Подобные факты, недоступные пониманию воспитанных на идее равенства французов, нередко порождали непримиримую вражду и — как станет видно дальше — становились причиной кровавых драм.

— Для любителей чёрного юмора трюк что надо! — оценил Юкава. — Наблюдателям из окон напротив из-за балконных перил не видно ни ног, ни пола. Стоишь ты или висишь — не разобрать, особенно если смотреть издалека. А наблюдающий снаружи может напугаться до полусмерти.

Sic transit gloria mundi.[13]

Иного и ожидать было нельзя. Кубинцы, чья кровь волею судеб смешалась с кровью чернокожих, — народ мягкий, чувствительный, гуманный, честный, добрый и склонный к благородству. Но в кубинце слились воедино достоинства и недостатки обеих рас. Он способен и глубоко ненавидеть, и беспредельно любить. Привязанность его столь же сильна, сколь безудержно злобное неприятие.

— Значит, за три дня до инцидента, как видела девочка, тренировочный трюк удался?

~~

И не стоит заблуждаться. Куба живет так, как жили когда-то наши колонии. Людей со смешанной кровью тут, вне сомнения, больше, чем белых, хотя официальные документы и говорят об обратном. Расизм процветает во всех здешних поселениях, но особенно он дает о себе знать в Гаване. У белых прямо-таки нюх на тех, у кого «голубая кровь» хоть слегка подпорчена черной.

— Выходит, что так, — кивнул Юкава.

Дом, в котором жила Минни Голденталь, был двенадцатиэтажным кирпичным строением, ощетинившимся телевизионными антеннами. Перед ним располагался маленький дворик, огражденный двумя желтыми кирпичными тумбами с каменными вазами на каждой. Летом в вазах, вероятно, росли цветы, но сейчас оттуда торчали только засохшие стебли. Дом напоминал архитектурную версию перевернутой буквы \"П\". Во дворик вели низкие, плоские ступеньки. В проходе, справа и слева, висели почтовые ящики. Карелла осмотрел один ряд, Браун другой. Нигде не было таблички с именем Минни Голденталь.

Фрикет, конечно, никак не могла понять, почему даже вполне порядочные люди столь ограниченны, и смело выступала за полное равенство.

Как уже показала проверка, Сигэхара тогда был в командировке. Скорее всего, Минэмура пришёл к нему домой, откуда и наблюдал репетицию. А это уже, само собой, говорит о том, что Сидзуко являлась его сообщницей.

– Ну что? – спросил Карелла.

За неделю до получения таинственной записки, где речь шла о полковнике Карлосе и его сестре, Долорес в нескольких словах и довольно невразумительно поведала Фрикет о причине жгучей ненависти сеньора Агилара-и-Вега:

– Спросим у консьержа, – предложил Браун.

— Но как можно заставить трюк провалиться? Ты, я вижу, клонишь к тому, что он это подстроил сознательно?

— У меня и Карлоса один отец, но разные матери. Моя мама белой расы, а мать Карлоса, хотя и такая же белая, как и мы с вами, — квартеронка[35].

— А вот здесь Минэмура использовал свои профессиональные навыки, — ответил Юкава, возвращая перекладину вешалки на максимальную высоту. — Так… А теперь подтянись ещё раз.

Консьерж жил на цокольном этаже, в квартире за лестницей. Он открыл дверь, одетый в нижнюю рубаху. Где-то в глубине квартиры работал телевизор, но программа, вероятно, не могла полностью захватить его внимание, так как в руке он держал воскресную газету с комиксами. Полицейские представились. Консьерж взглянул на жетон Кареллы, потом на его удостоверение и спросил:

— Ну и что? — прервала ее Фрикет.

— Точно так же?

– Да?

— На мой взгляд, решительно ничего… Да и по мнению Карлоса тоже. Я люблю его как брата от всей души. Но испанцы, недалеко ушедшие в этом плане от своих первобытных предков, думают иначе.

