в его жизни и что за это время он постепенно забудет все хорошее, что было с ним прежде. А потом он присоединится к остальным – тем, кто прошел тот же путь до него, своим товарищам по несчастью, которые, все как один, ушли из этого мира гораздо раньше и теперь, должно быть, ждут его по ту сторону жизни. И там он, конечно же, встретится с Натаном.

Как-то вечером, подслушав разговор Эрвана и кого-то с женоподобным голосом, он понял, что еще троих подростков: девочку и двух мальчиков – держат где-то взаперти. Правда, один из них недавно умер, и они отвезли его в какое-то место, где обычно прятали трупы. Туда, где теперь истлевает тело Оливье. Туда, где, несмотря ни на что и только благодаря его стараниям, не оказалось тело Натана. На некоторых скотобойнях в округе, кажется, имелись ямы, заполненные кислотой, и живодеры сваливали туда скелеты забитой скотины, после того как лучшие части туш отправлялись в мясные лавки. Может, они избавлялись так и от тел своих жертв? Возможно, они бросали их в такую яму живьем, а потом стояли кружком над этой прорвой и с наслаждением слушали крики жертв и шипение, с каким растворялась их плоть. Неужто и ему суждено сгинуть в этой кислотной прорве?..

Бенжамин только сейчас понял, что ужасу нет предела.  Франк стоял, нависая над кроватью, половина его лица была разворочена и заляпана засохшей кровью. Он глядел на него единственным оставшимся глазом. Бенжамин резко вскочил и закричал. Однажды ночью, ворочаясь во сне, Бенжамин почувствовал, как его сознание высвобождается из четырех стен темницы и попадает в пространство, озаренное сверкающими огнями и простирающееся до бесконечности. Вокруг, куда ни глянь, парили сотни продолговатых фигур, заполненных движущимися картинками, и некоторые из них были такими живыми, что к ним было страшно прикоснуться, – вдруг обожжешься. Картинки эти – он понимал это, сам того не сознавая, – были снами – снами тысяч подростков, спящих где-то поблизости. И тут он разглядел их фигуры, растянувшиеся на кроватях, и расслышал их вздохи и шуршание тел под одеялами. Почувствовав внезапное головокружение, он собрался с духом и, проникнув в их сознание, заговорил с ними, предупреждая о близкой опасности и одной лишь силой мысли показывая им лица своих похитителей, чтобы они все хорошенько их запомнили и смогли узнать, если вдруг окажутся рядом с ними.

Когда Бенжамин проснулся, он залился слезами – и проплакал до самого утра. Он прикасался к ним ко всем, обнимал их, защищал. И уговаривал себя, что это никакой не плод его воспаленного воображения. На другой день Эрван сообщил ему, что его мать увезли в больницу – попытка самоубийства и что Зое перевели в специальный центр, а потом ее отдадут в приемную семью. И все из-за него.

Бенжамин отказывался в это верить. Эрван рассказал ему все это только для того, чтобы лишить всякой надежды. Когда Эрван ушел, он снова представил себе, как мать лежит в гамаке и почитывает какой-нибудь слащавый роман, а сестренка сидит на траве и играет в куклы. Обе безмятежно купаются в солнечных лучах и ждут его домой. Потому что знают: однажды он вернется. Иногда, чтобы укрепиться духом, он думал о том, какой была бы его жизнь, если бы ему удалось сбежать.

С аттестатом в кармане он непременно поступит на первый курс филологического факультета Сорбонны. Став студентом и перебравшись в Париж, он поймает удачу за хвост.

Закончив университет, он будет работать журналистом в какой- нибудь небольшой газете, пишущей о культуре, а уже через несколько лет станет публиковать литературные критические статьи в разных крупных журналах. В двадцать шесть лет напишет свой первый роман, научно-фантастический, – он будет пользоваться определенным успехом, и его переведут н пятнадцать языков. Через год он встретит Лорана, архитектора, на выходе из киношки в Латинском квартале[47] где будут показывать фильм про Расти Джеймса[48] .

Они на пару купят себе квартиру рядом с каналом Сен-Мартен, а потом дом в Бретани и будут ездить туда каждое лето. Зое, сестренка, станет актрисой и будет частенько навещать его вместе с очередным своим приятелем. В его фантазиях всегда находилось место и для Натана: он представлял себе, как каждый год, втайне от посторонних глаз, будет приходить к нему на могилу. За второй роман, действие которого развернется в Японии до хиросимской трагедии[49] , он получит множество премий и отправится в кругосветное путешествие представлять его в разных странах мира. И каждое утро он будет просыпаться с мыслью, что жизнь, о которой он мечтал, вполне удалась. Он наблюдал за паучком, взбиравшимся по паутине, когда к нему вошел какой-то здоровяк в черной монашеской рясе с капюшоном и установил на полке видеокамеру. Он направил ее прямо на него и включил. Пока здоровяк его избивал, Бенжамин, привязанный стоймя к балке, смело глядел в объектив камеры, чтобы его полный неистовой злобы взгляд въелся в глаза извращенцев, которые потом будут смотреть эту сцену по видео.

Вслед за тем здоровяк принялся стегать его ремнем по спине – до крови. А потом швырнул его наземь и начал нещадно избивать ногами. Прежде чем исполосовать ему грудь ножом. Вскоре его запах и некоторые манеры поведения показались ему до боли знакомыми. Но ведь Эрван сказал, что он умер. Всадил пулю из ружья себе в башку. И кровища его вместе с ошметками мозгов размазалась по стенам сарая. Когда здоровяк наконец открыл рот, Бенжамин решительно не признал этот замогильный голос.

 Скоро он и вовсе перестал чувствовать боль; он истекал кровью, но уже воспринимал ее просто как слюну, вытекающую изо рта; его последние мысли, точно светлячки в кромешной ночи, одна за другой растворялись в бездонной пустоте, какая образовалась у него в голове. Однажды утром Бенжамин с изумлением увидел, что он стоит прямо над ним. Натан Фарг.

 И выглядел он красивее, чем в его воспоминаниях: глаза, синие-синие, точно сапфиры, глядели на него, и только на него. Он пришел за ним. Натан обнял его и сорвал наручники, которые сковывали запястья. Теплое, нежное прикосновение Натана к его израненному телу действовало как бальзам; губы Натана, прильнувшие к его губам, заставили его забыть все, что он пережил в этой смрадной темнице.

И он повел его навстречу свету, заполнявшему темницу, – повел туда, где, как догадывался Бенжамин, до них уже никому не добраться.

 Где-то спустя неделю Антуан Дусе, улучив минуту, когда его отец завис перед телевизором, тихонько вышел из дома, собираясь спокойно выкурить косячок, первый за весь день. Было почти девять вечера, и погода на дворе стояла прекрасная. Антуан выбрался на садовую дорожку и махнул рукой соседке, мадам Модюи, которая решила полить свои насаждения под покровом сумерек. Шагая по тротуару, он мельком глянул на дом Леруа на той стороне улицы, с закрытыми ставнями, со стенами, испещренными надписями одна непристойнее другой и рисунками не лучше. Там никто не жил уже много недель, и нужно было время, чтобы местные обитатели вернулись к прежней жизни после пережитого всеми кошмара.

Луиза, его мать, была особенно удручена всеми теми разоблачениями, которые последовали за самоубийством Франка Леруа. Луиза и Марион Леруа были давними добрыми подругами, и, оправившись после потрясения, Луиза изо всех сил старалась помочь Марион, поддержать ее в столь тяжком испытании, в то время как все остальные знакомые и друзья постепенно прервали с ней всякие отношения. Антуану до сих пор не верилось, что Натана Фарга держали взаперти в подполе сарая, который был виден из окна его комнаты и который теперь заколотили полицейские, – Натана и всех остальных; что Франк Леруа был способен на такое, о чем никто и не догадывался. Ад в паре десятков метров – это же совсем рядом. К счастью, последнее время хоть газетчиков поубавилось – только, пожалуй, самые дотошные нет-нет да и выныривали откуда ни возьмись со своими фотоаппаратами, стараясь добыть пару-тройку душещипательных кадров, прежде чем убраться восвояси. То, что пришлось пережить Натану и остальным жертвам, невольно врезалось ему в голову – и напоминало о себе со все возрастающей силой в виде кошмаров, когда он оставался один или ложился спать. Хотя с Натаном он общался всего лишь раза два или три – в лицее, Антуан, однако же, пришел к нему на могилу через несколько дней после похорон. Следователи все еще недоумевали, почему удалось обнаружить только его тело в чистом поле, в нескольких километрах за городом. Это так и осталось тайной наряду с тем, что могло статься с другими жертвами и что случилось с Бенжамином Леруа той злополучной ночью… Антуан шел по бульвару Эрнеста Ренана и, пройдя еще сотню метров, повернул направо – на обсаженную деревьями улочку, что вела прямиком к стадиону, куда он частенько приходил после уроков со своими школьными товарищами покурить и поиграть в футбол.

Кругом не было ни души, не считая белого грузовичка, проехавшего мимо и свернувшего на первую улицу слева. Антуан вдохнул приятный запах дыма витавшего над каминными дымоходами и сочившегося сквоз листву деревьев, и, пройдя чуть дальше, уселся, посвистывая, на деревянную скамеечку возле крытой автобусной остановки. Убедившись, что рядом никого нет, он разок- другой затянулся косячком, поглядывая на густо темнеющее небо, прислушиваясь к щебетанию незримых птиц и наслаждаясь умиротворяющей предночной обстановкой.

Он поудобнее устроился на скамейке и подумал о Люсиль, своей подружке. Они были вместе только три недели – и с каждым днем эта девушка нравилась ему все больше. Ему не терпелось снова прикоснуться своим обнаженным телом к ее обнаженному телу. Вдалеке послышался крик. Антуан заметил фигуру, бежавшую по полю, которое простиралось за деревьями, и вдруг исчезнувшую за каменным домиком. Антуан не собирался засиживаться. Его матери, которая, наверное, уже вернулась от своей подруги Сони, не нравилось, когда он подолгу шатался один по улицам, и ему не хотелось волновать ее без толку. Он добил косячок и уже собрался уходить и тут снова увидел, как мимо проехал белый грузовичок, который остановился в десятке метров от него.

 Антуан предусмотрительно выбросил чинарик в траву. Из грузовичка вышел плотный мужчина в комбинезоне механика. Он огляделся по сторонам и, вскинув руку, направился к Антуану, как будто хотел его о чем-то спросить. Отчетливо разглядев его лицо, Антуан напрягся, а мужчина, удивленный его поведением, прикинулся, будто ищет что-то в кармане куртки. Антуан вскочил со скамейки и рванул в противоположную сторону, думая, что сердце того и гляди выскочит у него из груди.

