Полковник вскочил с места и решительно направился к двери.
Шесть, пять, четыре…
Наконец, нужная комбинация нашлась, и красный огонек сменился на зеленый. Думая, что разбить окно было бы гораздо веселее, она улыбнулась не без удовлетворения, нажала на отмеченную кнопку, и снова загорелся красный огонек.
Михаэль не пошевелился на стуле. Мэнни, стоявший у двери, явно не собирался уступать Алону дорогу. Тот в бешенстве замахнулся. Мэнни с быстротой молнии схватил его за запястье и пригнул вниз, выкручивая руку. Все произошло без единого звука. Мэнни вновь занял пост у дверей, Алон вернулся на свой стул, рядом с которым расплылось коричневое пятно и валялся перевернутый стакан, а Михаэль, закуривая сигарету, поинтересовался, не страдает ли полковник клаустрофобией.
Дом был под охраной… … во всяком случае охранники Джареда Стерлинга должны были так думать.
Ответа не последовало.
Ночное зрение Макс работало в полную силу. Она находилась в холле, который был больше, чем в большинстве домов. Пол был мраморный (бледно-желтый, судя по фотографиям в сети), стены оштукатуренны, обстановка здесь и во всем доме была в колониальном стиле, некоторая мебель была винтажной, включая некоторые подлинники Франка Ллойда Райта. Она попала в необыкновенно красивый мужской мир, где каждая вещь, даже самая земная, могла быть ценным произведением искусства.
— Если нет, почему бы не посидеть спокойно и не согласиться сотрудничать?
Впереди была лестница, достаточно широкая, чтобы на ней могли встать десять человек в ряд, она вела на второй этаж к длинному коридору, который уходил в разные части дома. Глядя наверх, Макс могла разобрать пару темных деревянных дверей, которые в сочетании с оштукатуренными стенами, делали второй этаж похожим на коридор недорогой гостиницы.
— Сотрудничать? С удовольствием. Дома, в Русском подворье, по официальному приглашению, только не здесь. Я уже говорил, мне нечего сказать! Вы оглохли? Я не знал ту женщину! Сколько раз вам повторять?
С левой стороны лестницы, на полпути наверх, в стену была вмонтирована маленькая камера, направленная на вход.
— Не знали? — повторил Михаэль, выпуская изо рта дымок. — Вы готовы заявить об этом на детекторе лжи?
Слева и справа от Макс были закрытые двери, ведущие в жилые комнаты, бильярдные, кладовые и еще несколько помещений, функции которых не были обозначены в ее интернет-источниках. Она пыталась найти планы дома, но несмотря на то, что она взломала сайты охранной компании и компании Стерлинга, плюс сайт архитектора, построившего замок, планы дома Стерлинга оставались неуловимыми и охранялись так, будто были государственной тайной. Все что знала Макс, сообщило ей Архитектурное Обозрение.
— Я готов на все, лишь бы не здесь. Это место мне известно. Я понимаю, что меня сюда привезли, потому что вы меня в чем-то подозреваете. Сначала отпустите меня, а потом поговорим насчет детектора. Здесь вы ни звука от меня не добьетесь!
Михаэль вынул из кармана рубашки сложенный листок бумаги и протянул подозреваемому:
Портьеры над передней дверью были из тяжелой темно-бордовой парчи. Довольно вычурно, подумала Макс, но под ними можно найти оклеенную стену или пластиковые панели. Стерлинг мог позволить себе жить хорошо, и качество его жизни было отражено в качестве его вещей. Если бы она могла, Макс подогнала бы фургон к главному входу и потратила бы остаток ночи, перетаскивая в него добро из этого музея, и после этого могла бы уйти на пенсию в девятнадцать.
— Это копия; захотите порвать — не стесняйтесь, у нас еще много.
Прижамиясь к стене, она продолжала огибать холл, пока не оказалась у левого крыла лестницы рядом с камерой. Пригнувшись, она поднялась на ступеньку к камере, встала за ней, аккуратно отвинтила ее от крепления, затем отсоединила провод. Все это время она прислушивалась к звукам шагов, которые были бы верным знаком того, что ее засекли.
Алон взглянул на листок и бросил на пол прямо в кофейную лужицу. Губы его задрожали, когда он сказал:
Она ничего не услышала. Только те же самые часы… и, конечно, четкий ритм ее сердца.
— Ну и что? Какая здесь связь? Не понимаю. Скажите, что вам нужно, и покончим с этим.
Затем из кармана жилета она достала устройство, похожее на маленький тазер, коснулась им провода, посылая поток высокого напряжения по кабелю. Это должно закоротить систему видеонаблюдения.
— Это ваш почерк, не так ли? — спокойно спросил Михаэль, стряхивая сигаретный пепел в пустой стакан, который держал в руке.
Теперь она услышала звуки шагов, голоса, а также тихий шепот, чтобы не помешать любому налетчику. Она вернула камеру на ее место на стене и надеялась, что камера выглядела нормально и могла выдержать беглый осмотр. Затаившись за одной из парчовых портьер, она наблюдала как четверо мужчин в рубашках и галстуках заходят в холл.
— Допустим. Любой может подписаться моим именем, но в качестве предположения скажем, что мой. И что из этого? Записка девушке, дальше что?
Голос его зазвучал громче, он поднялся с места. Мэнни мгновенно встал у него за спиной, резко толкнув обратно.
У двоих из этих элегантных охранников были кольты 38 калибра, другие двое держали автоматы Хеклер и Кох MP7A. Волна негативных эмоций захлестнула Макс, моментально ломая ее замечательное самообладание.
— В наручниках вам будет удобней? — осведомился Михаэль.
Оружие заставляло ее так реагировать, но это был не страх… … она знала, как пользоваться таким оружием, но в теории. С момента смерти ее сестры Евы, Макс не могла даже прикасаться к этим чертовым штукам.
Алон остался сидеть, не удостоив его ответом. Он ссутулился, глаза упорно уставились на разлитый кофе и смятую записку, окрасившуюся коричневым. Наконец, подняв голову и окинув Михаэля полным враждебности взглядом, он заявил:
— Если брать под арест любого, кто пишет девушкам записки, вам придется арестовать всю страну. И я по-прежнему не утверждаю, что писал ее.