— Ага.

– Проживала здесь не так давно некая Минни Голденталь?

— Идиоты! — серьезно сказала Фрикет.

— Но тогда какой смысл?

— Так вот, — продолжала Долорес, — мой брат какое-то время поддерживал с семьей дона Маноэля Агилара тесные отношения. Какие именно — этого я вам пока сказать, к сожалению, не могу.

Консьерж очень внимательно выслушал Кареллу, как будто от того, насколько он правильно поймет вопрос, зависел выигрыш в сто тысяч долларов. Затем кивнул:

— Не спрашивай. Хватайся.

— Я не собираюсь, дружок, влезать в ваши тайны.

– Да.

— Делать тебе нечего.

— О! Потом-то вы все узнаете. А сейчас пока помните: счастье брата, его жизнь зависят от этой тайны…

– В какой квартире?

Как и в прошлый раз, Кусанаги ухватился за перекладину. И поджал ноги, уверенный, что сейчас начнёт опускаться.

На этом разговор и закончился. Фрикет поняла, что здесь скрывается одна из тех ужасных трагедий, которые возникают из-за безумных страстей, достигающих особого накала под тропическим солнцем.

– Девятой \"Д\".

Однако на сей раз ничего не случилось. Сколько он ни висел с поджатыми ногами, перекладина не сдвигалась ни на сантиметр.



– Там сейчас кто-нибудь живет?

— Эй! А в чём дело-то?

– Сын.

И вот свобода друзей, с которыми молодую француженку связывали общие дела, оказалась под угрозой. Карлосу был уготован Сейтский лагерь, страшная каторга, ад, где под палящими лучами мучаются кубинские патриоты, поселенные вместе с уголовным отребьем; его сестре — вечное заточение в одном из каменных мешков, вырубленных по приказанию палачей инквизиции. Что тут делать? Конечно, бежать из Гаваны, бежать как можно скорее. Легко сказать, но как это сделать?

— Виси, виси, — сказал Юкава и нажал кнопку на маленьком пульте, который держал в руке.

– Берни Голденталь?

Столица Кубы — большой красивый город, где живет более двухсот тридцати тысяч человек. Увидев ее впервые с моря, поражаешься величественностью и размерами Гаваны. Вообще она особенно хороша издали. В ней что-то свое, неповторимое, чарующее. Беспорядочное нагромождение веселых домиков, выкрашенных в разные тона — розовые, зеленые, голубые, желтые. Буйство красок, что прекрасно сочетаются с пышной зеленью, залитой светом яркого солнца…

— Вау! — вскрикнул от неожиданности Кусанаги, ибо перекладина поползла, как прежде, вниз.

– Да. Но я не знаю, почему он здесь живет. После того, как Минни умерла, он вывез всю мебель. Но за квартиру платит.

Но — увы! — Гавана — один из самых нездоровых городов в мире. Это постоянный очаг инфекций — не успеет закончиться одна страшная эпидемия, как разражается другая. Здесь как бы навечно поселились желтая лихорадка, дизентерия и холера, они ежегодно уносят сотни тысяч жизней.

— И что же ты сделал? — спросил он, встав на пол и отпустив вешалку.

Консьерж пожал плечами и продолжал:

— Теперь смотри сюда. — Свободной рукой Юкава снова взял демпфер и направил его кончик на Кусанаги. — Надави-ка опять!

Беспечные креолы, хоть и страдают от этого, ничего не предпринимают. Метрополия за десять лет восстания (1868–1878 гг.)[36] потратила миллиарды песет[37], погубила тысячи и тысячи человек, но не нашла десяти миллионов для очистки одного из самых восхитительных в мире портов! Тут не вода, а отвратительная липкая густая жижа. От каждого поворота корабельного винта на поверхность поднимаются груды распространяющих зловоние отбросов.