Остановился он лишь метров через пятьдесят у стены, разрисованной граффити, и только тогда осмелился обернуться. Мужчина в комбинезоне неподвижно стоял все там же, посреди дороги, и смотрел ему вслед, потом он сплюнул на землю и вернулся к грузовичку. Антуан, чувствуя, как холодный пот струится у него по вискам, выждал, когда тот скрылся за поворотом, и, держа ухо востро, двинулся прочь. По натуре своей он был реалистом, и ему понадобилось какое-то время, чтобы осознать то, что произошло: его будто током ударило, когда он разглядел эту жирную рожу, одну из тех – и в этом у него не было никаких  сомнений – которая привиделась ему во сне пару недель назад и которая с тех пор преследовала его неотступно; а снилось ему, как Бенжамин Леруа предостерегал его от злодеев, похитивших его и рыскавших ночами по тихим улочкам города. Он предчувствовал то, чего ему удалось избежать, хотя объяснить себе ничего не мог.

Не желая больше болтаться в одиночестве на этой пустынной улице, он ускорил шаг и направился прямиком домой, а когда уже был почти у дома, увидел мать – она как раз вышла из машины, хлопнув дверцей, с пакетами, полными покупок. Со слезами на глазах он  бросился к ней, плюнув на то, что от него, должно быть, все еще попахивало «травкой», и обнял ее, как когда-то давным-давно, еще в детстве. Луиза, удивившись его поведению, опустила пакеты на траву. Не говоря ни слова, она крепко прижала его к себе и нежно поцеловала в щеку, развеяв все его страхи.

Скотт

Он объял руками облачко, одиноко висевшее в синем небе и походившее на череп.

И, сжав ладони, слегка хрустнул костяшками пальцев. Сидя на стуле с босыми ногами на подоконнике, Скотт Лэмб выпрямился, и стул под ним скрипнул. С улицы доносился бойкий смех Розы, хозяйки парикмахерской в подвальном помещении дома дородного чернокожего травести, который накануне отмечал свое пятидесятилетие в принадлежавшей ему студии на Даймонд-стрит, где всю ночь напролет гуляла добрая половина Кастро[50] .

Было только девять часов утра. Элиза все еще спала, закутавшись в простыни. Скотт потянулся и пошел собирать одежду, валявшуюся кучей на паласе. Он тихонько оделся и взял рюкзачок. Постучал в дверь комнаты своего приятеля Джоуи и, не дождавшись ответа, приоткрыл ее. В комнате царил полумрак, Джоуи еще спал в обнимку со здоровяком брюнетом, который присоединился к ним под конец вечеринки. Скотт тихонько прикрыл дверь и направился в гостиную, пропахшую табачным перегаром и виски.

Он открыл окно, чтобы проветрить комнату, снял с вешалки куртку и вышел из квартиры. Он прошел мимо витрины парикмахерской и помахал Розе, разговаривавшей там, внутри, с мускулистым молодым человеком, которого, как ему помнилось, он видел у нее накануне. Заметив его, она послала ему воздушный поцелуй, сверкнув кучей браслетов в свете ламп. Стояло сущее пекло: был уже конец августа. Скотт нацепил на голову наушники и двинулся по Ной-стрит к ближайшей станции метро. Войдя в поезд, он сел на скамейку рядом с женщиной в английском костюме, игравшей на смартфоне в «Кэнди Краш»[51] , и прислонился затылком к окну, погрузившись в прослушивание последнего альбома «Интерпола»[52] .

Минут через десять он сошел на станции «Монтгомери» и пересел в первый же автобус, отправлявшийся в Телеграф-Хилл. Дуэйн уже ушел на работу. В квартире у него стоял аромат недавно сваренного кофе. Скотт включил Макбук[53] , лежавший на журнальном столике, достал из куртки пачку сигарет и, поднеся ее ко рту, заметил на ней номер телефона – его записала черной ручкой девица, чье имя он даже не знал. При одном лишь воспоминании о ней его пробила дрожь: с той минуты, как она появилась у Розы – под конец вечеринки, он только о ней и думал. Скотт подошел к ней, когда она стояла на балконе и потягивала вино из бокала. Во время их короткой беседы она упомянула кучу концертов, которые должны были состояться послезавтра в парке Золотые Ворота.

Скотт, восприняв это как приглашение, предложил ей сходить туда вместе, но вместо ответа она черкнула ему номер своего телефона, а потом ушла с каким-то лысым, с которым пришла к Розе и который тотчас же пробудил у Скотта чувство ревности. Но если бы между нею и тем лысым было что-то серьезное, она нипочем не оставила бы ему телефонный номер. Если только это и впрямь ее номер. Скотт взял из холодильника два больших пончика и съел их, просматривая рекламные ролики фильмов на Ютубе. Он жил у Дуэйна уже целый месяц – с того самого вечера, как они вдвоем, едва подойдя к гостинице на Грант-стрит, увидели у входа машину «Скорой помощи» и санитаров с носилками, на которых лежало безжизненное тело его матери. Ее тут же подключили к  аппарату искусственного дыхания и повезли в Мемориальную больницу Сан-Франциско с множественными внутренними кровоизлияниями. Но живую, все-таки живую, несмотря на падение с четвертого этажа, как объяснил ей санитар «Скорой помощи».

Дуэйн со Скоттом сидели в зале ожидания больницы, и Скотт, видя, что Дуэйн ничего не понимает, все ему рассказал: кем был Уолтер; что он сделал с матерью; об убийстве приемных родителей; о его похищении и заточении в доме на Хейс-стрит; о том, как Мэри Бет вернулась в Сан- Франциско с единственной целью – вытащить сына из этого переплета. Дуэйну понадобилось несколько минут, чтобы все это осмыслить. Они пару часов прождали в той большой комнате, насквозь пропахшей лимонным дезинфектантом, пока к ним наконец не вышел врач, который оперировал Мэри Бет, и не сказал, что состояние ее стабилизировалось, хотя оно остается все еще тяжелым. Проведать ее им не разрешили, несмотря на их настоятельные просьбы, и тогда Дуэйн предложил Скотту пойти к нему домой и немного отдохнуть. Скотт не сомкнул глаз весь остаток ночи. На другой день – в полдень они снова были в больнице, где им сообщили, что вследствие обнаружения у нее травмы черепа и признаков серьезной легочной инфекции Мэри Бет пришлось ввести в искусственную кому. С тех пор Скотт навещал Мэри Бет несколько раз в неделю, лишь бы побыть рядом с нею: он все никак не мог отделаться от мысли, что если бы не отпустил тогда мать одну в гостиницу, то смог бы ее как-то защитить. Ведь она рисковала своей жизнью ради его спасения. Врачи уверяли, что теперь это всего лишь вопрос времени.

 Скотт верил и знал, что рано или поздно ее вылечат и она проснется. Она не могла вернуться к жизни, чтобы исчезнуть таким образом. С самого первого дня он повторял проводившим дознание следователям все, что перед тем рассказал Дуэйну. В соответствии с его свидетельскими показаниями и заключением врачей по поводу сексуального насилия, которому она подвергалась неоднократно, и травм, полученных ею вследствие падения из окна, никаких обвинений в смерти Уолтера Мэри Бет предъявлено не было. Скотт оставил им координаты Дуэйна на случай, если может им снова понадобиться, и вернулся к нему домой немного передохнуть. В тот же вечер на мобильный телефон Мэри Бет, который Скотт забрал из гостиницы вместе с другими вещами матери, позвонил какой-то Луис Кок. Разговор их был долгим, и напоследок Скотт обещал регулярно сообщать ему о состоянии здоровья матери. На другой день он позвонил дяде Стивену в Айдахо.

Стивен приходился старшим братом Марте, и шериф Туин-Фолс, с которым связались из полиции Сан-Франциско, тут же рассказал ему обо всем, что случилось за последние дни. Он здорово разволновался, когда услышал голос Скотта, и сказал, что готов оплатить ему билет на самолет, лишь бы он приехал жить в Бойсе, но Скотт, которому вот-вот должно было исполниться восемнадцать, ответил, что останется в Сан-Франциско, пока его матери не станет лучше.

Потом трубку взял Дуэйн – он обещал ему приглядывать за Скоттом столько времени, сколько будет нужно. В конце концов, понимая, что тут уж и правда ничего не поделаешь, Стивен с Патти попросили племянника только об одном – чтобы он поддерживал с ними связь и хотя бы время от времени навещал на каникулах. Какое-то время Скотт не решался перебрать вещи Мэри Бет, которые он сложил на нижней полке у себя в шкафу, но, в конце концов, его любопытство взяло верх. В чемодане матери лежала в основном одежда, кроме того – несессер, ноутбук с разряженной батареей и роман Донны Тартт «Щегол», а еще – пачка черно-белых фотографий его, Скотта, Уолтера и дома на Хейс-стрит, которые он порвал и сжег в камине, в гостиной.

Открыл он и ее сумочку – там лежали бумажник, ключи от дома в Лафейетте, пачка жевательной резинки, записная книжка с кучей телефонов и флакончик духов, таких же, какими пользовалась мать одной его подружки в Туин-Фолс.  Как-то вечером, когда Дуэйн отправился на свидание с девицей, с которой познакомился у общих знакомых, Скотт позвонил Луису и попросил его рассказать что-нибудь о матери: как ей жилось в Лафейетте, какие у нее привычки, чем ей нравилось заниматься в свободное от работы время, – обо всем, что могло бы заполнить ее столь внезапное отсутствие, с которым он никак не мог свыкнуться. Они проговорили целый час, и, когда уже попрощались, Скотт еще долго смотрел на звездное небо, перебирая в голове все, что услышал об этой женщине, спавшей сейчас в нескольких километрах отсюда, – той самой, к которой мало-помалу возвращалась жизнь и которая должна была скоро проснуться.