У каждого мужчины был наушник и… что это? Она присмотрелась, сработало волшебство ее кошачьего взгляда, — да, у каждого из них был крошечный микрофон, прикрепленный к концу рукава. Стерлинг был серьезно настроен по части охраны своего имущества: несмотря на костюмы и галстуки, эти парни были не меньше шести футов ростом, им было от двадцати пяти до сорока, два белых, один черный и один испанец, все в хорошей форме, у них были профессиональные манеры и твердый взгляд, какие встречались только у кадровых солдат… или наемников.
— А вам и не нужно ничего утверждать, — легко сказал Михаэль. — Это сделают за вас.
Макс улыбнулась, она почувствовала волнующее покалывание…
Он вынул из кармана другой листок, похожий по виду на первый, и громко зачитал: «Орна, детка, прости за вчерашнее, я все объясню. Встретимся в семь, где обычно? Буду ждать. Иоав». За вторым листком последовал третий — тоже фотокопия, объяснил он подозреваемому. Тот взглянул и покраснел — это была страница из регистрационной книги отеля в Тель-Авиве. Согласно записи, полковник Иоав Алон провел здесь два дня в двухместном номере, вместе с женой.
Не то, чтобы разглядывание мужчин напугало ее или запугало. Но она знала, что если хозяин дома идет на такие меры, чтобы защитить что-то, значит действительно есть что-то, что надо защищать… что-то даже более ценное, чем дорогостоящая картина Гранта Вуда. Может быть, она получит даже большую добычу, чем могла представить.
И, конечно, ей нравилось сражаться с достойными противниками…
— А вашей жене приходилось слышать об этом отеле? — поинтересовался Михаэль. — Может, следует ее спросить? — Алон молчал. — Не хотите рассказать нам, за что вы хотели извиниться в этой записке перед Орной Дан?
Высокий мужчина с седым ежиком волос, старший из всей четверки, принял командование. У него были узкие бесцветные губы, и шрамы, размером с десятицентовую монету, на каждой щеке. Одет он был — как и Макс- во все черное с головы до ног, включая рубашку и галстук.
Алон поднял голову и с ненавистью посмотрел на Михаэля:
— Морер, — приказал главный, — наверх.
— И что? У меня был роман с девушкой. При чем тут ваше расследование? Давайте, расскажите моей жене. Большое дело. Значит, эта сучка проболталась… Что вы хотите знать? Какое вам до этого дело?
Один из парней с MP7A — черный, широкоплечий, коротко стриженный, в золотой рубашке и полосатом галстуке — поднимался по лестнице к камере, которую Макс использовала, чтобы отключить систему видеонаблюдения.
— Вообще-то есть дело, — сказал Михаэль, бросая окурок в кофейную гущу на дно стакана. — Сказать, за что вы извинялись в записке? Хотите, чтобы я вам сказал? Может, предпочтете сами?
— Джексон, — гаркнул главный.
Медленно, с запинкой подозреваемый произнес:
Второй парень с MP7A, Джексон был идентифицирован Макс, когда сделал шаг вперед. Большой, белый, самый молодой из них, он выглядел как спортсмен из колледжа, выходящий к обеду в серых брюках и галстуке в красно-синюю полоску.
— Не помню, это было давно. Думаю, я не смог прийти на свидание, которое ей назначил… что-то в этом роде. — На лбу его, прямо под ежиком волос, скопились капельки пота, но он не сделал попытки вытереть их.
Главный продолжил:
— Нет, мой друг, все вы помните. Такое не забывают. — Лицо Алона исказилось болью, когда главный инспектор Охайон очень спокойно сказал: — А с делом это связано, поскольку вы перед девушкой оплошали. И не говорите, что не помните.
— Ты работаешь снаружи.
Мэнни приготовился ухватить приподнявшуюся руку, но нужды в этом не оказалось. Рука, чуть приподнявшись, безвольно повисла вдоль тела, она вдруг показалась вялой и безжизенной. Михаэль кивнул Мэнни, и тот вышел из комнаты.
Джексон ответил:
— Ну и что, — прошептал Алон. — Разве это причина для ареста? Какая связь? Почему вы не оставите меня в покое?
— Да, сэр.
Он говорил еле слышно, а последние слова прозвучали мольбой.
И подошел к пульту, нажал несколько кнопок, на сигнализации загорелся зеленый огонек. Когда Джексон вышел на улицу, четвертый член группы — молодой мускулистый испанец в светло-синей рубашке, брюках цвета хаки и таком же галстуке — еще раз набрал код, включив сигнализацию.
С деланным равнодушием Михаэль произнес:
Макс повернула голову, чтобы увидеть, как Джексон отходит от дома, и задержала дыхание, ожидая, что он вот-вот повернет голову и увидит ее, стоящую за окном… но он этого не сделал. Вскоре туманная лужайка поглотила его.
— Моралес, — обратился главный, его голос стал мягче, — ты идешь направо, а я налево.
— Я не могу этого сделать, пока вы отказываетесь сотрудничать, и вам это известно так же хорошо, как и мне. Пойдите нам навстречу — и я оставлю вас в покое. Вы уже поняли, мне все известно: что вы знали Нейдорф, что вы целый год ходили к ней по понедельникам и вторникам. Но вы никому не рассказали, что проходили лечение, даже своей жене; вы говорили ей, что ждете сына с тренировки по дзюдо, а на самом деле шли к доктору Нейдорф, поэтому домой всегда опаздывали. Мальчик не мог понять, почему вы всегда приезжали забирать его в восемь, когда тренировка заканчивалась в половине восьмого. Видите, нам и это известно. Если желаете, мы можем даже поведать вашей супруге про пиццу и фалафель, которые вы покупали сыну по дороге в качестве извинения за опоздание. Я знаю, что вы солгали, когда давали показания в первый раз. Почему бы вам просто не рассказать мне остальное?
И главный открыл дверь и вошел в комнату справа, Моралес — в левую. В течении секунды, когда вторая дверь была открыта, Макс разглядела за ней картину в золотой раме на дальней стене.