– Вообще-то, хозяева хотят, чтобы он убрался. Понимаете, у этой квартиры фиксированная оплата. Старая большая квартира. Если он уберется, они легально поднимут цену для новых жильцов.

Кусанаги сделал как велено. Но сколько ни давил, узкая половина поршня не слушалась его пальца, оставаясь недвижной. Тогда Юкава нажал на боку у демпфера какую-то кнопку. Кончик тут же подался, и поршень стал медленно сокращаться.

Гавана находится на 23°9′ северной широты и 80°42′ западной долготы. Она расположена на небольшом полуострове, идущем с запада на восток.

– Там сейчас кто-нибудь есть?

— И в чём же фокус?

Бывшие крепостные стены делят столицу на две неравные части: новый город — на западе и старый — на востоке. Теперь эти укрепления стали бульварами, и в город можно войти через многочисленные ворота.

– Не знаю. Народ все время заходит и выходит. У них свои дела – у меня свои.

— ER-жидкость.

На юге старого города, к северо-востоку от порта, находятся, в частности, арсенал и госпиталь. Расположение последнего сыграет важную роль, когда брат с сестрой решат осуществить побег.

– Закон требует, – заявил Карелла, – чтобы у вас хранились ключи от всех квартир. От девятой \"Д\" есть?

— «И-ар»?

Скрыться со стороны залива было невозможно. Там постоянно снуют суда, и власти неусыпно следят за происходящим. Действовать нужно было иначе: пересечь весь старый и новый город и выйти на равнину.

– Есть.

— Официально — электрореологическая жидкость. Такая особая жидкость, вязкость которой меняется при создании вокруг неё электрического поля. Если совсем просто, нечто вроде молока, которое от слабого электрополя превращается в сметану, а от сильного затвердевает, как мороженое.

– Он нам нужен.

На пути осуществления такого плана стояло множество почти непреодолимых препятствий. Из-за военного положения крайне строгие меры принимались не только в отношении подозрительных, но и подозреваемых в чем бы то ни было лиц. Что же делать? Требовалось посоветоваться. Пригласили и Мариуса. Такой знак доверия возвысил его в собственных глазах. Провансалец знал ситуацию как никто другой. Поэтому именно ему предложили высказаться первым.

— И что?

– Зачем?

— Вы хотите прогуляться… Так! Для этого есть два способа… Пароходом или по железной дороге…

— Я уже говорил, что внутри демпфера — жидкость. В обычных поршнях жидкость тоже обычная, с постоянной вязкостью. Но в этом используется именно ER-жидкость. Регулируя силу электричества, можно делать её хоть абсолютно твёрдой. Что это даст? Как ты сам только что убедился, прекрасно скользивший поршень стоит при этом накрепко.

– Чтобы попасть в квартиру.

— Слушай, приятель, — прервала его Фрикет. — Ты сообщаешь о хорошо известных вещах. Это же глупо. Пароход, ты же знаешь, для нас отпадает. А железная дорога — в руках испанцев, за ней так следят, что и комар туда не проникнет.

— Значит, в той вешалке оказались такие же поршни?

– Это незаконно.

— Да и движение почти приостановлено, — добавил полковник. — Все поезда, за редким исключением, служат для перевозки солдат и военного имущества.

Юкава присел на край стола и сложил руки на груди.

– Мы никому не скажем.

— Значит, — откликнулся Мариус, — кто-то все же ездит по железной дороге!

– Ну, – поколебался консьерж, – ладно, о\'кей.

— За разработки с использованием ER-жидкости Минэмура получил уже кучу лицензий. В этой области он высококлассный спец. И вот к какой версии это меня привело. Именно он снабдил Фуюко Сэто такой особенной вешалкой. И обучил её трюку с инсценировкой суицида. А в день, когда она собралась этот трюк выполнить, зашёл к ней и при помощи вот такого же пульта создал вокруг вешалки электрополе.

— Да, солдаты… Ну и что?

