– Я должен рассказать тебе нечто важное, – начал я.
Он только отмахнулся.
– Это подождет. Мне надо с тобой поговорить. Я должен кое-что сообщить тебе про номер двадцать два.
– Про кого?
– Про моего врага, – ответил Другой. – Того, кто сюда идет.
– Ты про номер шестнадцать?
Пауза.
– Ах да. Конечно. Номер шестнадцать. Я не могу упомнить, что ты как называешь. Так вот, я кое-чего тебе не сказал. На самом деле номер шестнадцать интересуется тобой.
– Да! – воскликнул я. – По удивительному совпадению мне это уже известно. Понимаешь…
Однако Другой перебил:
– Если номер шестнадцать придет – а я начинаю подозревать, что такое вполне возможно, – то искать он будет тебя.
– Да, знаю. Но…
Другой затряс головой:
– Пиранези! Слушай меня! Номер шестнадцать попытается с тобой заговорить. Сказать тебе такое, чего ты не поймешь, но, если ты это допустишь, если позволишь номеру шестнадцать к тебе обратиться, последствия будут чудовищные. Если ты выслушаешь то, что хочет сказать тебе номер шестнадцать, тебя ждет страшное. Безумие. Ужас. Я уже видел, как это бывает. Номер шестнадцать может сгубить твой рассудок тем, что просто с тобой заговорит. Сделать так, что ты усомнишься в свидетельстве собственных глаз. Усомнишься во мне.
Я был потрясен. Мне и в голову не приходило, что возможна такая гнусность. Это приводило в трепет.
– Как мне себя защитить? – спросил я.
– Делай, как я сказал. Прячься. Не позволяй номеру шестнадцать тебя увидеть. А главное, не слушай, что говорит номер шестнадцать. Это вопрос жизни и смерти. Пойми, ты особенно уязвим для… для влияния, которым обладает номер шестнадцать, поскольку и без того психически неуравновешен.
– Психически неуравновешен? – спросил я. – О чем ты?
По лицу Другого прошла тень раздражения.
– Я уже тебе говорил. Ты забываешь. Повторяешься. Мы об этом беседовали неделю назад. Только не говори мне, что уже забыл.
– Нет, нет. Не забыл, – ответил я, а про себя подумал, не изложить ли теорию, что память подводит его, а вовсе не меня. Однако я чувствовал, что сейчас не время заводить этот разговор.
– Так вот. – Другой вздохнул. – Это не все. Я кое-что еще должен тебе сказать. Пойми, пожалуйста, что для меня это так же тягостно, как и для тебя. Если я обнаружу, что ты говорил с номером шестнадцать и отравлен безумием, то сам окажусь в опасности. Ты ведь понимаешь? Это будет значить, что ты можешь на меня напасть. И даже почти наверняка нападешь. Номер шестнадцать будет подстрекать тебя к тому, чтобы мне навредить.
– Навредить тебе?
– Да.
– Какой ужас!
– Еще бы. И к тому же остается вопрос твоего человеческого достоинства. Ты обезумеешь, впадешь в жалкое состояние, а это унизительно. Ведь ты же не хочешь таким стать?
– Не хочу, – ответил я.
– Так вот. – Он набрал в грудь воздуха. – Если я увижу, что ты сошел с ума, то почту своим долгом тебя убить. Ради нас обоих.
– Ой! – вырвалось у меня. Такого я не ожидал.
Наступило короткое молчание.
– Но может быть, если мне помочь, я со временем выздоровею?
– Маловероятно, – ответил Другой. – И в любом случае я не хочу рисковать.
– Ох, – сказал я.
Вновь наступило молчание, на сей раз более долгое.
– Как ты меня убьешь? – спросил я.
– Тебе это знать незачем.
– Да. Наверное.
– Не думай об этом, Пиранези. Делай то, что я сказал. Избегай номера шестнадцать любой ценой, и все обойдется благополучно.
– А ты почему не сошел с ума? – спросил я.
– Что?
– Ты говорил с номером шестнадцать. Почему ты не сошел с ума?
– Я тебе уже говорил. У меня есть способы уберечься. К тому же, – он горестно скривил рот, – даже я не полностью защищен. Бог свидетель, из-за всего этого я и сам чуть не рехнулся.
Мы вновь умолкли. Думаю, мы оба были потрясены. Затем Другой чуть натужно улыбнулся и постарался сделать обычное лицо. Ему пришла в голову некая мысль.
– А откуда ты знаешь? – спросил он.
– Что?