Михаэль встал и подошел к Алону вплотную, склонился над ним и посмотрел прямо в глаза; ответом ему был абсолютно пустой взгляд, из которого исчез даже страх. Полковник склонил светловолосую голову и уставился на кофейное пятно. В соседней комнате зазвонил телефон. Оба прислушались; звонок затих, женский голос ответил: «Алло», и вновь настала тишина.
Алон сделал последнюю слабую попытку сопротивляться:
Она решила, что поиски стоит начинать в этом направлении.
— У вас нет доказательств, просто болтовня…
Прошла минута. Бросив взгляд в направлении, куда ушел главный, а затем на лестницу, Макс убедилась, что никто из них еще не возвращается, по крайнем мере в этот момент.
— Нет? Думаете, у меня нет доказательств? У меня есть свидетели, люди, которые видели, как вы входили в дом. Но еще у меня есть вот это. — И Михаэль достал из кармана очередную фотокопию и отдал подозреваемому.
И она начала действовать.
Тот долго глядел на нее в молчании. Подпись на чеке была очень четкой, и почерк совпадал с тем, каким была написана записка Орне Дан. На верхней линии, рядом с печатными словами «Зачислить на счет» Ева Нейдорф собственноручно написала свое имя.
Она выскользнула из своего укрытия и пересекла холл. Открыла дверь медленно, осторожно и очень тихо, заглянула в комнату… … и не увидела Моралеса.
— Вы дали ей незаполненный чек, но она была женщиной строгих правил и не пошла с ним к своему бакалейщику, как вы, наверное, ожидали, но заполнила как положено и депонировала. Мы нашли его аккуратно подшитым в папку. Поэтому хватит молоть чушь про доказательства — их предостаточно! Вас считают умным человеком, и сами вы недавно сказали, что обладаете большим опытом ведения дознания. Так что я думаю, самое время вам признаться и начать сотрудничать.
Она вошла.
Иоав Алон затрясся, потом издал какой-то всхлип. Михаэль понял, что так всхлипывать полковнику, наверно, не доводилось с младенчества, и снова спросил себя, почему не испытывает триумфа. Утомление, оставившее его в начале допроса, вновь властно заявило о себе. Он сел, закурил и подумал об Иувале, о том, как тот гордится отцом и как безуспешно пытается это скрывать. Потом он подумал о Майе — любит ли она его еще. В соседней комнате его сотрудники заметили паузу в разговоре — оттуда проводилась запись допроса. Дверь отворилась, Эли Бахар просунул голову в щель, кивнул Михаэлю и снова испарился.
Комната была большой… даже огромной, и больше напоминала музей, чем дом. Высокие потолки, красивый деревянный поли темные панели из красного дерева, здесь находилось множество картин, холсты покрывали все четыре стены этой комнаты без окон, и были развешаны в три, а где-то даже в четыре ряда, словно комната была оклеена фантастически дорогими обоями. Несколько стульев в колониальном стиле стояли в центре комнаты, но они были абсолютно пусты, и — что еще важнее для Макс — свободны.
Иоав Алон не сделал попытки поднять головы, когда Михаэль снова начал говорить:
Проходяя по галерее, она заметила другую дверь у противоположной стены. Моралес, очевидно, вошел, никого не увидел и вышел с другой стороны, чтобы проверить следующие комнаты.
— Мы также располагаем доказательствами того, что вы путем взлома проникли в дом Нейдорф. Просто расскажите по порядку, как совершили убийство, — вот все, о чем я вас прошу.
Макс прогуливалась по центру зала, разглядывая картины по обе стороны от нее. Некоторые их них она видела прежде в книгах Муди, в журналах и в сети. Но другие были ей не известны, хотя стили были знакомыми, и она могла бы поиграть в «угадай художника по картине»…
Как он и ожидал, подозреваемый немедленно ожил и воскликнул совсем другим голосом:
— Но я не убивал! Зачем мне ее убивать? Клянусь вам… — Он вскочил, но Михаэль не стал его останавливать. — Говорю вам, я не убивал! У меня нет мотива!
Это превосходило все, что она могла вообразить.
Однако главного инспектора Охайона эти слова не впечатлили.
Она снова подумала, что здесь можно украть столько, чтобы уйти на пенсию. И ей даже не понадобится фургон, она просто вырежет картину за картиной из их рам, свернет и заберет целую партию. Уроки Муди не прошли даром, и ее глаза подсказывали, что ей даже не понадобится Вогельсанг для поисков Сета. Она сможет купить детектисное агенство в городе и, черт, она сможет купить Мантикору!
Вошла Цилла и предложила сделать перерыв: они приготовили поесть.
Эти фантазии проносились у нее в мыслях, но она остановила их — слишком много времени, много риска. В этом доме с четырьми вооруженными охранниками солдатской закалки она не может тратить время на такие мысли. Она должна забрать проклятую картину — и может еще парочку — и убираться отсуюда к чертям.
Михаэль вышел из комнаты и посмотрел на то, что ему поставили возле телефона. Цилла осталась с подозреваемым, но тот не притронулся ни к сандвичу, ни к свежему кофе.
Только яростный взор Эли Бахара заставил Михаэля отведать горячей пищи, которую они Бог знает откуда для него достали. Прямо-таки родительская заботливость, с которой опекали его коллеги, особенно Эли и Цилла, забавляла и трогала Михаэля. Опустошив тарелку, он принялся за кофе. В помещении было холодно. Центральное отопление не работает, объяснил Мэнни, только в гостиной включен электрический обогреватель.
Воровка обнаружила Гранта Вуда в центре стены справа от себя. Она не потратила много времени на то, чтобы перерезать охранный провод, снять картину и освободить ее от антикварной позолоченной рамы… которую Макс горько оплакивала, так как она могла быть продана по хорошей цене. Но к сожалению это сделало бы ее груз более громоздким, чем сейчас.
Михаэль вытянул ноги, не обращая внимания на тошноту, которую вызывал запах пищи. Сделав над собой невероятное усилие, он слушал, как Мэнни, сидя в кресле напротив, докладывает об обыске. Он не дождался конца, его вызвал Эли, но уже в самом начале обнаружили ботинок. Резиновую подошву исследовали и сравнили со снимком гипсового слепка следа. Совпадение полное.