— Перекладина не опустилась, и инсценировка превратилась в реальное самоубийство?

Карелла и Браун поднялись в лифте на девятый этаж и попали в коридор. Не сказав друг другу ни слова, они вынули револьверы. Девятая \"Д\" располагалась в конце коридора. У двери полицейские прислушались, но стояла тишина. Карелла осторожно вставил ключ в замок. Он кивнул Брауну и повернул ключ. Послышался негромкий щелчок, прозвучавший, как выстрел. Полицейские ворвались в длинную узкую прихожую. В дальнем конце прихожей они увидели Герберта Гросса и светловолосого мужчину, вероятно, Бернарда Голденталя. Оба были вооружены.

— Не сочтите за обиду, полковник, но вы рассуждаете как житель суши. Мы же, обитатели моря, сначала должны узнать, откуда ветер дует, а потом уж намечаем план действий.

— А пульт он забрал с собой, когда управдом уже вышел. Как видишь, он совсем небольшой, в кармане вынести можно. И к приезду полиции в квартире не осталось ни единой улики.

Полковник только руками развел, выражая полное непонимание. Да и у девушек был недоумевающий вид.

– Стоять! – рявкнул Карелла, но мужчины решили ослушаться грозного окрика и открыли пальбу. Карелла и Браун бросились на покрытый линолеумом пол. Голденталь рванулся к двери с правой стороны прихожей. Браун предупреждающе крикнул и почти одновременно нажал на спуск. Свинец попал Голденталю в лодыжку, сбил его с ног и отшвырнул к стене, по которой он медленно сполз на пол. Гросс держал оборону, обстреливая длинную прихожую, пока не кончились патроны. Он полез в карман пиджака, вероятно, за новой обоймой, но Карелла заорал: – Двинешься – стреляю!

— Мы тоже не понимаем, — сказали они.

Рука Гросса остановилась на полпути. Он щурился от света, льющегося из комнаты, в которую хотел прорваться Голденталь.

— Смотри-ка? — Кусанаги озадаченно хмыкнул. — Идеальная версия, не подкопаешься.

— Так вот! — нисколько не смущаясь, продолжал провансалец. — P-раз поезд перевозит с-солдат, мы с полковником переоденемся испанскими с-солдатами, с-сядем в вагон и уедем на край с-света.

– Брось оружие! – приказал Карелла.

— Черт возьми! — воскликнул Карлос. — А почему бы и нет?

Гросс не шелохнулся.

Юкава едва заметно улыбнулся.

— Но ведь нужна форма…

– Брось оружие! Живо!

— Здесь есть одежонка умерших от желтой лихорадки…

— Но доказательств-то никаких. Я всего лишь исходил из предположений, что преступник — Минэмура и что увиденное девочкой не сон, а реальное событие. А ведь мы даже не можем найти мотива!

– Ты тоже, Голди, – крикнул Браун.

— Не очень-то приятно… Но на войне как на войне Верно?

Кусанаги кивнул и озабоченно нахмурился.

Голденталь и Гросс, один скрючившись у стены, зажимая рукой рану на ноге, другой со все еще поднятой к карману пиджака рукой, – быстро переглянулись. Не говоря друг другу ни слова, оба бросили пистолеты на пол. Гросс пнул их ногой, словно те были заразны. Пистолеты заскользили, вращаясь, по полу.

— Да, но… главное — заполучить одежду, какой бы она ни была!

— М-да, никакой связи между Минэмурой и Фуюко нам отследить не удалось.

— Вы говорите: «Мы переоденемся». Кто это мы?

Карелла встал и направился к двум мужчинам. Браун за его спиной целился с колена в дальний конец прихожей. Карелла толкнул Гросса к стене, быстро обыскал его и наклонился к Голденталю.

— Ну что ж, тогда закрывай дело. Я сделал всё, что мог.