– Ты вроде бы говорил… Я сказал, что номер шестнадцать ищет именно тебя, а ты ответил, что уже знаешь. Но откуда? Как ты мог это узнать?
Я видел по его лицу, что он силится найти объяснение.
Сейчас было самое время рассказать ему о Пророке. Я уже почти начал говорить, но передумал и сказал другое:
– Мне открыл это Дом. Ты же знаешь про мои Откровения?
– А. Ясно. Вот как, значит. А что ты хотел мне сообщить? Ты сказал, у тебя для меня что-то важное.
Я помолчал и ответил:
– Я видел осьминога в Нижних Залах, куда можно попасть через Восемнадцатый Вестибюль.
– Вот как? Правда? – сказал Другой. – Замечательно.
– Замечательно, – согласился я.
Другой набрал в грудь воздуха:
– Итак! Держись подальше от номера шестнадцать! И не сходи с ума! – Он улыбнулся мне.
– Я точно буду держаться подальше от номера шестнадцать. И не сойду с ума.
Другой похлопал меня по плечу.
– Отлично, – сказал он.
Мои мысли по поводу слов Другого, что при определенных обстоятельствах он может меня убить
Запись от Двадцать пятого дня Седьмого месяца в Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос
Я чудом избежал опасности! Я едва не рассказал Другому о Пророке! И тогда он (Другой) сказал бы: «Ты зачем разговаривал с Незнакомым Человеком, хотя обещал мне этого не делать? Ты не подумал, что это может быть 16?»
И что бы я ответил? Ведь я правда думал, что это 16, когда с ним заговорил. Я нарушил обещание. Это непростительно. Благодарение Дому, что я ничего Другому не сказал. В лучшем случае он бы решил, что на меня нельзя полагаться. А в худшем – еще больше укрепился бы в намерении меня убить.
И все же я невольно думаю, что, будь все наоборот, угрожай 16 рассудку Другого, а не моему, я бы не обратился к убийству как к первому средству. Если честно, вряд ли я бы захотел его убить – мне отвратительна сама эта мысль. Безусловно, я прежде испробовал бы другие средства, например исцелить его безумие. Однако Другому свойственна определенная негибкость. Не стану называть это изъяном его характера, но черта такая в нем безусловно присутствует.
Я изменяю внешность к появлению 16
Угол одного из шатров был отгорожен висящими шкурами, обеспечивавшими нам хоть какое-то уединение. Мерцающий фонарь давал достаточно света, чтобы более-менее ориентироваться. Подобие постели образовывали свежие зеленые ветки, накрытые грубыми домоткаными одеялами. Анжелина потерла их между пальцами.
Запись от Первого дня Восьмого месяца в Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос
— Это первая ткань, которую я тут видела; похоже, кожа здесь последний писк моды.
Сейчас я тренируюсь прятаться от 16.
— У зеленцов форма из ткани; может, наши приятели стибрили ее у них.
Представь (говорю я себе), что ты увидел кого-то – 16! – в Двадцать третьем юго-восточном Зале. Прячься!
— Эта загадка может обождать и до утра. — Разгладив одеяло, она испытала постель на мягкость. — Отлично. — И скользнула под одеяла. — Не знаю, как тебе, но мне утром нужно выкупаться — или хотя бы помыться. — Она потянула воздух носом. — Да и тебе тоже. Доброй ночи…
Затем я быстро и бесшумно бегу к Стене и прыгаю в просвет между двумя Статуями. Я вжимаюсь в него и замираю. Вчера, когда я прятался, в Зал влетел сарыч, ища себе добычу – маленьких птичек. Он облетел Зал и сел на Статую Мужчины и Мальчика, составляющих Звездную Карту. Там он просидел с полчаса, но меня не заметил.
* * *
Одежда у меня такая, что помогает прятаться. Когда я был моложе, рубашки и брюки у меня были разных цветов: голубые, черные, белые, серые, хаки. Одна рубашка была очень красивого вишневого цвета. Но они все вылиняли и стали одинаково неразличимо серыми, так что полностью сливаются с серовато-белым мрамором Статуй.
Как и остальные, мы встали на рассвете. Миска свежих фруктов пришлась весьма кстати. Анжелина отправилась с какими-то женщинами к месту купания; мне же пока осталось лишь чесаться. Едва я вышел из шатра, меня тут же поприветствовал Школяр-Прима. Взгляд у него был мутный, будто он не спал вовсе.