Лист мазонита размером тридцать на тридцать девять дюймов был тяжелым и твердым, и возможно она должна была отказаться от этой цели, и довольствоваться парой других полотен. Но эта картина была внушительной вещью, предметом, который она изучила очень хорошо.
— Это он вломился, забрал документы и все остальное, — удовлетворенно заявил Эли. — Остается только подождать, пока их отыщут у него в квартире вместе с папкой из бухгалтерской конторы. Продолжать сил хватит?
Запланируй и выполни, как сказал бы Муди, импровизируй на свой собственный риск…
Михаэль глянул на часы — половина одиннадцатого. Он увидел дату, шестое апреля, и внезапно вспомнил, что сегодня родительское собрание у Иувала в школе и мальчик должен получить табель с оценками — Михаэль обо всем позабыл, хотя накануне провел с Иувалом весь вечер. Он поднял трубку и набрал домашний номер. Телефон пропищал раз десять, прежде чем на другом конце ответили. Сонный голос Иувала произнес, что табель дадут шестнадцатого.
Макс осторожно убрала картину в водонепроницаемый чехол на молнии, который был сложен под ее жилетом, и огляделась вокруг, пытаясь понять, успеет ли она забрать еще один приз, прежде чем вернутся мальчики из охраны.
— Еще десять дней, я тебе напомню. Да, я съел то, что ты мне оставил. Я страшно устал. Когда ты придешь? Нет, завтра у нас контрольная по библейской истории. Я иду спать.
Пока ее взгляд бегал от рамы к раме, что-то в углу в дальшей части комнаты привлекло ее внимание — пьедестал, на котором стоял плексигласовый ящик размером с баскетбольный мяч, внутри него на черном бархате что-то поблескивало. Единственная вещь была выставлена таким образом в этой комнате, поэтому складывалось впечатление, что это только временное место, пока не найдется лучшей витрины.
Хоть и успокоившись насчет родительского собрания, Михаэль все не мог избавиться от чувства вины. Эли нерешительно спросил, не стоит ли закругляться на сегодня.
Она подходила ближе и наконец начала осознавать, на что же она смотрит. Ее живот скрутило и появилось чувство, что внутри извивается клубок змей…
— Еще нет. Давайте подождем, пока он признается хоть в чем-нибудь.
На черном бархате самодовольно возлегало, так же как это было в Музее Голливудского Наследия, Сердце Океана.
И он вернулся в комнату. Алон попросился в туалет, Мэнни пошел с ним. Маленькое окошечко в туалетной комнате было зарешечено; Мэнни подождал за дверью и проводил Алона назад, в комнату, выходящую на темный двор.
Воздух как будто стал разреженне, ее дыхание ускорилось, она начала задыхаться. Вопросы возникали у нее в голове как ударяющиеся друг о дружку костяшки домино…
Как оно сюда попало?
Мог ли Стерлинг быть покупателем Муди?
15
Или кто-то другой купил его у Муди и продал Стерлингу?
Допрос длился всю ночь, но все же закончился намного раньше, чем предполагали полицейские. К утру вся история была перед ними.
С момента кражи прошло достаточное количество времени, чтобы любая из этих сделок успела совершиться, но Макс все еще не могла понять как ожерелье переместилось из кармана Муди в эту комнату, в этот дом. Что-то казалось… неправильным.
Михаэль вел допрос до пяти утра, когда полковник Алон подписал признание в присутствии всей следственной группы. Выяснение деталей Михаэль поручил Эли Бахару, который уходил поспать в два часа ночи, а к пяти снова был на ногах.
Вернувшись из туалета и усевшись напротив Михаэля, подозреваемый попросил сигарету. Когда Михаэль протянул ему зажженную сигарету, он неумело затянулся и закашлялся.
Очень неправильным.
— Много лет не курил, — сказал он, посмотрев на сигарету в своей руке, и вновь повисло молчание. Потом он выпалил: — Да я не только ее не убивал — своими руками удавил бы мерзавца, кто бы он ни был!
Ее лицо горело, в животе был лед, и от страха по ее руками бегали мурашки. Такого не случалось с тех пор… она как будто перенеслась в лес, в ночь побега, прочь от Мантикоры, прочь от Лайдекера…
— Красиво, не так ли? — спросил теплый голос у нее за спиной.
В терминологии Института, как теперь уже знал Михаэль, случившееся называлось переключением, но сам бы он назвал это просто любовью. Это слово употребил и полковник Алон, настойчиво повторяя, что любил ее, боготворил, что доверил бы ей собственную жизнь. И хотя Михаэль не видел его глаз — полковник разговаривал исключительно с высохшим кофейным пятном на полу, — в голосе его слышалось неподдельное страдание. Когда же он на миг поднял глаза на инспектора, в них не было больше страха — только горе и боль.
И все же в нем был холод.
— Пожалуйста, все с самого начала, и подробно, — попросил Михаэль.
Голос будто заморозил ее. Сумка с Грантом Вудом была зажата в ее левой руке, как абсурдно увеличенный кошелек.
— Все началось, — сказал Алон, обращаясь к кофейной лужице, — когда я получил теперешний пост. До того — пока я не стал военным губернатором — никогда не было никаких проблем: ни в браке, ни вообще. Но когда они начались, то ударили в самое больное место. — В голосе послышалась горечь. — Один-единственный раз в жизни я попытался сходить на сторону — и то потерпел неудачу.
Это не был голос кого-то из наемных помощников, он принадлежал самому Джареду Стерлингу. Она узнала его, не оборачиваясь, по видео клипам, которые смотрела на компьютере Кендры.
Сначала, когда он потерял сексуальный интерес к жене, то решил, что просто устал от нее. Они встречались еще со школы, а теперь он просто не мог заставить себя заняться с ней сексом, ничего не выходило, он был бессилен.
Все еще глядя на голубой камень, она произнесла:
— Вот почему я закрутил с Орной. Она была такой молодой, такой необычной. Шесть месяцев я набирался храбрости, чтобы сделать попытку, а после пожалел, что вообще все это затеял, — ведь на самом деле я ее не хотел. И вот тогда я понял, что дело не только в сексе — дело во всем вместе. Нейдорф объяснила мне, что апатия и ощущение бессмысленности бытия — это симптомы депрессии.