О своей матери, любившей английские романы XIX века, своей матери, чьим любимым фильмом было «Великолепие в траве» Элии Казана[54] , своей матери, которая все свободное время возилась с цветами, высаживая их в дальнем конце сада, своей матери, мечтавшей однажды прогуляться по улицам Парижа, своей матери, которая пекла лучшие в Индиане пироги с черникой, своей матери, которую все любили, своей матери, которая была настолько сильна, что просто не могла позволить болезни себя одолеть… Поев, он плюхнулся на кровать и устало посмотрел на коробки, лежавшие стопкой у дальней стены, – в них хранились кое-какие его вещи, которые он еще не успел разобрать. Неделей раньше Дуэйн, воспользовавшись парой-тройкой дней отгулов, свозил его в Айдахо. Первым делом они заглянули к Стивену с Патти – и отобедали у них в такой умиротворенной обстановке, какую Скотт сперва даже не мог себе представить. На другой день Скотт отправился с дядей на кладбище, где похоронили Пола и Марту, а потом они проведали их бывший дом в Туин-Фолс, где после той трагической ночи ничего не изменилось, только теперь дом стоял холодный и безмолвный, и, едва Скотт переступил его порог, у него появилось странное ощущение, что он вернулся в далекое-далекое прошлое и что отныне ему здесь совсем не место.

Оказавшись в своей бывшей комнате, Скотт принялся искать фотокарточку, на которой мать держала его на руках, – когда-то давно он поставил ее себе на полку, – но полицейские, должно быть, изъяли ее и приобщили к следственному делу. Он хорошо помнил тот день, когда Марта отдала ему эту фотографию, – ему тогда было лет десять или одиннадцать, и он уже начал спрашивать, кто его биологическая мать; точно такую же фотографию Мэри Бет хранила у себя, и, как рассказывал Дуэйн, она была у нее еще тогда, когда он и его мать сидели на той самой террасе и потягивали пиво, любуясь окружающей красотой и наслаждаясь погожим днем, который он с тех пор вспоминал постоянно. Если бы только Скотт знал, что им будет отпущено так мало времени, он никогда не отпустил бы ее от себя – и крепко обнял бы впервые в жизни, чтобы сохранить о ней хотя бы воспоминание… Дуэйн заехал за ними вечером на грузовичке, чтобы забрать большую часть его вещей и перевезти все в Сан-Франциско. Загрузив коробки в грузовичок, Скотт забрал с собой и фотографию в рамке, на которой он был изображен вместе с Мартой, – ее сделал Пол, когда они втроем ездили в Большой каньон[55] .

 Перед отъездом дядя сказал, что свяжется с ним в ближайшие дни, чтобы договориться о продаже дома, если он все-таки решит от него избавиться. Скотт, точно зная, что, конечно же, никогда не будет жить в Айдахо, сразу понял, что это единственный возможный выход, а деньги за дом можно будет отложить и подождать, когда проснется мать, чтобы потом она могла оплатить свое лечение и пребывание в больнице. Было около половины одиннадцатого утра. Алиса предупредила в последней эсэмэске, что зайдет за ним ближе к полудню. Скотт подумал – может, лучше позвонить ей и отменить встречу, но, с другой стороны, он понимал – встретиться нужно хотя бы для того, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда.  Он взял номер «Сан-Франциско кроникл»[56] за прошлую неделю, который оставил на письменном столе, открыл его на шестой странице и снова пробежал глазами статью, подписанную неким Доном Чапманом, хотя он помнил ее почти наизусть:


НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ КЕНДРИКА


 Тело Уолтера Кендрика, теневого предпринимателя, погибшего в результате падения с четвертого этажа гостиницы на Норт-Бич 12 июля этого года, судя по всему, таинственным образом пропало с городского кладбища в южной части Дэли-Сити, где было предано земле. Уолтер Кендрик, пятидесяти двух лет, хорошо известный делец из Тендерлойна, держал в своих руках управление несколькими важными сетями, занимавшимися организацией проституции и торговлей наркотиками и считавшимися самыми крупными со времен семейства Ланца; именно он, по признанию следователей, повинен по меньшей мере в трех десятках убийств, совершенных за последние двадцать лет… Дело уже приняло неожиданный оборот, когда через несколько дней после смерти Кендрика по отпечаткам его пальцев выяснилось, что в действительности он не кто иной, как Дэрил Грир, главный подозреваемый по делу о пожаре, вследствие которого в начале лета 1979 года полностью сгорел дом и погибли оба его родителя – Джордж и Лоретта Грир; он же подозревался в изнасиловании и убийстве Аниты Уоррен, заведующей школьной библиотекой в Эмпории, – вместе со своим соучастником по имени Сэми Уинслоу, задержанным спустя несколько месяцев за вооруженный налет и ныне отбывающим наказание в Ливенуортской федеральной тюрьме. В дальнейшем Дэрил Грир, на поиски которого сразу же были брошены все полицейские силы Канзаса, кроме того, подозревался в убийстве Грасиеллы Риос, санитарки, чей труп был обнаружен в номере мотеля в пригороде Колорадо- Спрингс, а также в убийстве Трейси Донохью, пятнадцатилетней девочки- подростка, изнасилованной и зарезанной спустя две недели у нее дома, в то время как ее родители находились на благотворительном празднике в Боулдере. Задержать подозреваемого, который точно в воду канул, так и не удалось, несмотря на усиленные поиски в нескольких штатах Среднего Запада…

Скотт не стал дочитывать статью до конца и бросил ее на пол: за последние недели он прочитал десятки статей про Уолтера, в которых довольно путано говорилось о его приезде в Сан-Франциско; недолгой карьере угонщика автомобилей; о похищениях деловых людей из Финансового центра, которые он организовал вместе с тремя или четырьмя бывшими рецидивистами; о первых его шагах в преступной среде в качестве подручного Саймона Барнетта, торговца кокаином, умершего в 1987 году при пожаре в собственном доме в Даймонд-Хейтс[57] ; об особой изворотливости, склонности к вымогательству и запугиванию, позволившим ему спустя десять лет занять место во главе теневой империи, которая с тех пор постоянно крепла и все подразделения которой следователям пока еще не удалось выявить…

Некоторые психологи, опрошенные по поводу личности Уолтера Кендрика, описывали его как законченного социопата, одержимого стремлением подчинять и властвовать, лишенного всякого чувства жалости и воспринимавшего людей как неодушевленные предметы или пешки, которыми он пользовался для достижения своих целей и удовлетворения своих низменных прихотей. И это чудовище было его отцом… и гнилая кровь этого чудовища текла в его жилах. Федеральные власти без лишних проволочек устроили обыски во всех принадлежавших ему заведениях: ночных барах, дискотеках, магазинах и спортивных залах, разбросанных почти по всему району и служивших в основном для отмывания грязных денег, заработанных на торговле наркотиками и живым товаром. Почти всех его подручных задержали и посадили за решетку, а кроме того, было возобновлено расследование по делам об исчезновении многих людей, к чему Уолтер Кендрик был причастен так или иначе…

Общественность не могла не прийти в ужас от рассказов, появлявшихся по мере того, как развязывались языки, – в частности, о хладнокровных злодеяниях, в которых были повинны Уолтер и его приспешники; обо всех девушках, большей частью несовершеннолетних, которых они вышвырнули на улицы Тендерлойна, отобрав у них документы и подсадив на крэк; о громадных складах в промзоне Окленда, где они хранили товар и избавлялись от тел, доставлявших им слишком много хлопот; и особенно о жутком месте, обнаруженном в его доме, – клетушках, где нашли трех изувеченных и посаженных на цепь молодых женщин, которые, судя по их физическому состоянию, содержались там не один месяц; о частной тюрьме, пропахшей сыростью и смертью, где, по мнению следователей, последние годы содержалось немало других жертв, чьи имена и личности, судя по всему, вряд ли когда будут установлены…

 Судьба Мэри Бет, хоть и в меньшей степени, также интересовала средства массовой информации, желавшие узнать, кто была та тридцатисемилетняя женщина, которую нашли живой рядом с трупом Кендрика и которая с тех пор все еще пребывала в глубокой коме. День за днем к ее изголовью тянулись многочисленные посетители – главным образом жертвы Уолтера, а также их матери и дочери, и все они несли ей цветы, молились за нее, подолгу разговаривали с нею, держа ее за руку: ибо их всех объединяла одна боль и они все испытывали к ней одинаковое чувство сострадания. Во время одного из своих посещений Скотт столкнулся с маленькой метиской лет сорока, с изможденным лицом, которая, выйдя из палаты его матери и взглянув на него, сказала, что «он похож на нее как две капли воды». Не проронив больше ни слова, она нацепила на нос солнцезащитные очки и направилась по коридору к выходу.

Скотту даже не пришло в голову ее остановить, и потом он не раз задумывался – быть может, ей хотелось поговорить о Мэри Бет или Уолтере?.. Чтобы дать выход своей энергии, Скотт пошел в примыкавшую к его спальне комнатенку, где Дуэйн на днях установил несколько спортивных тренажеров. Он сел за гребной тренажер, стоявший у приоткрытого окна, и начал «качаться», стараясь ни о чем не думать и сосредоточиться только на движениях рук и ног. Вернуться к занятию спортом его побудил Дуэйн – последнее время они взяли в привычку бегать вдвоем по пролегавшим вдоль залива набережным, когда Дуэйн возвращался с работы. Благодаря физическим нагрузкам Скотт, по крайней мере, избавлялся от тревожных мыслей, которые нет-нет да и одолевали его, – таким способом он научился их подавлять. У него в кармане завибрировал телефон. Звонила Алиса – она сказала, что находится у его дома. Скотт натянул ботинки и куртку, стараясь не думать о том, что намеревался сделать. Алиса стояла на другой стороне улицы в белом платьице и джинсовой куртке, прислонившись к старенькому «Бьюику» и прижимая к уху телефон. Направляясь к ней, Скотт приветствовал ее взмахом руки – она слегка улыбнулась ему в ответ, не отрывая телефон от уха. Она выглядела куда симпатичнее, чем тогда, когда он видел ее последний раз: волосы обрели естественный цвет – ближе к темно-русому и свободно ниспадали ей на плечи, благодаря чему она очень походила на девчонку, только- только прибывшую со Среднего Запада. Он сел на переднее сиденье машины, насквозь пропахшей химическим запахом ванили.

Мимо, стуча мячом по тротуару, прошмыгнул мальчонка в красной футболке – он свернул к лестницам, спускавшимся на Гринвич-стрит. Через несколько мгновений Алиса отключила телефон, села за руль и расцеловала Скотта в обе щеки. – Это Бетти, моя соседка по квартире. Хотела узнать, когда я вернусь, чтобы успеть приготовить индийский обед к вечеру, – что ни говори, а с соседкой мне крупно повезло – Похоже на то, – рассмеявшись, сказал Скотт. – Ты не передумал насчет поездки? – Нисколько, – на голубом глазу ответил он, пристегиваясь ремнем безопасности. Алиса бросила сумочку на заднее сиденье, тронулась с места и в конце тупика, где стоял дом Дуэйна, развернулась, чтобы вслед за тем объехать Парк Пионеров и выехать на Ломбард- стрит. Скотт включил радиоприемник и поймал станцию, передававшую «Меж прутьев решетки» Эллиотта Смита[58] . Когда они проезжали мимо Пресидио[59] , Скотт разглядел вдалеке очертания Золотых Ворот. С тех пор как он обосновался в Сан-Франциско, ему предстояло проехать по нему впервые. – Как твоя мать? – осведомилась она, прибавив газу и выскочив на скоростную магистраль.