Волосы – другое дело. За годы они отросли длинными, и я вплел в них разные красивые вещицы, которые нашел или сделал сам: раковины, коралловые бусины, жемчужины, камушки и причудливые рыбьи кости. Многие из этих украшений яркие, блестящие, заметных цветов. Когда я иду или бегу, они позвякивают. Так что на прошлой неделе я целый вечер вытаскивал их из волос, что было нелегко и по временам больно. Я сложил свои украшения в красивую коробку с осьминогом, где прежде лежали мои ботинки. Когда 16 вернется в свои Залы, я снова надену украшения – без них я чувствую себя голым.
— У меня есть несколько вопросов, друг Джим…
Предметный Указатель
Я знаком велел ему помолчать, пока я дожую кусок фрукта. Сок стекал у меня с пальцев и подбородка.
Запись от Восьмого дня Восьмого месяца в Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос
— Сперва помыться, а разговоры после. Где мне это смыть?
— Там, за теми домами.
Ванная не ахти какая, но сойдет. Сарайчик из веток с листвой и большое деревянное корыто с водой. Имелись и черпаки из сушеных тыкв. Освежившись и чувствуя себя чуть более чистым, я нашел снаружи скамейку и уселся на солнышке, чтобы обсохнуть. Прима сел рядом.
Обыкновенно я дополняю Указатель к Дневникам примерно раз в две недели. Это лучше, чем дополнять его сразу. По прошествии времени легче отличить существенное от мимолетного.
— Мне надо задать тебе кое-какие вопросы… — начал я.
Сегодня утром я взял Дневник, Указатель и сел, скрестив ноги, на Плитах Второго северного Зала. Очень много всего произошло с тех пор, как я последний раз этим занимался. Я добавил рубрику:
Пророк, появление: д. 10, с. 148–152
— Искренне надеюсь, что сумею на них ответить.
— Я заметил, что ваш народ носит кожаные одеяния. По собственному выбору?
Потом я добавил рубрику:
— Поневоле. Олени водятся в изобилии, и для еды, и для шкур. У нас есть ткани, все ворованные. У греннеров обширные хлопковые поля. А нам такое недоступно, потому что их легко могут обнаружить их разведчики, постоянно выискивающие нас. У нас есть небольшие грядки, с которых мы можем снять урожай прежде, чем их обнаружат. Краску легко найти и извлечь из одного лесного растения. Мы используем ее для покраски кож, чтобы они сливались с лесом. У нас нет промышленности, нет постоянных поселений. Мы владеем лишь тем, что можем унести.
Пророчества о явлении 16: д. 10, с. 151–152
— Я видел на поляне коров.
— Да, у нас есть немного скота, который кочует вместе с нами. Наша жизнь — постоянные кочевья, постоянный страх.
Затем я прочел, что Пророк сообщил о личности Мертвых, и добавил рубрику:
Мертвые, некоторые предположительные имена: д. 10, с. 149, 152
Мы оба приуныли, но мне все еще надо было разузнать побольше.
— Когда следопыт Брам впервые вышел на нас, он был очень взволнован возможностью поговорить с нами. Сказал, что вы не могли вступить в контакт с остальными кораблями, приземлившимися в космопорту. В том числе и с прибывшим пять лет назад. Почему?
Я начал вносить отдельные имена. Под буквой «И» я написал:
Итальянец, молодой, смазливый: д. 10, с. 149
— Потому что мы должны найти способ связаться с другими мирами во Вселенной. Чтобы перестать жить изгоями на собственной планете! Но до вашего прибытия всех остальных приземлившихся на машинах из космоса хватали и уводили.
— Зачем — и куда?
Я наполовину вписал имя Стэна Овендена (на букву О), когда внезапно заметил рубрику выше:
— Не знаю. Но пленников время от времени видели. Всегда далеко отсюда. Совсем недавно вероятного инопланетянина видели на хлопковой фабрике, но были сумерки, и в цвете его кожи следопыт не был уверен.
Овенден, Стэнли, ученик Лоренса Арн-Сейлса: д. 21, с. 154. См. также Исчезновение Маурицио Джуссани: д. 21, с. 186–187
— А как насчет зданий космопорта? Там-то люди должны быть?
Я был ошеломлен. Вот он. Стэнли Овенден. Уже в Указателе. Однако имя, когда Пророк его произнес, не показалось мне знакомым.
— Мы не можем подобраться близко. Следопыты пытались, но там масса проволочных изгородей, и все они бдительно охраняются.
Я перечитал рубрику.
Нехватка сведений не только раздражала, но и была откровенной помехой. Зеленцы явно заманили нас сюда, как и остальные корабли на поле.