— Кто-то однажды мне сказал, что бриллианты — лучшие друзья девушек.
Михаэль молча курил. Время от времени Алон посматривал на него, чтобы убедиться, что тот слушает, а затем снова говорил в пол.
Беззвучно, как кот, Мэнни вышел из комнаты. Михаэль понял, что теперь он будет сидеть рядом с магнитофоном в соседней комнате, не упуская ни слова.
— Плохое кино… Не хочешь вернуть картину на место?
Полицейский хотел было спросить о причине депрессии, но Алон опередил его:
— Моя главная обязанность в качестве военного губернатора — отдавать распоряжения. Не знаю, насколько вы представляете себе ситуацию, но эти ребята без особого разрешения и помочиться боятся. Вы не поверите, с чем приходится иметь дело, и никто не поверил бы.
Макс медленно качнула головой.
Хотя он считал, что сможет приноровиться — некоторое время он пробыл в штате предыдущего губернатора, — хотя в его распоряжении были люди из различных служб безопасности, на которых можно было возложить часть ежедневного тяжкого груза, все же он потерял всякий покой. Он и думать не думал, что новая служба будет столь трудна.
— Не особенно. Я очень постаралась, чтобы получить ее.
— Я не преувеличиваю, — сказал он Михаэлю. — Вы бы тоже не смогли этого вынести, поверьте. Вы не похожи на человека, который тут нужен, — недостаточно брутальны, и дело тут вовсе не в политике — политическая сторона вопроса никогда меня не беспокоила. Это вопрос характера — насколько вы готовы изображать Господа Бога. Я никогда не был в себе в этом смысле уверен, а теперь точно знаю: это не для меня.
— Как и я.
В три часа утра Мэнни принес им еще кофе.
Дверь открылась и другой голос позвал:
— Хотите перекусить? — спросил Михаэль у Алона.
— Сэр!
Нет, есть он не хочет; все, чего он хочет, — говорить.
— А, Моралес. Займись делом, будь добр. Я просто хотел взять стакан теплого молока… снова моя язва.
— Как наводнение, — сообщил Мэнни Шореру, заехавшему в четыре. — Его не остановить. Как начал говорить, так и не закрывает рта.
Сзади себя, она услышала, как щелкнул курок пистолета.
Шорер не стал заходить внутрь; он посидел немного, послушал и поехал по своим делам. Михаэль слышал стук в дверь, шаги, но не двинулся с места — так и сидел, внимательно слушая человека, который изливал перед ним душу.
— Постарайся не убивать ее, — попросил теплый голос. — У нее очень красивая попка.
Тот все говорил и говорил, порой его рассказ относился к делу, порой нет, но Михаэль его не прерывал.
Другая дверь открылась, и она услышала эхо удаляющихся шагов.
Алон рассказывал о своих родителях, переживших Холокост. Он старший из детей, единственный сын. Сестра не в счет, только он один мог читать по ним кадиш, поминальную молитву.
Снова зазвучал новый голос, он говорил с южным акцентом:
Михаэль решительно прогнал прочь из головы Ниру и Юзека с Фелей, повторяя: «Прочь отсюда, вы меня отвлекаете».
— Эй ты, повернись… медленно.
Говорил Алон и о молодежном движении «Ха-шомер ха-цаир» и идеале равенства; о том, как добровольно попросился в действующую армию, считая это великой честью; как студентом получал высшие награды, как продвигался по службе в армии и мечтал когда-нибудь подняться на самый верх. Говорил сумбурно, иногда почти бессвязно.
Она сделала то, что было сказано, — хорошая девочка! — и теперь Моралес стоял перед ней, дуло его пистолета было нацелено в середину ее грудной клетки.
Затем он рассказал про свой первый день на посту военного губернатора территории:
— Теперь тихо и спокойно, — приказал он. — Я хочу, чтобы ты положила эту сумку на пол, как если бы это была твоя старая любимая бабушка.
— Я дал разрешение старому крестьянину выращивать оливы на земле его предков; он посмотрел на меня так, что я почувствовал себя полным ослом. День ото дня я старательно убивал в себе чувства и преуспел в этом или думал, что преуспел, когда подписывал приказы о высылке, когда запрещал воссоединение семей — я просто делал свою работу; о, все в соответствии с требованиями высокой политики! А Служба безопасности постоянно дышала мне в спину. Не знаю, каковы ваши политические убеждения, но быть либералом и военным губернатором одновременно невозможно — это две абсолютно противоречащие друг другу вещи.
Алон взглянул Охайону в глаза:
И опять она сделала то, что ей говорили, даже несмотря на то, что у нее никогда не было «старой любимой бабушки», о которой она бы знала.
— Вам непонятно, к чему все это, но я могу привести вам слова доктора Нейдорф. Она сказала, что вещи, которых я не могу выразить словами, говорили посредством моего тела. Бывали дни, еще до того, как я пошел к ней, когда я хотел положить всему конец, такой бессмысленной казалась жизнь. Ни в чем не было смысла. Еда, секс, книги, друзья, кино — ничто меня не трогало. Долго так не проживешь. Я обратился к врачу по поводу импотенции, и он не смог найти никаких физических причин. Решение напрашивалось само собой. Надеюсь, вы этого не записываете, а даже если и так — мне уже все равно, и пусть все катится к чертям.
Другая рука Моралеса приблизилась к его рту, и он сказал в свой рукав:
Сняв с души тяжесть, Алон перешел наконец к тому, что интересовало Михаэля.
— Злоумышленник задержан в галерее, повторяю, в галерее.
Он проходил лечение в течение года, дважды в неделю, и осмотрительно платил наличными. Даже Оснат, его жена, ничего не знала.
Медленно поднимаясь, она услышала отрывистое «десять-четыре» из наушника Моралеса.
— Не знаю, почему не сказал ей. Может, боялся, что она расскажет Джо… да, он тоже ничего не знал.
Затем охранник медленно двинулся к ней, его лицо оставалось безразличным, а в глазах промелькнуло что-то сексуальное, когда он произнес:
Доктора Нейдорф он выбрал, потому что его старая школьная приятельница, Тамми Звиелли, восторгалась ею и Джо тоже как-то упоминал о ней. Хотя люди к ней записывались за два года вперед, она смогла выкроить для него время дважды в неделю.