– Все так же, врачи думают – поправится, но пока ничего ободряющего.

– Я заходила к ней на прошлой неделе… это трудно объяснить, но мне, правда, показалось, что она меня узнала, – точно говорю, она скоро пойдет на поправку, и ты тоже должен верить…

– Что я и делаю, – сказал он, глядя, как справа от него усердствуют строители, возводящие небоскреб, который походил на огромный пароход, готовый отвалиться от причала. Они притормозили у пункта уплаты дорожной пошлины и вслед за тем выехали на мост, собираясь перебраться на другой берег. Скотт любовался двумя громадными стальными опорами, возвышавшимися более чем на шестьдесят метров над уровнем моря и напомнившими ему кадры из многочисленных фильмов; потом он перевел взгляд на людей, идущих по пешеходной дорожке, а глянув через перила, увидел залив, сливавшийся с Тихим океаном, – от такого зрелища, разворачивающегося на фоне солнца, которое уже стояло высоко в небе и обдавало пламенем водную гладь, у него захватило дух. Минут через десять Алиса остановилась на небольшой автозаправке в северной части Сосалито[60] .

Скотт вышел из машины одновременно с ней и стал потягиваться, пока она заливала в бак бензин. Вслед за тем Алиса направилась расплатиться в кассу, а Скотт, прислонясь к капоту, наблюдал за двумя мужчинами лет сорока, стоявшими у витрины автозаправочной, – они с презрением глядели на нее, будто улавливая запах «живого товара», прорывавшийся сквозь ее образ обыкновенной девушки, в который последнее время она старалась вжиться изо всех сил. Скотт хлопнул дверцей, борясь с желанием надавать им обоим по морде, снова включил приемник и, настроившись на «Грешника» Нины Симон[61] , стал глядеть, как Алиса разговаривает в магазинчике с одной из продавщиц. Она больше не походила на ту несчастную девчушку, какой он знал ее прежде, и, глядя на нее, он невольно задумывался – может, и он сам изменился точно так же. Выйдя из больницы, Алиса сразу же уехала к своим родителям в Солт-Лейк-Сити, а спустя какое-то время, узнав из газет о том, что сталось с Уолтером, она, в конце концов, вернулась в Сан-Франциско в надежде все начать с нуля – и быстро нашла себе работу официантки в одном из ресторанов на Юнион-скуэр.

Она принадлежала к числу тех, кто еще легко отделался. Другим девицам не повезло – они все так же обретались на улицах Тендерлойна; не успели многие из них сорвать с себя ошейники, на которые их посадили насильно, как несчастных подобрали другие хищники и живо вернули на прежнее место, так что они даже не смогли оказать ни малейшего сопротивления. Скотт с Алисой никогда не вспоминали о том, что им обоим довелось пережить в доме на Хейс-стрит. И так было лучше: ведь теперь им предстояло идти только вперед, а все ужасное, что было с ними в прошлом, надлежало оставить позади. Но к этому прошлому он все-таки возвращался. Скотт нарисовал кружок на покрытом тонким слоем пыли стекле.

– Слушай, я тут купила нам кое-каких сладостей, – сказала Алиса, поставив себе на колени зеленый полиэтиленовый пакет. – Не знаю, что со мной происходит последнее время, только если б я слушала внутренний голос, то питалась бы только этим, а ведь я и так набрала лишних пять кило за месяц, но самое худшее то, что мне плевать… Зато ты у нас все такой же худенький, так что налетай, не стесняйся. Скотт достал себе «Сникерс» – и Алиса тронулась дальше. Через несколько километров она свернула с федеральной автострады на Прибрежное шоссе, пролегавшее вдоль всей южной оконечности Национального парка Мюр-Вудс[62] , и направилась прямиком к побережью. – Надеюсь, не заблудимся, – проговорила она, обгоняя маленький красно-белый «Астон Мартин» перед самым поворотом.

– Я была здесь только раз, да и за рулем сидел другой человек. Признаться, если б не ты, я сюда никогда не поехала бы снова. Скотт, сжимая в руке едва надкушенный «Сникерс», чувствовал, как по мере приближения к месту у него все сильнее сжимается желудок. Он следил взглядом за парящими в небе чайками – впереди уже проглядывал океан. Через двадцать минут после того, как они выехали на северный берег залива Болинас, Алиса свернула на дорогу слева и остановилась перед большими воротами из кованого железа. Она набрала код на встроенной в стену панели, и они въехали на территорию обширного владения, большей частью засаженную лесом и простиравшуюся до самого моря. Аллея вела к большому строению из серого кирпича в стиле английского замка – все его окна были закрыты ставнями, и это говорило о том, что в настоящее время там никто не живет. Проехав вслед за тем по гравийным дорожкам, Алиса остановилась у большого гранитного фонтана. Дальше Скотт пошел по длинной тропинке, петлявшей между высокими хвойными деревьями, образующими небольшой сосняк, и чуть поодаль, метрах в двадцати, разглядел покрытую крапчатыми тенями полянку, а на ней – неподвижную мрачную фигуру. Не сводя с нее глаз, он подошел ближе и, почувствовав разносимый ветром запах разложения, был вынужден прикрыть нос рукой, чтобы не извергнуть все, что недавно съел.

– Пойду к машине, – бросила Алиса, положив руку ему на плечо.

– А ты не спеши, хорошо? Ничего ей не ответив, он двинулся дальше, с хрустом давя валявшиеся на земле ветки. Труп Уолтера Кендрика, совершенно голый, был привязан за руки к громадной секвойе и стоял на коленях в позе покорности. Его руки и ноги местами обгрызли дикие звери, на животе и бедрах виднелись множественные следы от ударов ножом, в открытых ранах по всему телу копошились насекомые. Преодолевая отвращение, Скотт заставил себя взглянуть на то, что осталось от его свесившегося на грудь лица: рот приоткрыт, из-под объеденных губ торчат перебитые зубы, щеки искромсаны резаком, а на месте стального цвета глаз зияют глазницы, кишащие всякой мелкой живностью. У Скотта над головой захлопали крылья. Он вскинул голову и увидел, как на ветку села ворона. А потом заметил, что их кругом целое скопище и все таращатся на него, посверкивая на солнце перьями, отливавшими черным глянцем, и ждут не дождутся, когда он наконец уберется прочь, чтобы вернуться к своему привычному занятию. От Алисы Скотт узнал, что это владение принадлежало Джоан Фуллер, матери Николы Фуллер, пятнадцатилетней девчонки, сбежавшей из родительского дома в начале года и  оказавшейся в числе трех узниц дома на Хейс-стрит. Никола, несмотря на старания врачей, не пережила истязаний – ее похоронили на Национальном кладбище Сан-Франциско. Джоан, получив все интересовавшие ее сведения в ПУСФ[63] , сперва отправилась в дом на Хейс-стрит, который за несколько дней после смерти Уолтера полностью опустошили и разграбили, – в тот самый дом, где последние полгода насиловали и мучили ее единственную дочь.

Опьяненная яростью, она, сознавая, что этот изверг уже никогда не будет осужден за свои злодеяния, решила заплатить двум добровольцам, чтобы те выкопали его тело из могилы и перевезли сюда, в это самое владение, доставшееся ей по наследству после смерти отца: ибо только так можно было лишить его достойного места погребения – единственного, что она еще могла у него отнять. Вслед за тем Джоан Фуллер сообщила этот адрес всем жертвам Уолтера, которых смогла разыскать, чтобы и они имели возможность приехать и полюбоваться на его жалкие останки вдали от посторонних взглядов. Иногда поодиночке, иногда группами, они приезжали сюда днем и ночью, чтобы выплеснуть всю ненависть на труп и предать его останки глумлению так же, как он глумился над телами их близких. Кто-то уезжал отсюда с некоторым облегчением. Другие – с ощущением, возможно призрачным, что со временем их душевные раны исцелятся. Скотт после долгих раздумий тоже решил приехать и посмотреть, что осталось от человека, который еще недавно так кичился своей империей и так упивался своей властью над другими людьми.

И вот теперь этот подонок, голый и всеми презираемый, отдан на растерзание стервятникам. Стоя перед синюшным трупом, разлагающимся на открытом воздухе, Скотт вспомнил все, на что обрек его Уолтер, к чему он его склонял и что говорил во время заточения. Что он с самого начала разглядел в нем пламя, которое должно было разгораться все сильнее, – пламя, которое сам он почувствовал в себе, когда прозябал на ферме родителей тридцать пять лет назад; что кровь не обманывает; что скоро Скотт сам будет благодарить его за то, что он вырвал его из той мрачной жизни, протянув ему руку тогда, в Айдахо; что рядом с ним Скотт поймет, где ему место и какова его настоящая роль в этой жизни; что он сам осознал это, когда в его возрасте смотрел однажды ночью, как прошлое, все без остатка, исчезает в клубах дыма, вздымающихся в черное небо Канзаса. Как только его тело исцелилось, Скотт попытался навсегда забыть те слова, которые постоянно питали его кошмары. Только теперь, на этой поляне, провонявшей разлагающимся телом, он понял, что просто стоять и смотреть на него – мало. Ему было необходимо избавиться от переполнявшей его ярости – выплеснуть ее наружу так или иначе. В ветвях дерева закаркала ворона, выказывая тем самым нетерпение. Скотт поднял валявшийся у его ног железный прут и что есть силы ударил им Уолтера в живот, разметая в разные стороны ошметки гнилой плоти, на которые мигом слетались жужжащие кругом мухи. Он ударил его снова, потом еще раз – и бил так без передыху, чувствуя, как железо врезается в плоть со звуком, напоминающим хлюпанье перезревшего плода, который разбивается при падении; он бил его в отместку за мать, Марту, Пола и всех тех женщин, которые истошно кричали – и ему это было слышно – в самой глубокой его темнице и которым уже никогда не было суждено ступать ногами по этой земле. Со слезами на глазах и с яростью, от которой вскипала кровь, он прокричал отцу то, что ни разу не мог высказать ему во время своего заточения, – что он никогда не был похож на него и никогда-никогда не будет таким… 

 Скотт выбросил прут и, задыхаясь от огня, раздиравшего легкие, увидел, что его руки заляпаны мелкими ошметками гнили. А к большому пальцу прилипла извивающаяся белая личинка… Он вытер руки об траву. Вдалеке шумели бьющиеся о берег волны. Он прошел вперед – увидел там, внизу, океан, и ему вдруг захотелось побежать, броситься в бурные воды и без всякой борьбы отдаться на волю течения…

Понимая, однако, что пора уезжать, он повернул назад и пошел по дорожке, что вела к машине, больше ни разу не взглянув на труп своего отца. За весь обратный путь Алиса и он не обмолвились ни словом, а в Сан-Франциско они приехали, когда город заволокло густым туманом. – Все будет хорошо? – спросила она, резко остановившись у дома Дуэйна.