— Ну, вы и я… я и вы…

— Ну уж нет! Твоя версия меня вдохновила. Теперь я доберусь до истины, сколько бы времени это ни заняло.

– О\'кей, – сказал он Брауну и заглянул в комнату с правой стороны прихожей. Она тоже была завалена домашней утварью. Но это не было барахло из дома умершей женщины, это не накапливалось всю жизнь. Нет, это был результат Бог знает скольких краж и ограблений, импровизированный склад телевизоров, радиоприемников, пишущих машинок, электроплит, магнитофонов, миксеров – всего, что только можно найти в энциклопедии Британника – преступная товарная биржа, ждущая только хорошего маклера.

— Неужели вы согласитесь разделить нашу участь? Ведь нас ждут разные тяготы и почти верная смерть.

– Ничего квартирка! – заметил Карелла и пристегнул наручниками Голденталя к Гроссу, а того к батарее. Сняв трубку с телефонного аппарата, под которым еще лежал последний список покупок Минни Голденталь, он позвонил в участок и вызвал санитарную машину. Она прибыла ровно в 18.00, спустя всего семь минут. К этому времени из Голденталя вылилась на линолеум приличная лужа крови.

8

— Ох, проклятая судьба! А как же иначе… Не в обиду будь сказано, вы едва стоите на ногах… Вам нужен крепкий человек, чтобы подставить плечо и не дать сойти с курса.

– Я тут кровью истекаю, – пожаловался он одному из санитаров, укладывающему его на носилки.

— Матрос, — сказал взволнованный Карлос Вальенте, — у вас добрая и благородная душа.

Спустившись за почтой, Акико Мэсидзука вернулась на седьмой этаж и, уже выйдя из лифта, столкнулась нос к носу с собравшейся спускаться Сидзуко Сигэхарой. И хотя обычно они не общались, игнорировать друг друга в такой ситуации было бы просто грубостью.

– Это не самая крупная твоя неприятность, – ответил тот.

— К вашим услугам, полковник!

— Ох, здравствуйте! Куда-то уезжаете?

* * *

— А как же быть с моей сестрой? Как ее вызволить отсюда? В госпитале на каждом шагу часовые. Да еще этот свирепый приказ стрелять по всякому, кто пытается выйти, не зная пароля.

Основания для такого вопроса у неё были. В одной руке Сидзуко держала большую дорожную сумку. А оделась и накрасилась куда скромней, чем обычно.

— Этим займусь я, — прервала его Фрикет. — Мариус предложил помощь вам, а я беру на себя вашу сестру. Милая Долорес, я сделаю все, что нужно…

Дельгадо не нашел Пепе ни в биллиардной, ни в дюжине баров, в которые заглянул. Уже была четверть седьмого, и Дельгадо подумывал о прекращении поисков. Руководствуясь сомнительным предположением, что игрок на биллиарде должен играть и в кегли, он решил зайти в кегельбан «Понс» на Калвер-авеню и, если и там не повезет, вернуться в участок.

— Да. На отдых в Идзу.

— Нет-нет, — решительно сказала испанка, — я не могу и не хочу втягивать вас в эту авантюру. Вы рискуете жизнью.

Заведение находилось на втором этаже старого кирпичного дома. Дельгадо поднялся по узкой лестнице и вошел в освещенную люминесцентными лампами комнату со стойкой прямо напротив входа. На высоком стуле у стойки сидел лысый человек и читал газету. Он поднял глаза на вошедшего Дельгадо, снова опустил их, дочитал абзац и отодвинул газету.

— Правда? Замечательно!

Фрикет отмахнулась.

– Все дорожки заняты, – заявил он, – вам придется с полчаса подождать.

— Ну, мне пора! — откланялась Сидзуко и вошла в кабину лифта.

— Ну и что! — сказала она. — Смерть приходит только раз.

– Мне не нужна дорожка, – ответил детектив.

Акико вздохнула. Ей самой об отдыхе в Идзу пока остаётся только мечтать: здоровье ребёнка — прежде всего.