— Я собираюсь положить тебя на пол.
— О встречах в обществе я не волновался — она никогда не приходила домой к Джо.
— Я так не думаю.
Он полагался на ее деликатность и не ошибся.
— Никто в целом свете не знал, что она — мой психотерапевт, и если бы она не умерла так, как умерла, — никто бы и сейчас ничего не узнал.
— Положи руки за голову, девочка, и подними локти.
О ее смерти он услышал от Джо в субботу: Джо позвонил, чтобы отменить назначенный ленч, тогда и сказал ему.
Моралес наклонился, продолжая держать пистолет и взгляд направленными на нее, его свободная рука дотянулась до сумки. Он начал медленно подниматься, когда звук шагов в коридоре привлек его внимание, и он отквлекся всего на мгновение, которое было так необходимо Макс.
— Конечно, Джо и в голову не пришло меня предупредить: он не подозревал о наших отношениях. Сначала я не знал, что ее убили, — Джо только сказал, что она мертва. Потом я забеспокоился, что могут найти заметки в ее приемной и тогда мое имя станет известно. В армии считают, что, если человек ходит к психологу, ему нельзя доверять, — во всяком случае, на такой должности, как моя, это невозможно. И знаете, что самое забавное? Они правы! Я для этой работы не гожусь…
Она скрутилась в талии, поворачивая свое тело, как будто делала гимнастику, и один из локтей, которые она подняла по просьбе Моралеса, ударил его по голове.
После разговора с Джо его охватила паника, он не знал, что делать. От Джо он узнал, что она только что вернулась из-за границы и должна была читать лекцию.
Уклоняясь от удара, он сделал один шальной выстрел, пуля попала в стену между двух ценнейших картин. Она ударила его правой ногой по горлу, и он, выведенный из равновесия, упал на спину, задыхаясь. Перед тем, как Моралес коснулся пола, Макс выбила пистолет из его пальцев, и он вращаясь проскользил по паркету через всю комнату.
Моралес хрипел, не было понятно в сознании ли он, но подняться не пытался.
За ней, от той двери, за которой скрылся Стерлинг, раздался глубокий голос:
— Замри!
Вместо этого Макс сделала два колеса, и когда она находилась в прыжке, стриженный ежиком лидер сделал два выстрела, оба раза мимо цели, которой была Макс. Одна пуля похоронила себя в стене, другая в одной из картин.
— И я решил — пока сообщат родственникам, пока они приедут, еще есть время.
Взломщица с кошачьими повадками приземлилась перед главным, возможно в ярде от него. Этого расстояния ей хватило, чтобы выбить пистолет из его руки. Затем она сделала пируэт и с разворота ударила главного охранника в живот. Он согнулся, и она пнула его так, что он пролетел через весь зал и врезался в стену с такой силой, что несколько висевших на ней картин сломалось.
Итак, он дождался темноты — дождя еще не было — и тем же вечером проник в дом через окно в кухне и забрал бумаги из приемной.
Михаэль жестом попросил его на минутку остановиться и мягко сказал, что хотел бы прояснить пару моментов.
У него все еще был пистолет, так что она двинулась к нему с невероятной скоростью, он пытался подняться и оглядывался по сторонам в поисках Макс, не находя ее… и затем он глянул вправо, где она стояла теперь.
— Зачем вам понадобилось вламываться в дом, если у вас был ключ? — спросил он тоном дружеского недоумения и увидел, как на лице Иоава Алона появилось удивление.
— Не могу поиграть с тобой, — сказала она. — Прости…
— Какой ключ? Откуда у меня мог быть ключ? Не знаю, о чем вы говорите.
Ее левая нога пнул его в пах, он резко вскрикнул и снова осел на пол. Макс не дала ему ни единого шанса, и как только ее левая нога коснулась пола, правая нанесла ему удар в подбородок, он потерял сознание и проскользил по полированному полу как ребенок на санях.
— Не важно. Пожалуйста, расскажите в деталях, как вы проникли в дом.
Она метнулась туда, где пускал пузыри Моралес — теперь он был без сознания — и схватила водонепроницаемую сумку. Зател она разбила плексигласовый ящик и — уже во второй раз! — взяла драгоценное Сердце Океана, включая звонок сигнализации.
— Пожалуйста. Железным ломиком сломал решетки на кухонном окне, разбил стекло и повернул засов. Окно выходит в сад, никто ничего не видел. Потом я пошел в приемную, обыскал все шкафы, забрал список пациентов — на нем было написано большими буквами «На экстренный случай», — а также расписание приемов, которое нашлось там же, — смущенно сказал Алон. — Поверьте, я не заглядывал в эти бумаги. Все сжег потом вместе с записной книжкой, где был мой номер телефона.
Макс сунула ожерелье в карман жилета, и застегнула его на молнию. Держа сумку с картиной в левой руке, она двинулась к двери, которая должна были вывести ее обратно в фойе — она вошла через главный вход, через него же она и выйдет.
— И лекцию тоже, — сказал Михаэль как само собой разумеющееся.
Она почти дошла до пульта сигнализации, когда столкнулась с черным парнем, Морером, который наконец спустился вниз. Он выглядел немного взъерошенным и потным после очевидно бесплодных поисков на верхних этажах. MP7A был в его руках, и он поднимал его наверх, целясь в нее… … но Макс высоко подпрыгнула и отточенным ударом отправила оружие прочь. Когда MP7A приземлился на мраморном полу, от удара произошел выстрел, который заставил загореться бесценный стул работы Франка Ллойда Райта.
Морер был готов к бою, и двинулся на нее с поднятыми кулаками.
— Лекцию? — озадаченно переспросил Алон. — Ах, лекцию, которую она должна была читать в то утро? Зачем мне это? До лекций мне дела не было. Никакого текста я не видел, но я ведь не его искал.
— Хочешь побоксировать? — спросила она.
— Значит, всех ее бумаг вы не проглядывали? — спросил Михаэль; он был уверен, что полковник говорит правду, но против собственной воли надеялся, что ошибался.