– Да-да, не волнуйся за меня – просто мне нужно собраться с мыслями…

– Ну, тогда справляйся сам, ладно? А я на днях тебе позвоню – у нас намечается вечеринка по случаю новоселья, так что приглашаю от всего сердца.

– С удовольствием приду, можешь не сомневаться, – сказал Скотт, наклонился к ней и расцеловал в обе щеки. Зайдя в квартиру Дуэйна, Скотт направился прямиком в ванную, разделся донага и стал дотошно разглядывать свое тело – вдруг к нему пристали частицы гниющей плоти, от смрада которой он все никак не мог избавиться.

Он открыл кран и принялся отмывать руки, лицо и шею, изведя на это тонну мыла. Войдя потом к себе в комнату, он бросил одежду в мусорную корзину, включил «вертушку» и поставил «Низину»[64] Дэвида Боуи. Вслед за тем он достал из ящика комода припрятанный косячок и растянулся на кровати, стараясь изо всех сил сосредоточиться только на синтетической музыке[65] , вливавшейся ему в уши, и с нетерпением ожидая, когда начнет действовать «травка». Он все сделал. Между тем на самом деле ничего не изменилось. А чего он ждал, в конце концов? Что все разом исчезнет как по мановению волшебной палочки? По ходу мыслей Скотт вспомнил, что забыл ответить Джоуи, и отправил ему эсэмэску, написав, что валяется в отключке на койке и позвонит ему позже – вечером.

 Джоуи и Элизу он знал всего лишь пару недель. Он познакомился с ними на новоселье в квартире-студии, располагавшейся где-то в Миссии[66] , где изначально у него была намечена встреча со студенткой-медичкой, с которой он время от времени переписывался по Интернету. Первым к нему подошел Джоуи, а чуть погодя к ним присоединилась Элиза, и они втроем проболтали целый час на террасе, а потом вместе ушли продолжать вечеринку в квартире на Ной-стрит, которую Джоуи с Элизой делили с начала лета. Хотя с тех пор Скотт изредка спал с Элизой, куда более крепкие узы связывали его с Джоуи. Он учился вместе с Элизой в Художественном институте Сан-Франциско, и на каникулах, перед новым учебным годом, работал над проектом научно-фантастического мультфильма, который задумал еще несколько лет назад. Тот факт, что он был геем и этого не скрывал, ничуть не смущал Скотта, несмотря на некоторую напряженность в их отношениях поначалу и потом, когда в его взгляде и жестах он угадывал умилительно-трогательные, хотя и мимолетные, знаки внимания к себе.

Джоуи, чьи белокурые кудряшки и зажигательная улыбка ввергали в трепет многие сердца в ночных клубах Кастро, сразу же свел его с небольшой группой своих  друзей, главным образом студентов, изучавших изобразительное искусство, кино и философию, – людей во всех отношениях замечательных и общительных и так не похожих на прежних его знакомых по Туин-Фолс. Впрочем, Скотт продолжал общаться с некоторыми бывшими друзьями в социальных сетях, невзирая на то, что, хотелось ему или нет, после того как его насильно вывезли из Айдахо, между ними что-то сломалось; та, прежняя жизнь в сравнении с нынешней, в Сан-Франциско, теперь казалась ему чем-то очень далеким и не достойным ни малейшего сожаления. Конечно, ему по-прежнему ужасно не хватало Марты, да и некоторым образом Пола, а в остальном все в его жизни мало-помалу налаживалось – прошлое невольно затягивалось в его памяти серой пеленой забвения. Из новых знакомых Скотта никто не знал историю его жизни, за исключением Джоуи, которому однажды вечером за бутылкой рома у себя в комнате он все рассказал как на духу.

Вот только он не знал, сможет ли когда-нибудь поведать ему или кому еще о том, что сделал этим утром. Он надеялся, что больше никогда в жизни не даст волю жестокости, какая охватила его на той полянке. Действие «травки» и усталость давали себя знать все ощутимее. Скотт положил косячок в пепельницу у изножья кровати и зарылся головой в подушку, чувствуя, как задувающий в открытое окно свежий ветерок ласкает кожу. Часа через два с лишним Скотта разбудил телефон, завибрировавший рядом с бедром. Ворча себе под нос, Скотт с полузакрытыми глазами включил его. Довольно резкий женский голос в трубке спросил Скотта Лэмба. Скотт ответил, что он слушает, тогда женщина в трубке, представившись медсестрой Мемориальной больницы Сан-Франциско, сообщила, что его мать, Мэри Бет Дойл, около полудня вышла из комы. Скотт так и застыл на месте с телефонной трубкой в руке. Вышла из комы. Проснулась.

 Он вскочил с кровати с радостным криком, от приятной неожиданности у него тряслись ноги. Он достал из гардероба чистую одежду, оделся и пулей выскочил из дома. Мчась по улице к ближайшей автобусной остановке, он позвонил Дуэйну и все ему рассказал. Безмерно обрадовавшись этой новости, Дуэйн сообщил, что будет занят на работе до середины дня, но все же постарается освободиться пораньше и подскочит к нему прямо в больницу. Скотт обещал, что будет держать его в курсе, потом отключил телефон и тут заметил, что его автобус уже отходит. Он пустился бежать что есть мочи, чтобы не упустить его, и запрыгнул в салон аккурат перед тем, как двери автобуса захлопнулись. Было уже три часа с лишним.

Через каких-нибудь двадцать минут он будет рядом с нею. Медсестра не успела рассказать подробно о состоянии Мэри Бет – сообщила только, что она проснулась около полудня, то есть, как он понял, к вящему своему изумлению, примерно в то самое время, когда он находился вместе с Алисой во владении Джоан Фуллер и старался во что бы то ни стало исторгнуть образ отца из своей жизни. И это было не простое совпадение. Скотт был уверен: никакого совпадения, черт возьми, здесь быть не могло. Он отыскал в «контактах» номер Луиса и отправил ему эсэмэску, чтобы поставить в известность и его. Кому еще можно сообщить эту новость, он не знал, потому как никогда прежде не смел позвонить или написать ни по одному номеру из записной книжки Мэри Бет, боясь вмешиваться в жизнь матери без ее согласия: ведь он понятия не имел, рассказывала она про него кому-то из этих людей или нет. 

 Как бы то ни было, Луис уж кого-нибудь из них непременно предупредит. Пока автобус ехал по авеню Пасифик, Скотт начал беспокоиться, как бы у матери не обнаружились какие-нибудь необратимые последствия: что, если, проснувшись, она не вспомнит его?.. вдруг она все забыла, тем более что они провели вместе так мало времени?..

И что он тогда скажет ей? Кем представится? Скотт сошел на остановке, расположенной на пересечении авеню Пасифик и Хайд-стрит, и дальше отправился пешком, благо больница находилась в нескольких сотнях метров от перекрестка. По дороге он остановился у маленькой цветочной палатки, пытаясь вспомнить, что говорил ему Луис по поводу любимых цветов Мэри Бет. В конце концов, он выбрал пышный букет желтых роз. Она лежала на койке, одиноко стоявшей в палате с высокими белыми стенами и приоткрытым окном, из которого открывался вид на западную часть города. Глаза у нее были закрыты – казалось, она мирно спала. На какое-то мгновение Скотту показалось, что она снова впала в кому.

Он вошел в палату, хрустнув полиэтиленовой пленкой, в которую были обернуты цветы, – услыхав хруст, Мэри Бет открыла глаза и какое-то время неотрывно смотрела на него, потом она наконец улыбнулась, и по ее улыбке он с облегчением понял, что мать узнала его. Скотт положил цветы на стол, взял стул и подсел поближе к матери. Мэри Бет не сводила с него глаз. Ее взгляд был исполнен необычайной жизненной силы, чего никак нельзя было сказать о ее теле, лежавшем на койке практически неподвижно. Скотт взял ее за руку и сказал, что ему только что позвонили и он тотчас же приехал; сказал, как сильно скучал по ней все эти недели; сказал, что сейчас начало августа, что после того, как все случилось, он живет у Дуэйна и что с ним все в порядке; сказал, что с нетерпением ждет, когда ее выпишут и ему можно будет приехать за ней, и что теперь-то уж их ничто не сможет разлучить. Чуть погодя к ним в палату заглянул лечащий врач – пробежав глазами историю болезни, он сообщил, что первые результаты выглядят весьма обнадеживающе, что никаких серьезных провалов в памяти и нарушений двигательных функций у нее не обнаружено и что от последствий пневмонии, которая начала было развиваться, не осталось и следа. По заверениям врача, Мэри Бет скоро сможет разговаривать, вставать и немного ходить. Они рассчитывают продержать ее здесь еще несколько дней, а потом переведут в реабилитационное отделение, чтобы она могла полностью восстановиться и вслед за тем вернуться домой – к нормальной жизни… Скотт, успокоившись, пробыл у матери еще какое-то время, пока не пришла медсестра, чтобы ее осмотреть.

Прекрасно понимая, что мать нуждается в отдыхе, он поцеловал ее и обещал приехать завтра – тогда-то уж они проведут вместе весь вечер. Выйдя из больницы, он позвонил Дуэйну – но попал на автоответчик. Вместо того чтобы писать эсэмэску, Скотт решил двинуть прямиком к нему в студию, и всю дорогу, пока он шел по Хайд-стрит, ему казалось, будто ноги его ступают по крохотным облачкам, осевшим на мостовой. Дуэйн был у себя в кабинете – Скотт постучался и вошел. При виде юноши Дуэйн подскочил к нему и обнял его. 

– Ну же, рассказывай все-все – как она?