И замер. Я понимал, что вижу нечто очень странное. Однако странное было настолько странным, настолько не укладывалось в голове, что я не мог это осмыслить. Я видел странность, но не мог о ней думать.
Но зачем?..
Д. 21.
— Что вы предпримете теперь? — поинтересовался Прима.
Дневник № 21. Почему я так написал? Чего ради? Это полнейшая бессмыслица. Сейчас я пишу в Дневнике № 10 (как уже упоминал). Нет никакого Дневника № 21. Возможно, и не будет. Что это может означать?
— Вопрос хороший. — Вот уж действительно! И ответ очевиден. — Я должен связаться с кораблем. Ты знаешь, что там происходит?
Я проглядел остальную страницу. Почти все рубрики относились к Обитателю Дома Другому. Их было очень много, что неудивительно, поскольку он единственный человек, кроме меня – а также, разумеется, Пророка и 16, но о них мне почти ничего не известно. Посмотрел я и более старые рубрики. Они были такие же странные, как та, что относилась к Стэнли Овендену. Пытаясь в них вчитаться, я ощутил то же нежелание воспринимать увиденное глазами; однако я принудил себя думать о том, что вижу перед собой.
— Мы выставили в лесу наблюдателей. Они сообщают, что все без перемен. Один раз греннеры пытались пойти на штурм, но безуспешно. Металл вашей летающей машины не поддался их деревянным таранам. Потом что-то случилось — вдруг появилось огромное облако дыма, и все солдаты разбежались. Они кашляли и падали, и больше не атаковали.
Оркни
[*], планы на лето 2002: д. 3, с. 11–15, 20–28
Оркни, археологические раскопки: д. 3, с. 30–39, 47–51
Наконец-то добрые вести! Должно быть, капитан и Штрамм состряпали какой-то ядовитый газ. Очко в пользу наших. Я включил радио — но услышал лишь треск помех. В отсутствие спутников, пересылающих сигнал, я должен подобраться поближе, чтобы оказаться в пределах прямой видимости.
Оркни, Несс Бродгара
[*]: д. 3, с. 40–47
— Если мы подойдем поближе к космолету, я смогу с ними поговорить. Узнать, что происходит.
Ошибка наблюдения: д. 5, с. 134–135
— Тебя увидят… схватят! — В ужасе воззрился он на меня.
О’Кифф, Джорджия
[*], выставка: д. 11, с. 91–95
— Не настолько близко. Где-нибудь поблизости среди деревьев подойдет. — Как мне растолковать суть радио этим крестьянам, не знающим машин? — У меня есть волшебный способ говорить с ними по воздуху, которым я могу воспользоваться для связи.
Особый путь в психиатрии, см. Р. Д. Лэйнг
[*]
— Какое-нибудь радио?
Особый путь в философии: д. 17, с. 19–32; см. также Дж. У. Данн
[*] (сериализм), Оуэн Барфилд
[*], Рудольф Штайнер
[*]
Особый путь мысли, отношение к нему в различных системах знаний и верований: д. 18, с. 42–47
Вот тебе и безграмотный крестьянин! Я и забыл, что он принадлежит к образованному, крайне малому меньшинству.
Обобществление авторского творчества, см. фанфикшен
Особый путь в искусстве и его отражение в «Постороннем» Колина Уилсона:
[*] д. 20, с. 46–51
— Да, радио. Называется наушник.
Особый путь в математике:
[*] д. 21, с. 40–44; см. также Сриниваса Рамануджан
[*]
— Но… я не вижу его у тебя на ухе!
Особый путь в живописи:
[*] д. 21, с. 79–86
— Потому что оно у меня внутри головы, в кости.
— Какие есть удивительные вещи, о которых мы и слыхом не слыхивали! Мы как розовые крысы, шмыгающие по зеленому миру и балансирующие на грани выживания.
Здесь тоже упоминались несуществующие Дневники! Номера 11, 17, 18 и 20. Дневники 3 и 5, разумеется, существовали, так что с этими рубриками все было в порядке. Только… только… Чем больше я на них смотрел, тем больше подозревал, что они относятся не к моим Дневникам 3 и 5, а к каким-то другим. Рубрики были написаны незнакомой мне ручкой – с более жидкой пастой и более тонким кончиком, чем у моих. Да и почерк, хотя безусловно мой, слегка отличался от нынешнего. Он был круглее, размашистей – почерк более молодого человека.