Прямой удар правой сломал ему нос, другой пришелся по челюсти и сопровождался приятным хрустом. Морер упал назад с прямыми ногами, и это была еще одна оплошность, так как его голова со стуком ударилась о мрамор. Макс задавалась единственным вопросом: вырубил ли его ее удар или мраморный пол…
— Нет, у меня не было времени сидеть и читать. Я просто искал то, что могло меня выдать. Все заняло не более получаса. Я не мог тратить время зря — в дом могли прийти в любую минуту.
Она не стала еще раз беспокоить клавиатуру, было не похоже, что они не знают, где она находится. Макс распахнула парадную дверь, включая сирену — на этот раз настойчивый гудок, диссонирующий со звонком из галереи (разные звуки указывали на разные охранные точки — Макс восхитилась стратегией).
Михаэль прикурил сигарету и осведомился:
Плохой ход, думала она, понимая, что должна была потратить немного времени и ввести код. В мыслях она видела, как Муди хмурится и качает головой.
— Вы работали в перчатках?
Эти соперничающие гудение и звон привлекли внимание не только оставшихся охранников, но еще копов и соседей на милю вокруг, если, конечно, они не были глухими.
— Не уверен, насколько уместно слово «работал», но да, пока я был там, на мне действительно были перчатки, потому что я прекрасно понимал, что проникновение со взломом — не совсем законная вещь. Я предполагал, что полиция будет делать обыск в ее кабинете.
На полпути через двор, скользя в тумане, она внезапно увидела Джексона, выходящего из дымки и поднимающего на нее MP7A.
Не дожидаясь его действий, Макс бросилась в сторону, подныривая и откатываясь, и исчезла в густом тумане.
— Я думал, вы тогда не знали, как она умерла. Почему же вам пришла мысль о полиции? — спросил Михаэль, в упор глядя на Алона.
Охранник был достаточно умен, чтобы не стрелять в туман — он мог подстрелить кого-то из своей команды — и когда он преследовал ее, предполагая, что она движется, практически столкнулся с Макс.
— Я и не знал. Джо об этом ни слова не сказал — и о полиции, и обо всем остальном он сообщил мне потом. Другого объяснения насчет перчаток я вам дать не могу; просто инстинкт, честное слово. Можно еще сигарету?
Его глаза удивленно распахнулись, и прежде, чем он смог выстрелить, она нанесла удар в висок, роняя его на лужайку как сбитого садового гнома.
Михаэль дал ему сигарету и попросил описать подробно все его действия в доме Нейдорф. Алон подчинился, но упорно отрицал, что видел текст лекции.
Под похожий на музыку из шоу ужасов рев сигнализаций с водонепроницаемой сумкой подмышкой, Макс обошла дом, перемахнула через забор, и осторожно подкралась к месту, где была спрятана лодка, на случай, если охранники Стерлига обнаружили тайник.
— Ладно, значит, вы вошли и взяли бумаги. Что вы с ним сделали? — напряженно спросил Михаэль.
Но ждала ее только лодка, Макс освободила ее, спустила на воду, и она, Грант Вуд, Сердце Океана и немудреное туристическое снаряжение исчезли в окутанном туманом озере.
— Я сел в машину и поехал — не поверите куда — на кладбище. Я хотел… не знаю, чего я хотел, но знал, что не пойду на похороны. И я все их сжег там.
— В котором часу это было?
Ограбление получилось не идеальным, но добыча была хороша, и даже несмотря на несколько промахов, она знала, что Муди будет гордиться своей девочкой. Этот вечер легко принес ей семизначную сумму, достаточную для финансирования поисков Сета и возвращению к анонимной честной жизни… хотя бы на некоторое время.
— Может, в половине девятого, может, в девять. Но не позже, потому что домой я вернулся к десяти.
Михаэль подумал, что дождь в ту субботу пошел около десяти, как раз когда он сидел у Хильдесхаймера. Он вспомнил ставни, открытое окно, гром с молнией — и решил, что буря в самом деле началась где-то после девяти.
Несколькими часами спустя, когда сияние наступающего дня уже освещало небо на востоке, Макс сидела на кушетке в своей квартире и разглядывала ожерелье.
— А потом? Что вы делали потом?
Она все еще не имела понятия, как Стерлингу удалось завладеть им, и также не знала, что она будет делать с ожерельем. Картину надо продать, чтобы покрыть текущие расходы. Но к сожалению, у нее не было такого рода связей в Сиэтле… пока.
— Потом я ничего не делал. На следующий день я переговорил с Джо, когда он вернулся от вас, и он все мне рассказал про убийство, про свой пистолет, который я купил для него в шестьдесят седьмом, сразу после войны, когда мне было только восемнадцать лет. Вот тогда я по-настоящему занервничал. Мысль о расследовании убийства… Я уже говорил вам, что знаю, как делаются такие вещи. Я стал думать, где еще могло всплыть мое имя как пациента доктора Нейдорф.
Алон замолчал и устремил взгляд на Михаэля, который старался не выдать волнения. Это был критический момент: скажет ли Алон про бухгалтерскую контору по своей воле? Если нет, означает ли это, что все его слова были ложью?
Она не звонила Муди в Лос-Анджелес с тех пор, как приехала в город и обустраивала эту новую жизнь. Она хотела полного разрыва… но теперь надо поговорить с ним. В это время дня… или утра… она не смела побеспокоить его. Но через несколько часов она, черт подери, узнает, что происходит с этим ожерельем.
Но Алон сказал. Сказал про квитанции, которые она скрупулезно выдавала ему, хотя и знала, что они ему ни к чему. Знала, в какой строжайшей тайне следует сохранять факт его лечения у психотерапевта, — и все же каждый раз выписывала квитанции, а он рвал их немедленно, как только выходил за порог.
Она положила камень в черный бархатный мешочек и спрятала у себя в спальне, затем вернулась в гостинную, чтобы пытаться расслабиться — ей было очень тяжело заснуть после операции…
— Я вспомнил, как Джо однажды мне сказал, что поменял бухгалтера и теперь обращается к фирме «Зелигман и Зелигман» по рекомендации Нейдорф.
К удивлению Макс, на кушетке уже сидела Кендра и смотрела телевизор.