— Да нет, мадемуазель, — широко улыбаясь, произнес провансалец. — Я так помирал по меньшей мере раз шесть!

Человек у стойки посмотрел на него внимательнее и понял, что перед ним полицейский. Он согласно кивнул, но ничего не сказал.

Вернувшись в квартиру, она сразу прошла в комнату дочери.

— И потом, — продолжала Фрикет, — у меня нет привычки менять решения. Будь что будет, но мы все должны уехать с первым же военным эшелоном… А сейчас давайте займемся одеждой!

– Я ищу человека по имени Пепе Кастаньеда. Он здесь?

— С возвращением! — сказала ей девочка с лицом ангела.

Долорес Вальенте, в чьей душе боролись любовь и чувство долга, снова попыталась возразить. Она бросилась в объятия француженки, говоря прерывающимся голосом:

– Зачем он вам?

— Ты спала?

— Друг мой, сестричка, я не допущу такого самопожертвования. Подумайте, ведь, содействуя изгнанникам, вы сами окажетесь вне закона… Наши злейшие враги станут и вашими. А что такое ненависть испанца, вы еще не знаете! Вас ждут беспросветная нищета, бесконечные лишения, постоянная опасность… Зачем это вам? Вы далеки от наших национальных интересов, борьбы, требований… Нет, нет, умоляю вас, откажитесь от своего решения.

– Я офицер полиции, – Дельгадо показал свой жетон, – мне нужно задать ему несколько вопросов.

— Спала, но проснулась.

– Я не хочу здесь скандала.

— Никогда! — твердо сказала Фрикет. — Или вы будете на свободе, или мы вместе погибнем. Да, да, я так хочу, ибо в своих делах руководствуюсь принципом: «Делай то, что обязан».

— Почему?

– Почему вы решили, что будет скандал? Что, Кастаньеда скандалист?

— Мам. Я опять видела странный сон.

– Он не скандалист, – человек многозначительно посмотрел на детектива.

ГЛАВА 5

Услышав это, Акико слегка напряглась. Недавний случай с самоубийством всё никак не выходил у неё из головы. Но она постаралась не показывать своего беспокойства дочери и только спросила:

– Я тоже. Где он?

— О чём?

Нужно бежать. — Выход из госпиталя запрещен. — Фрикет в плену. — Фрикет подает в отставку. — Все произойдет в полночь. — Кошмары. — Пора. — Страшное убежище. — Морг. — В сточной канаве.

– Пятая дорожка.

— О тёте из соседней квартиры.



– Спасибо.

— Из соседней?

Уйти пешком или уехать на лошади из Гаваны было почти немыслимо для тех, кого не знали в лицо или кто не мог удостоверить подлинность своей личности. За всеми велся строгий надзор. Власти проявляли крайнюю настороженность, так что любой чужак оказывался в числе подозреваемых, и ему грозил либо военный трибунал и расстрел, либо — чаще — тюрьма, где забытые всеми заключенные дохли как мухи.

Дельгадо прошел к двери у стойки и попал в большую комнату, гораздо большую, чем можно было представить в тесноватом холле.

В памяти Акико промелькнуло лицо только что встреченной Сидзуко Сигэхары.

Поэтому, поставив все на кон, полковник Карлос, его сестра, Фрикет и провансалец решили бежать по железной дороге. Но, чтобы их отчаянная попытка увенчалась успехом, требовались храбрость и находчивость.

Здесь было двенадцать дорожек, все заняты игроками. В дальнем конце помещения находился бар, вокруг него столики. Из музыкального автомата звучал рок-н-ролл. Когда детектив шел мимо стеллажей с шарами, запись кончилась. Через какое-то время из динамиков вырвались звуки испанской песни. Вибрирующий грохот падающих кеглей сопровождался радостными или огорченными восклицаниями игроков.

— Эта тётя упадёт.