– Да я пробыл там совсем недолго, зато настроение у врача вполне оптимистическое: по его словам, она окончательно поправилась и никаких серьезных осложнений не будет…

– Новость и в самом деле замечательная! Пожалуй, я загляну к ней завтра после работы – в общем, в часы посещений. А ты молодчина, что сразу поехал к ней, – небось рад до ушей! – Признаться, мне до сих пор не верится. С тех пор, как я сидел и ждал этот чертов звонок… чего только себе не напридумывал, а когда наконец позвонили, меня словно пыльным мешком по голове шарахнули. Потом, честно сказать, я малость расстроился потому, что не смог побыть с ней подольше, но вечером я еще разок позвоню в больницу – узнаю, как она там. Может, разрешат увидеть ее, хотя бы мельком…

– Погоди до завтра – так и для нее будет лучше… еще повидаешься, пусть ей хоть немного полегчает. Думаю, еще не одну неделю придется наблюдаться у врачей, ну а затем, если будет надобность, она может переехать к нам – так за ней будет проще присматривать первое время. Да и потом, возвращаться на работу ей еще рановато – сейчас для нее главное покой и отдых. – И то верно, хотя я даже не представляю себе, как все устроится.

– Так ты что-нибудь надумал после нашего последнего разговора?

– Пока ничего… но, если она все же захочет вернуться в Индиану, я поеду с ней, хотя, честно признаться, мне бы не хотелось отсюда уезжать, ведь она жила здесь еще до встречи с Уолтером и теперь ей не от кого прятаться… – Уже скоро вы обо всем договоритесь на свежую голову. По мне, так самое лучшее для нее сменить обстановку, хотя, впрочем, пусть она сама решает. – А пока я постараюсь поскорей продать дом в Туин-Фолс. Если она согласится, можно будет купить маленькую квартирку здесь. Одна такая, кстати, сдается в доме Джоуи и Элизы – надо только поглядеть, сгодится она или нет. – Ах да, правда, хорошо погуляли вчера? – В общем, да, неплохо. Собралась целая толпа – Роза была на седьмом небе от радости. – Здорово, я бы тоже пришел, да вот только дел было невпроворот. Кстати, завтра вечером ты там будешь? Я позвал Бена с Джульеттой на аперитив.

– Думаю, да, только ближе к вечеру за мной зайдет Джоуи – двинем на бесплатный концерт в парк «Золотые Ворота». – Да, точно, это будет завтра, я проверял! Думаю, мы тоже туда нагрянем… А сейчас извини, мне надо проведать Джеймса там, внизу, – надеюсь, это ненадолго. Скотт кивнул, взял со стола номер «НМЭ»[67] и принялся его неспешно листать, мало- помалу успокаиваясь. Денек выдался на редкость сумасшедшим – ему казалось, особенно в последние часы, что сердце выскочит из груди, как на «американских горках», хорошо еще, что внезапное пробуждение матери в мгновение ока избавило его от всех ужасов, какие он пережил во владении Фуллеров, – как будто наступило чистое утро и дурной сон мигом развеялся. Через некоторое время вернулся Дуэйн – принес какие-то демонстрационные образцы. Скотт решил весь вечер побыть с ним. Он привык иногда помогать ему по работе – в благодарность за все хорошее, что тот для него сделал. Вернувшись домой, они прихватили из холодильника пива и взобрались на крышу дома по лестнице, закрепленной на стене балкона. Дуэйн, будучи съемщиком четырех квартир с выходом на крышу, поставил там журнальный столик и несколько кресел. С начала лета они коротали на крыше долгие вечера за пивом и разговорами, и первое время Дуэйн  потихоньку побуждал Скотта рассказать ему все, что он хранил у себя в душе, а потом сам вспоминал некоторые события из собственной жизни: недолгое пребывание в тюрьме; своего отца, все еще отбывающего срок на острове Райкерс[68] за неудачный вооруженный налет; пристрастие к разным наркотикам; Денниса; все, что Мэри Бет сделала для него, когда он решил отвезти Джоша к его отцу… Немного погодя Скотт позвонил Джоуи, сидевшему в баре у Юнион-скуэр с друзьями по школе искусств, и сообщил новость про мать.

 Джоуи радостно крикнул в трубку и предложил по такому случаю пропустить по стаканчику. После короткого колебания Скотт сказал, что, пожалуй, останется дома, чтобы пораньше лечь спать и завтра быть в хорошей форме: ведь он снова собирался навестить мать. Он также предупредил, что пробудет у нее весь день и что, если их прежняя договоренность в силе, они смогут встретиться ближе к вечеру и пойти вместе на концерт в парк «Золотые Ворота». Джоуи ответил – нет проблем – и обещал зайти за ним домой.

Скотт отключил телефон, вернулся к себе в комнату, разделся, забрался под простыни. И стал размышлять о том, что сейчас поделывает его мать – спит или проснулась, и если проснулась, то о чем думает. Во всяком случае, он надеялся, что с нею все в порядке и в первую ночь новой жизни ее уже не будут мучить кошмары. Проснувшись, Скотт тотчас же позвонил в больницу, чтобы свериться с графиком посещений, потом включил музыку и пошел в душ. Вслед за тем он достал из шкафа белую сорочку, джинсы и черную куртку, которые Марта купила ему в прошлом году, когда они ездили на крестины ее племянника в Солт-Лейк. Одевшись, он принялся искать в чемодане Мэри Бет, что бы взять с собой в больницу, и в конце концов решил захватить ее сумочку, кое-что из платьев, чтобы было во что одеться, когда она начнет вставать, а также мобильный телефон, записную книжку и роман Донны Тартт, который она читала перед тем, как впала в кому, – этот «кирпич» про подростка, чья мать погибает при взрыве бомбы, сам он так и не осилил, хотя пытался: уж больно горестной показалась ему эта история. Скотт сложил все это в большую черную спортивную сумку вместе с коричневым конвертом, который он берег, с нетерпением ожидая, когда она проснется, чтобы поглядеть на ее реакцию – вспомнит она, что там хранится, или нет. Почувствовав голод, он взял из холодильника несколько йогуртов, налил себе чашку кофе, который Дуэйн сварил утром, и устроился на балконе. На улице было тепло.

Небо подернуто легкой дымкой, скрывавшей другой берег залива. Его гладь рассекали десятки разноцветных суденышек; где-то рядом какой-то малыш разучивал гаммы на пианино. Скотт отправил эсэмэску Алисе с новостью про мать, доел завтрак, надел куртку, подхватил сумку и вышел из дома. Мэри Бет смотрела на небо. Скотт поставил сумку у изножья ее кровати и расцеловал ее в обе щеки. – Хорошо спалось? – спросил он, выпрямившись. Она кивнула, потом нажала на кнопку пульта дистанционного управления, чтобы приподнять спинку кровати. Она уже немного порозовела и двигалась более уверенно, что, как видно, стоило ей больших усилий.

Скотт подсел к ней, Мэри Бетт взяла его за руку. Сжала, и сквозь ее кожу он почувствовал, что силы возвращаются к ней. Чуть дрожащим голосом она призналась, как рада его видеть, и попросила подробно рассказать обо всем, что произошло после того, как ее сюда привезли.  Первым делом Скотт сообщил, что уже известил Луиса, с которым он не раз разговаривал по телефону. Рассказал, как он с Дуэйном ездил за вещами в Туин-Фолс; как он повидался с дядей Стивеном и тетей Патти и как они ходили на могилу Марты и Пола. Рассказал, чем занимался все эти дни, рассказал про новых друзей, с которыми познакомился здесь, в Сан- Франциско… а потом, подумав немного, рассказал про то, что последовало за смертью Уолтера, про людей, которые в результате получили свободу, про Алису, с которой он время от времени видится и у которой жизнь потихоньку налаживается… Мэри Бет внимательно выслушала его рассказ от начала до конца. Вслед за тем Скотт показал ей вещи, которые принес с собой, и выложил все на небольшой стол. Потом он подключил ее телефон к стенной розетке и передал ей содержимое коричневого конверта: десятки фотографий из альбома Марты, на которых он был изображен в разные годы – в хронологическом порядке, чтобы, разглядывая их одну за другой, Мэри Бет могла впервые увидеть, как он постепенно взрослел. Скотт в полуторагодовалом возрасте спит в кроватке; Скотт играется в машинки на каменном полу дома; Скотт в четырехлетнем возрасте сидит в ванночке и корчит рожицы фотографу; Скотт в шестилетнем возрасте стоит у машины Марты с ранцем за спиной; Скотт празднует восьмой день рождения в саду у дяди Стивена в компании одноклассников; Скотт, переодетый в Майкла Майерса[69] на Хэллоуин; Скотт гоняет на велосипеде по улицам Бойсе вместе со своим приятелем Кевином; Скотт прыгает с большой вышки в городском бассейне; Скотт, подросток, стоит рука об руку с первой своей настоящей любовью Стеллой; Скотт, удерживая одной рукой девушку за плечо, другой щиплет ее за щеку, заставляя улыбаться в объектив… Когда он закончил показывать фотографии, Мэри Бет какое-то время лежала неподвижно.

 А потом поблагодарила его так, что ее слова взяли его за сердце. Весь день Скотт заставлял мать разговаривать как можно больше; он усадил ее в кресло- каталку, вывез в небольшой парк на задворках больницы, помог написать эсэмэски ее знакомым, с которыми ей хотелось восстановить общение… а потом он позвонил Луису и передал трубку матери, чтобы она услышала его голос и сама сказала пару слов. Временами Мэри Бет все же теряла силы, засыпала без всякого предупреждения, порой становилась рассеянной ко всему, что ее окружало, однако, в общем, как ему показалось, она явно шла на поправку, потому что выглядела много лучше, чем месяц назад. Вскоре к ним присоединился Дуэйн – в руке у него большущий букет цветов. При виде мужчины Мэри Бет растрогалась до глубины души – и они так и пробыли втроем до тех пор, пока не пришла медсестра и не сообщила, что время для посещений закончилось. Позднее к ним домой заглянул Бен со своей подругой Джульеттой. Они выпили по маленькой, потом еще по одной и еще… а около восьми вечера Скотту позвонил Джоуи – сказал, что стоит внизу. Скотт, слегка пошатываясь, потому как был навеселе, пошел ему открывать. – Вижу, ты тут и без меня дерябнул, – заметил Джоуи, сняв кепку и взъерошив рукой свои кудри. Скотт чмокнул его в щеку и жестом пригласил к себе в комнату.