Именно от Джо, который всегда жаловался на финансовые проблемы, он узнал, что он и его коллеги передают свои медицинские журналы и квитанционные книжки бухгалтерам.
— Что случилось? — спросила Макс.
— Я позвонил в бухгалтерскую контору и предупредил, что заеду забрать документы покойной в связи с полицейским расследованием. Девушка, которая ответила мне по телефону, сказала, что из полиции уже звонили и сказали, что заедут за папкой утром, часов в девять. Я приехал раньше, где-то минут в двадцать девятого, подписал какой-то листок и забрал папку.
Кендра ответила соседке смущенной улыбкой:
Да, все детали совпадали с показаниями Змиры. Не было сомнения, что Алон совершил то, о чем сейчас рассказывал. Но не совершил ли он чего-то еще?..
— Только что вернулась домой. Была на свидании.
— Что вы сделали после?
— Правда? — Макс присела рядом, и хитро постотрела на нее. — Милый парень?
— Выехал из города в направлении кибуца Рамат-Рахель. Там, в поле, где еще не началась застройка, я сжег папку — то есть бумаги, что были внутри. Саму обложку я привез с собой на службу, она ведь абсолютно такая же, как и другие. И моя машина действительно заглохла — что-то с подачей бензина. Я не думал об алиби, просто так вышло. Не сильно-то это помогло, как видите.
Кенда широко улыбнулась:
— А потом? — настаивал Михаэль.
— Нет, он был плохим, плохим мальчиком… много, много раз.
— Не было никакого потом; все, конец. Потом вы привезли меня на допрос, я нервничал, но клянусь, больше ничего не делал. Я думал, все позади. По правде говоря, я вообще об этом не думал — мои мысли были о докторе Нейдорф, я думал, как теперь справлюсь без нее. Она взяла и умерла посреди нашей работы, вся грязь вылезла наружу, и вот теперь надо бы ее убрать, да некому. Скажите, как вы думаете, удастся сохранить все в секрете?
Они рассмеялись, возможно чересчур громко — Кендра была слегка пьяна, а Макс истощена долгой бессонницей.
— В секрете от кого? — спросил Михаэль, доставая новую сигарету. Было без четверти пять утра, все его тело молило о сне.
— Подробности, — попросила Макс, — давай подробности.
— От всех, наверное. От армии, прессы, моей жены — от всех.
— Ни за что.
— Арест был произведен с согласия главнокомандующего. Мы сообщили ему все только в общих чертах, но он, безусловно, потребует разъяснений, и вряд ли возможно будет ему отказать. Кроме того, некоторые факты придется прояснить у вашей супруги. Высшие чины в полиции тоже поставлены в известность, — ответил Михаэль и пожал плечами, в точности как Хильдесхаймер.
— Я бы тебе рассказала.
— Короче, мне конец, — горько заключил Алон.
Ее рот открылся в притворном удивлении, и Кендра произнесла:
— Ты бы не рассказала, мы обе это знаем — ты самая скрытная маленькая пчелка на этой планете… И ты еще выкачиваешь из меня подробности?
— Вовсе нет, — сухо сказал Михаэль. — Вы просто не сможете продолжать армейскую карьеру, и не из-за посещений психотерапевта, а потому, что вы нарушили закон — совершили проникновение со взломом, уничтожили улики, незаконно представились полицейским. Мы не так-то легко спускаем подобные вещи. А правда в том, что вы сами не уверены, что подходите на должность начальника штаба или главнокомандующего. Я могу лишь попытаться сделать так, чтобы вся история не попала в газеты, — и не потому, что хочу защитить вас, а потому, что мне небезразлична репутация армии и военной администрации. Тем временем, пока не будет сделана точная реконструкция правонарушения и проведен тест на детекторе лжи, вы остаетесь под стражей. Сорок восемь часов еще не окончились. Если вы будете вести себя абсолютно лояльно — и только тогда, — мы поговорим о том, что можно для вас сделать.
Алон уронил голову и спрятал лицо в ладонях; долгое время царило молчание. Михаэль подавил приступ жалости и напомнил себе, как маялся Эли Бахар в банках, как терзался он сам. Это всколыхнуло в нем злость, но он пересилил и ее, вновь взглянул на часы и сказал Алону, что необходимо проверить его алиби на момент убийства.
— Я не выкачивала, — ответила Макс со смехом. — Я просто хотела знать, кто качал тебя?
— Следующие несколько часов с вами проведет инспектор Эли Бахар. Захотите поспать — скажете ему. У него нет никакого намерения вас мучить, во всяком случае, пока вы с нами сотрудничаете, — добавил Михаэль, поднимаясь. Ноги его не держали, в глаза будто песку насыпали. Он вышел из комнаты, и его место занял Эли, которого разбудила Цилла.
— О, какая ты злая…
— Столько мороки со всеми этими банками, бухгалтерами — и опять мы в тупике, — пожаловалась Цилла, когда Михаэль перед уходом присел у телефона в гостиной.
— Тебе как будто жаль, что он не убийца, — без улыбки сказал Михаэль.
Их разговор прервали телевизионные помехи. Обе девушки знали, что это значит, их разговор стих, и они переключили свое внимание на холодные, но все же страстные глаза на экране. Глаза, сверху и снизу которых располагались синие полосы, со словами «потоковое видео свободы», бегущими по красному фону.
— Я совсем не это имела в виду. Мне просто непонятно, зачем ему понадобилось предпринимать такие усилия, столько рисковать — и все лишь ради того, чтобы скрыть, что он лечился у психотерапевта. Ты не думаешь, что это слишком?
— Не пытайтесь изменить настройки, — спокойный но настойчивый голос произнес то же вступление, что и раньше о канале взломанном на шестьдесят секунд и единственном в городе голосе свободы.
— Я знаю, что это слишком. Но в нашей работе и не такое встречалось. Думаешь, к примеру, убить человека за сто тысяч долларов — это лучше? А убить забеременевшую от тебя девочку, потому что не хочешь признавать отцовство? Да, ты хотела сказать другое. Ты думала, что он — тот, кого мы ищем, а оказывается, нет. И без детектора лжи ясно, что он говорит правду, и, значит, теперь надо начинать все сначала.
— Посмотри на эти глаза, — сказала Кендра.