Охранять железнодорожный вокзал и поддерживать порядок в обычное время не составляет труда. Но когда там постоянно толкутся вооруженные военные, хлопот не оберешься. При отправке на войну на вокзалах всегда творится что-то невообразимое. Кто-то, пытаясь забыться, поет, обнимается, кто-то рыдает, стонет от горя и отчаяния. И все — как родные, как члены одной семьи. Нечего и сравнивать с дисциплиной при посадке войск в Европе. Здесь просто толпа — мужчин, женщин, детей, их никто не гонит с вокзала. Солдат провожают до самого вагона, а иногда и едут с ними до ближайшей станции.

На пятой дорожке играли четверо мужчин. Трое из них сидели на обитой кожей банкетке, образующей полукруг у доски для ведения счета. Четвертый стоял в ожидании шара. Шар скатился со стеллажа в дальнем конце дорожки, ударился о тормозной механизм и плавно подкатился к ждущей его руке. Человек поднял его, отступил на пять-шесть шагов от контрольной линии, пригнулся, начал разбег, отводя правую руку назад, левой поддерживая равновесие, резко остановился и отпустил шар. Тот покатился по дорожке и ударил прямо в центр батареи кеглей. Игрок застыл в движении, правая рука все еще вытянута, левая отведена назад. Не разгибаясь, он ждал падения кеглей. Они весело взлетели в воздух, подброшенные шаром, потом затарахтели по полированной поверхности дорожки. Игрок воскликнул: «Есть!» и повернулся к сидевшим на банкетке.

— Упадёт?

В общем, если добраться до вокзала, там уж в суматохе как-нибудь выкарабкаешься. Но до этого еще далеко! Как убежать из госпиталя?

– Кто из вас Пепе Кастаньеда? – обратился к ним Дельгадо.

— Да. Вдвоём с каким-то дядей. С очень высокого обрыва. В очень тёмную долину.

Для Фрикет и матроса это было просто, а вот для полковника и его сестры — почти невозможно. Раненые из войска противника жили в госпитале как в настоящей тюрьме — за высокими стенами с плотно закрытыми воротами и часовыми на каждом шагу.

Игрок, направлявшийся к доске, чтобы вписать туда новые цифры, остановился и посмотрел на полицейского. Он был невысоким человеком с прямыми черными волосами и рябым лицом. Передвигался он легкой походкой танцора.

Акико охватило недоброе предчувствие. Но она прогнала его.

Благодаря Фрикет в самом госпитале Карлос и Долорес пользовались относительной свободой. Но им категорически запрещалось иметь хоть малейшую связь с внешним миром. А время поджимало.

– Я Кастаньеда, – произнес он, – а вы кто?

— Забудь об этом и засыпай, — сказала она и поправила дочери одеяло.

Мариус был постоянно в курсе всех дел, он проведал, что вскоре в Европу должны отправить группу пленных. Несколько позже сообщили об этом и Фрикет, но так, что вызвали у нее возмущение. Вот что произошло.

– Детектив Дельгадо, 87-й участок. Могу я задать вам несколько вопросов?

– О чем?

Часов в шесть, когда уже спускались сумерки, с моря потянуло ветерком и спала жара, от которой дышать было нечем, девушке захотелось немножко проехаться в коляске по проспекту Прадо. Такое развлечение Фрикет позволяла себе крайне редко. Она говорила тогда: «Пойду приму маленький стаканчик кислорода». Девушка направилась к выходу с территории госпиталя, собираясь остановить типичный для Гаваны экипаж — весьма странное сооружение с четырьмя огромными колесами, прозванное «летучкой». И вдруг часовой крикнул: «Выход запрещен!» В госпитале все знали и любили отважную француженку. Она пользовалась полной свободой. Решив, что солдат не разглядел или ошибся, она продолжала идти. Но тот еще громче заорал свое: «Выход запрещен!»

– Рамон Кастаньеда ваш брат?