Джоуи плюхнулся на кровать, и они еще целый час разговаривали, курили и слушали музыку, а потом все же заставили себя выйти из дома, чтобы не пропустить лучший из концертов.  Когда они добрались до парка «Золотые Ворота», там, на лужайках, уже собралась куча народу; чуть поодаль возвышалась большая сцена; вокруг всюду громоздились торговые палатки, предлагавшие всякие безделушки, виниловые пластинки, разную снедь и напитки, – над некоторыми струился приятный дымок, пропитанный запахом мяса, которое жарили на гриле и во фритюре. Скотт проследовал за Джоуи к сцене, где трое парней и девушка с гитарами играли что-то из поп-рока. Пробравшись сквозь толпу, двое приятелей остановились в полусотне метров от ограждения, и Джоуи заглянул в рекламную листовку, которую взял при входе, – в ней содержался перечень выступающих групп. Между тем Скотт нашел в телефоне номер девчонки, с которой познакомился у Розы, и, недолго думая, отправил ей эсэмэску, сообщив, что стоит прямо перед сценой.

Между тем группа на сцене начала играть композицию «Мьюз»[70] , вызвав бурные овации в первых рядах толпы, которая становилась все больше. В кармане джинсов завибрировал телефон. Это была та самая девчонка – она сказала, что стоит у главного звукорежиссерского пульта.

Скотт обернулся, поискал ее взглядом – и наконец увидел: она была с какой-то девицей, поменьше ростом, чернявенькой, подстриженной под каре. Он вскинул руку, чтобы и она его заметила.

Она выглядела куда более сногсшибательно, чем пару дней назад у Розы: светлые волосы до плеч, короткая юбка, красная майка и джинсовая куртка. – Только пришел? – полюбопытствовала она, когда он оказался ближе.

– Да, минут пять назад, вместе с приятелем – Джоуи.

 – Понятно, я тоже не одна, позволь представить тебе Лори, – сказала она, поворачиваясь к девице, стоявшей рядом. Скотт пожал ей руку – и ему вдруг показалось, что она его знает. Будучи явно под хмельком, Лори пробубнила, что ей нужно позвонить, и, достав телефон, отошла в сторонку.

 – Она подружка гитариста из нашей группы, мы искали место, где приземлиться перед встречей с остальными ребятами.

 – Ух ты, так ты играешь в группе?

 – Ну да, уже с месяц. Мне крупно повезло, они искали  – и все быстро сложилось. Кстати, через полчаса нам выходить на сцену, вот я немного и нервничаю. – Правда? Не знал, что ты тоже будешь выступать сегодня вечером! – крикнул Скотт, вдруг почувствовав себя полным идиотом. – Если честно, я хотела сделать тебе маленький сюрприз. Мне бы уже давно надо быть за кулисами, но ждать там уж больно страшновато, вот я и решила немного пройтись. Мне впервые предстоит выступать перед такой толпой – так и хочется сбежать, забиться в машину. В общем, короче говоря, если б мы тут с тобой не встретились, ты увидел бы меня прямо на сцене и, сдается мне, не узнал бы издалека. Да нет же, подумал Скотт, не смея отвести от нее глаз, я узнал бы тебя даже кромешной ночью.

– Ты англичанка? У тебя легкий акцент, я еще вчера заметил. – Ну да, англичанка и при том американка…

Моя мать родом из Калифорнии, а отец из Лондона. Короче, я жила с ними на юге Англии, а три месяца назад, когда их не стало, перебралась сюда, и надеюсь пожить здесь подольше. А ты-то сам откуда будешь? – Из Айдахо.

– Ах да, точно, ты вчера говорил. Не знаю почему, но мне кажется, ты тоже оказался здесь случайно, как и я…

 К ним подошел парень с косичками и попросил огонька. Скотт протянул ему зажигалку, парень поблагодарил его и направился к сцене.

– Кейт, у меня Дэвид на трубке – говорит, ты им там нужна, – сказала Лори, подходя к ним.


Кейт.


– Скажи, я буду через пять минут, ладно?

– Ладно, – ответила Лори и снова ушла. – Хочешь? – спросил Скотт, протягивая ей пачку сигарет.

– Да, спасибо, а то я оставила свои там, в сумке. Кейт поднесла к губам сигарету и несколько раз нервно затянулась. Скотт достал сигарету и себе, не зная, что делать, – в голове кружилась куча всяких мыслей, и все только о ней. Тут они невольно посмотрели друг другу в глаза, будто пытаясь угадать в них обоюдное желание. Кейт, чуть смутившись, глянула на часы.

– Ладно, мне пора. Теперь у меня есть твой номер, после концерта я позвоню – если хочешь, можем снова встретиться, расскажешь, понравилось тебе или нет.

– Да я с радостью, – пробормотал Скотт.

– Сходим куда-нибудь, выпьем, а после двинем к Джоуи, вечером у него наверняка соберется народ…

– Почему бы и нет – во всяком случае, после такого нервяка, думаю, я вряд ли смогу уснуть…

 Она поцеловала его в щеку и скрылась в толпе следом за Лори. Мгновение-другое Скотт как зачарованный стоял неподвижно с зажатой в руке сигаретой, все еще ощущая на щеке поцелуй, вкус которого ему так хотелось почувствовать губами.

– Это та давешняя девчонка, да? – подходя к нему, полюбопытствовал Джоуи.

– Да. Мы договорились встретиться. Ей скоро петь на сцене, с группой.

– Так вот, значит, почему ты так рвался сюда! Впрочем, я тебя понимаю, она клевая…

– Аж дух захватывает, – пробормотал Скотт, все еще глядя в ту сторону, где скрылась Кейт. Минут через десять к ним присоединились Дуэйн с Беном, и они вчетвером пробились поближе к сцене. Когда они втиснулись в первые ряды, Скотт поднял глаза к звездному небу, которого он еще ни разу не видел над этим городом; он думал только о Кейт, ожидая с нетерпением ее выхода на сцену. Ощущая ее взгляд, в котором он разглядел обжигающий жар.

Ощущая глянцевый блеск ее губ, которые он только и мечтал целовать. Но они скоро встретятся, и тогда, если все сложится, у них впереди будет целая ночь. Группа на сцене исполняла зажигательную композицию – публика завелась не на шутку. Скотт повернулся к Дуэйну с Беном и тут, в свете прожекторов, направленных в сторону публики, заметил, что они действительно очень похожи друг на друга. Как близнецы-братья. В кармане снова завибрировал телефон.

Это была Мэри Бет – она написала эсэмэску, в которой выражала надежду, что концерт ему нравится. Скотт вскинул телефон, сфотографировал сцену и отправил снимок ей.

В перерыве между выступлениями групп, пока рабочие сцены меняли инструменты, Скотт еще раз обвел взглядом зрителей, которых явно прибыло к началу следующего выступления: толпа, как ему показалось, стала вдвое больше по сравнению с тем, какой она была, когда они только пришли.

 Из акустических колонок звучала музыка «Блэк Киз»[71] – ее передавали по радио организаторы концерта, потом, минут через десять, на сцену вышли два парня в пестрых майках: один схватил гитару, а другой встал за клавишные, и в нем Скотт узнал малого, который был вместе с Кейт у Розы. Яркость света убавилась. Гитарист взял первые ноты, ему вторил клавишник – вдвоем они заиграли приятную, воздушную мелодию, похожую на композицию из репертуара «Бич Хаус»[72] , которую он слышал несколько дней назад.

 И тут на сцену вышла Кейт – на ней было только красное платье, а волосы в свете прожекторов горели ярким пламенем. От ее вида у Скотта перехватило дыхание, он глянул на Джоуи – тот улыбнулся ему и подмигнул. Кейт встала к микрофону, закрыла глаза и, сосредоточившись, принялась покачивать бедрами в такт музыке, темп которой медленно нарастал. А когда она запела, он почувствовал дрожь по всему телу, потрясенный уверенной силой голоса, доносившего ее красоту до его ушей.

Застыв как вкопанный, не видя ничего, кроме ее тоненькой фигуры, он внимал ей те несколько мгновений, пока звучала музыка, а потом решил подобраться к сцене как можно ближе. Следующую песню Кейт посвятила какому-то Мартину, и Скотт узнал ее с первых же нот: это была реприза композиции «Знаю, все кончено», группы «Смитс».

 Глаза их встретились и какое-то время не могли оторваться друг от друга, словно намагниченные, при том, что сердце у него в груди застучало с такой силой, что ему даже стало больно. В середине композиции голос Кейт чуть дрогнул. Скотту показалось, что в уголках глаз у нее выступили слезинки, будто от охватившего волнения. Впрочем, она мигом овладел собой и дальше пела таким дивным тембром, что в душе невольно возникало живейшее чувство неизбывного одиночества…

 Я знаю, все кончено, – и все же цепляюсь за былое…

Потому что не вижу, куда податься, и так снова и снова, снова и снова…

 Скотт схватился руками за перила ограждения – во рту пересохло, все чувства обострены до предела, – казалось, что тело его забилось в такт сердцу. Глаза их снова встретились – и утонули друг в друге. И в это самое мгновение Скотт Лэмб впервые в жизни понял, что влюбился без памяти.



Кейт

 Ближе к полудню жара в Небраске уже стала невыносимой.

Кейт, на переднем сиденье, смазывала руки и ноги маслом для загара, пока Скотт заправлял бензобак, повернувшись в сторону дороги. После того как ему вдруг взбрело в голову постричься чуть ли не наголо, он стал выглядеть моложе, чем в день первой их встречи у Розы три года назад, и теперь походил на солдата, готового отправиться на войну. Прошло недели три с тех пор, как они уехали из Сан-Франциско.

Следующий ее концерт должен был состояться в зале «Боттом-Лаунж», в Чикаго, так что у них был еще целый вагон времени до воссоединения с другими музыкантами группы, которые собирались вылететь самолетом только в середине дня.

 Они вдвоем решили воспользоваться отпуском Скотта и проехать через всю страну на стареньком автомобиле Дуэйна, только не по заранее разработанному маршруту, а наугад – куда глаза глядят, в предвкушении новых встреч. Двумя днями раньше они заезжали в Бойсе, к его дяде Стивену и тете Патти, и те показались Кейт довольно милыми и радушными, хотя все время, пока они гостили у них, Скотт чувствовал себя не в своей тарелке: он как будто ощущал в душе вину за то, что случилось с приемными родителями. Кейт включила радиоприемник и настроилась на станцию, передававшую старую композицию Дюка Эллингтона[73] .

– Пойду куплю что-нибудь пожевать, – сказал Скотт, склонившись к открытому окну машины.

– Тебе что нужно?

– Возьми мне самую большую бутылку минералки похолоднее, а в общем, есть чего-то не хочется – поклюю потом, если что-нибудь прихватишь.

– Ладно, – бросил он, проведя пальцами по ее плечу. Когда он шел к магазинчику, она заметила, что в последнее время Скотт заметно раздался в плечах, благо он два часа в день проводил в тренажерном зале, расположенном в подвале их дома. После того как закончилась композиция Эллингтона, Кейт переключилась на другую станцию и стала слушать экстренные сообщения местной радиостанции. Репортер рассказывал о торнадо, опустошившем ночью небольшой городок в Оклахоме, а потом перешел к находке в номере мотеля на границе Небраски и Южной Дакоты – трупу молодого автостопщика, чьи раны очень походили на увечья, которые были обнаружены на теле двадцатилетнего юноши по вызову, убитого в своей квартире в Миннеаполисе в начале недели. Она выключила радио, проверила, надежно ли защищена ее кожа, надела солнцезащитные очки и вышла из машины размять ноги. Метрах в тридцати в стороне пролегала федеральная автострада – на выезде с территории автозаправочной станции она пересекала дорогу, ведущую в Канзас. По обе ее стороны, на сколько хватал глаз, простирались кукурузные поля, однако это зрелище, как ни странно, вызывало у нее неприятное ощущение замкнутого пространства. Между тем Скотт шарил в магазине по полкам, посмеиваясь в телефонную трубку. По выражению его лица она сразу смекнула, что он разговаривает с Джоуи: ведь они и дня не могли прожить друг без друга – виделись или созванивались постоянно.

 В это самое время Джоуи находился в Нью-Йорке – занимался рекламной кампанией по продвижению второй серии своего мультфильма, вышедшей на экраны в начале лета и уже снискавшей большой успех. Они договорились, что по их возвращении как следует отпразднуют такое событие в квартирке-студии, где Джоуи проживал со своим парнем Кристофером.  Кейт не знала, догадался ли Скотт, что они находятся совсем рядом с тем местом, откуда был родом его отец, – где все началось.

По крайней мере, она сама не собиралась начинать разговор на эту тему, поскольку с радостью замечала, что ему наконец удалось освободиться от тяжкого бремени неприятных воспоминаний. С тех пор как он стал помогать Дуэйну по работе в студии, он трудился по десять часов в сутки и возвращался домой совершенно без сил. Но, с другой стороны, он был так увлечен новой работой!.. Дуэйн сделал ему бесценный подарок, предложив работать в студии после того, как Скотт отказался от учебы в университете. Это позволило ему обрести некоторую стабильность, и голова у него снова заполнилась всевозможными планами. Кроме того, они с Кейт смогли перебраться в квартиру побольше, недалеко от Кастро, и уже подумывали провести зимний отпуск во Франции и Италии.

Благо ей давно хотелось показать ему Европу…

Глянув на свое отражение в кузове автомобиля, она положила руку себе на живот – и ощутила легкое биение. Скоро, так или иначе, придется объявить ему новость. Но, хоть они и прожили три года вместе, она все еще не представляла себе, как он к этому отнесется. Несмотря на то что на людях Скотт старался держаться молодцом, на самом деле ему плохо удавалось жить полной жизнью в мире, где все еще витал призрак Дэрила Грира. Трудно было сосчитать количество телевизионных репортажей, посвященных ему, статей о нем, заполонивших Интернет, и попытки экспертов из разных стран мира раскрыть его личность, которая по-прежнему будоражила воображение несметного числа людей и даже втайне вдохновляла иные извращенные умы…

 Тот факт, что его труп бесследно исчез, заставлял кое-кого думать, что он вовсе не умер, а сбежал и затерялся бог весть где, поскольку на разных интернет-форумах стало появляться все больше свидетельств людей, которые якобы видели его то тут, то там. Скотт сменил фамилию – взял материнскую, чтобы окончательно порвать с прошлым, но, несмотря ни на что, ему все так же снились кошмары, от которых он просыпался с криком чуть ли не каждую ночь. Однако он по-прежнему отказывался говорить на эту тему с кем бы то ни было и уж тем более отказывался провериться у специалиста. О своем отце Скотт говорил с нею только один раз, и было это через несколько дней после их знакомства, когда он позвал ее на крышу дома Дуэйна. Кейт до сих пор хорошо помнила его тревожный взгляд и дрожащие руки, которые она держала в своих ладонях, пока он подробно рассказывал обо всем, что пришлось пережить его матери, как будто боясь, вдруг она его бросит. Но об этом не могло быть и речи.

Напротив, именно тогда, в те самые мгновения, она поняла, что не расстанется с ним до конца своих дней; к тому же среди ее знакомых, по счастью, не нашлось никого, кто мог бы посоветовать ей держаться от него подальше, поскольку этот юноша уж больно взбалмошный и у нее с ним ничего не получится, ну и, кроме того, он может вовлечь ее в какой-нибудь переплет, а это небезопасно… Она хорошо понимала: Скотт не Дэрил Грир, и гнилая кровь не имеет над ним никакой власти. Она не боялась его, даже когда он бесился. Даже когда он изредка напивался, когда на него давила куча всяких забот или когда у него был тяжелый день и он мог вспылить, дать волю чувствам… Месяц назад Скотт чуть не подрался с одним бедным малым, который приставал к нему на дне рождения Джоуи.

Но Кейт тогда вовремя вмешалась, а когда их взгляды встретились, она разглядела в его глазах то, чего раньше никогда не видела: глубокую ненависть, побуждающую к драке. Понимая, что дело зашло слишком далеко, Скотт вышел на балкон, чтобы успокоиться, а чуть погодя подошел к ней и, не говоря ни слова, обнял. Ему всегда удавалось обуздывать себя. Он ни разу ее не ударил, ни разу не сделал ей ничего плохого. А его объятия служили ей тем единственным утешением, без которого она никак не могла обойтись в этой жизни…

 И, тем не менее, Кейт с тревогой думала о том, как скажет ему, что у нее будет ребенок. Тревога эта хоть и была глупая и вызванная, возможно, тем, что Кейт знала о его прошлом, но она все же была – и в ней отражалось беспокойство о новом круге жизни, который она же сама и запустила. Прошлой ночью, когда они любили друг друга, Скотт, склонившись над нею, приложил руки к ее животу и заглянул ей в глаза, как бы говоря, что все знает и просит только, чтобы она сама все ему рассказала…

А потом он откинулся на постель и уснул, оставив ее с грузом недомолвок, который в обычной, спокойной жизни не такой уж и тяжкий. Только Мэри Бет была в курсе. Несколько дней назад она застала Кейт, когда ту тошнило в туалете, – и сразу все поняла.

Кейт выпросила у нее обещание ничего не говорить Скотту – лучше она сама все скажет при удобном случае. А беспокоиться тут не о чем – все будет хорошо, и если Мэри Бет ей понадобится, она обратится к ней непременно. Тем более что Мэри Бет забеременела в том же возрасте, хоть и при ужаснейших обстоятельствах; тем более что нежданное материнство научило ее бороться. Ему явно повезло с матерью – она всегда была рядом и могла утешить его, как никто другой. С тех пор как они вдвоем переехали на новую квартиру, Мэри Бет жила одна в маленьком домике в Телеграф-Хилл, по соседству с Дуэйном. Скотт и Кейт навещали ее два-три раза в неделю – чаще приходили обедать, и тогда они втроем устраивались в саду, где она проводила большую часть времени.

 Впрочем, Кейт встречалась с ней и в то время, когда Скотт находился на работе, а у нее самой и ее группы возникало окно между гастролями. Они ходили вдвоем по магазинам, в музеи и болтали обо всем на свете – и со временем она стала поверять ей такие вещи, о которых не посмела бы рассказать никому на свете, кроме разве что родной матери, если бы та была жива. А месяц назад Кейт подарила ей на сорокалетний юбилей картину Шарлотты Бойд, которую купила через Интернет и на которой был изображен десятилетний мальчуган, сидящий у окна. После бесследного исчезновения Шарлотты Бойд стоимость ее картин подскочила втрое, но этот холст ей удалось приобрести с приличной скидкой.

 Кейт ощущала сильное волнение всякий раз, когда рассматривала его. Однажды вечером, когда она еще жила в Пасадене, у Камиллы, та сообщила ей, что в Англии, на взморье, нашли тело Мартина и что, по мнению следователи, он покончил с собой; его жена по-прежнему считалась пропавшей без вести, а в их квартире в Хатэм-Коув были обнаружены следы ее крови. Оправившись от потрясения, Кейт часто пыталась осмыслить, что же могло случиться той ночью: что, если это Мартин убил ее, а после и сам свел счеты с жизнью?..

Может, поэтому он и оказался тогда на краю скалы?.. А что он делал после того, как попрощался с нею на вокзале?.. Неужели, когда они были вместе, он знал, чем все закончится?..

Неужели все предвидел заранее?..

На все эти вопросы ей вряд ли когда удастся получить ответы – единственное, что она знала точно, так это то, что благодаря ему ее собственная жизнь круто изменилась, о чем она даже не догадывалась. Вдалеке в небо взмывались огромные клубы дыма, как будто поле было частично охвачено огнем. Кейт повернулась к машине, пряча лицо от крепчавшего ветра, который нагонял пыль. В это самое время на стоянку, со стороны северной границы штата, въехал синий автомобиль с откидным верхом – он остановился метрах в десяти в стороне, у одной из бензоколонок. Из машины, хлопнув дверцей, выбрался паренек в бейсболке и с мобильным телефоном в руке. Судя по всему, он только-только вышел из подросткового возраста, да и выглядел чересчур худощавым, а кожа у него была такая белая и прозрачная, что казалось, он намеренно избегает солнца. Услышав его разговор по телефону, Кейт поняла, что он француз. Французский язык она начала учить в колледже, и вот надо же, встретила земляка- европейца здесь, в американской глуши, – забавно! Паренек отключил телефон и, посвистывая, стал заливать в бак бензин.

Кейт направилась было к нему, собираясь обменяться парой слов, но вдруг остановилась: она заметила темное липкое пятно у него на джинсах, а потом россыпь точно таких же пятнышек сбоку на сорочке и сразу же смекнула, что это запекшаяся кровь. Тут она вспомнила про труп, обнаруженный в комнате мотеля в сотне километров к северу отсюда. С бензопистолетом в руке он повел глазами в ее сторону и обдал леденящим взглядом – взглядом пресытившегося волка, готового, впрочем, броситься на поиски новой добычи.

Заметив, что она смутилась, он одарил ее широкой улыбкой, а потом как ни в чем не бывало пошел в магазинчик расплатиться – и по дороге встретился со Скоттом, который как раз выходил оттуда с покупками в руках. И в этот миг время как будто застыло.