Мадемуазель Фрикет была уж так устроена, что любой необоснованный запрет вызывал у нее непреодолимое желание сделать все наоборот. Естественно, она даже не замедлила шага, решив непременно вырваться на улицу. Не церемонясь, даже нахально, страж преградил путь штыком, зло повторяя хамским тоном: «Эй! Ты там!.. Выход запрещен!»

– Да.

— Этот кастильский вояка здорово похож на попугая, — сказала девушка как бы в пространство, натянуто улыбаясь, и, побледнев, резко добавила: — Я что же, по-вашему, пленница?.. У друзей?.. У тех, кто мне многим обязан… Я иностранка! Француженка!

– Давайте отойдем и побеседуем.

Тогда, вспомнив о полковнике Вальенте и его сестре, она вздрогнула: вдруг теперь не удастся им помочь при побеге? Неужели нас выдали?.. Неужели кто-то узнал о плане побега?.. Так… Надо все разузнать, что-то предпринять.

– Куда?

Прекрасно понимая, насколько бесполезно вступать в перепалку с выполняющим приказ нижним чином, она вернулась и сразу пошла к главному врачу. Тот держался крайне учтиво, хотя явно чувствовал себя не в своей тарелке. Кратко изложив факты, Фрикет заявила:

– К столикам.

— А теперь мне нужно выйти с территории…

– Я играю.

— Сегодня это невозможно, мадемуазель, — ответил доктор.

– Игра подождет.

— Почему невозможно? Почему именно сегодня?..

Кастаньеда пожал плечами. Один из мужчин на банкетке сказал:

— Распоряжение начальника гарнизона: выход из госпиталя запрещен.

– Иди, Пепе. Мы пока пивка пропустим.

— Я должна…

– По сколько у нас еще бросков?

— Выход запрещен для всех…

– По три, – ответил мужчина.

— Ну я-то не все!

– Это надолго? – спросил детектива Кастаньеда.

— И запрещен до полудня завтрашнего дня, мадемуазель.

– Вряд ли.

— Да почему же? Скажите, почему? Я хочу знать… Это совершенно неоправданное превышение власти… Ведь я не солдат… Я иностранка… Подобный приказ не может и не должен касаться меня.

– Ну ладно, пошли.

— Причина, мадемуазель, уж очень серьезная, — мягко ответил врач. — Завтра утром в Испанию отплывает транспортный корабль. На нем отправят пленных, находящихся в тюрьме и госпитале. Есть опасность побегов: у мятежников повсюду сообщники. Вот почему, дитя мое, начальник принял столь важное решение, которое — повторяю — распространяется на всех и никак не ущемляет вашего личного достоинства.

Они подошли к бару в дальнем конце помещения. У музыкального автомата две молоденькие девушки в обтягивающих брюках выбирали следующую мелодию. Кастаньеда мельком взглянул на них.

— Это все слова, месье. Значит, по крайней мере на сутки с лишним, я пленница… Это посягательство на мою свободу. Я буду жаловаться консулу[38] Франции… Последний раз говорю: мне нужно выйти в город!

Мужчины уселись за один из столиков лицом друг к другу. Музыкальный автомат снова взорвался звуками. Фоном служил постоянный треск падающих кеглей.

– Что вы хотите узнать?

— Часовые получили строжайший приказ. Вас задержат силой. Все, что я могу попытаться сделать, — направить со связным записку от вас в штаб гарнизона…

– У вашего брата есть партнер по имени Хосе Хуэрта, – начал Дельгадо.

— У меня нет, месье, привычки просить. Когда я права, я требую… Насилию бессмысленно сопротивляться, особенно женщине. Я добровольно служила Испании. По отношению ко мне проявляют принуждение. Меня задерживают, не имея на это никаких оснований, без всякой причины… Ну что ж!.. Соблаговолите принять отставку. И больше не рассчитывайте на мою помощь…