Его аналогия пробрала меня до костей. Братья Крысы — вот кто эти люди такие. Передо мной интеллигентный человек, отрезанный почти от всех знаний. Я мысленно присягнул, что эта заблудшая планета будет возвращена в лоно всего человечества. Вот тебе и еще одна важная причина возобновить связь с содружеством миров. Так сделай же это, Джим!
— Как я погляжу, ты серьезен как никогда, — заметила Анжелина, усаживаясь на солнышке рядом со мной.
Я пошел в северо-восточный угол и вскарабкался на Статую Ангела, застрявшего в Розовом Кусте. Достал коричневую кожаную сумку. Вытащил все мои Дневники. Их было девять. Всего девять. Я не обнаружил еще двадцать Дневников, про которые отчего-то начисто позабыл.
Я дотошно осмотрел Дневники, обращая особое внимание на обложки и нумерацию. Дневники у меня черные, я нумерую их белой гелевой ручкой в нижней части корешка. К своему изумлению, я обнаружил, что у первых трех Дневников номера раньше были другие. На их корешках стояло 21, 22 и 23, потом кто-то соскоблил начальную двойку, так что получилось 1, 2, 3. Отскрести ее до конца не удалось (гелевая паста плохо стирается), так что угадывались призрачные очертания цифры.
— Пора кончать с нашей лесной идиллией. Пусть свинобразы тешатся этим вольготным житьем, а нам это не пристало. Мы должны найти способ выпутаться из этого бардака. Но сперва мне надо поговорить с кораблем.
Некоторое время я сидел, пытаясь это осмыслить, но так ни до чего и не додумался.
— Отличная идея. Теперь я чувствую себя чистой, но по-прежнему отчаянно нуждаюсь в чистой одежде.
Если Дневник № 1 (мой Дневник № 1) был изначально Дневником № 21, то в нем должны быть две записи о Стэнли Овендене. Я взял Дневник и открыл на странице 154. Тут и впрямь была запись, датированная 22 января 2012 г. и озаглавленная: «Биография Стэнли Овендена».
— И это тоже… — Я обернулся к Приме. — Когда мы сможем выйти?
Стэнли Овенден. Родился в 1958 г. в Ноттингеме, Англия. Отец, Эдвард Фрэнсис Овенден, владел кондитерской. Имя и профессия матери неизвестны. Изучал математику в Бирмингемском университете. В 1981 г. поступил в аспирантуру. Тогда же побывал на лекции Арн-Сейлса из знаменитого цикла «Забытое, лиминальное, трансгрессивное и сверхчувственное»
[*]. Вскоре после этого Овенден бросил математику и начал работать над диссертацией по антропологии в Манчестерском университете (научный руководитель – Арн-Сейлс).
— Сейчас же. Те, кто поведет тебя, ждут вон там.
Здесь запись заканчивалась, так что я открыл страницу 186. Запись на ней была озаглавлена: «Исчезновение Маурицио Джуссани».
Встав, я потянулся и обернулся к Анжелине:
Летом 1987 г. Лоренс Арн-Сейлс снимал деревенский дом под названием «Казале дель Пино» в двадцати километрах от Перуджи. С ним отправились любимые ученики (ближайший круг): Овенден, Баннерман, Хьюз, Кеттерли и Д’Агостино.
— Ты с нами?
Почти сразу внутри группы начались трения. Арн-Сейлс крайне болезненно реагировал на любые замечания или вопросы, в которых видел недостаточную преданность его «великому эксперименту». Он тут же обрушивался на собеседника, припоминая все его недостатки и как человека, и как ученого. Соответственно, ученики по большей части дипломатично молчали, однако Стэн Овенден, который всегда отличался некоторой социальной глухотой, по-прежнему высказывал сомнения касательно их общей работы. Когда Тали Хьюз попыталась защитить Овендена от нападок Арн-Сейлса, ей тоже крепко досталось. Атмосфера в «Казале дель Пино» накалилась. Овенден и Хьюз стали все больше времени проводить вне дома. Они сдружились с неким Маурицио Джуссани, изучавшим философию в Перуджийском университете. Эта новая дружба сильно встревожила Арн-Сейлса.
— Только если ты уверен, что мы сможем вернуться на корабль. Я хочу посмотреть, как там Розочка и стадо. Бедняжке наверняка чересчур одиноко.
Вечером 26 июля Арн-Сейлс пригласил Джуссани и его невесту, Елену Мариетти, на обед в «Казале дель Пино». За обедом Арн-Сейлс говорил про иной мир (место, где архитектура и океаны соединены нераздельно) и про то, что туда можно попасть. Елена Мариетти думала, что Арн-Сейлс выражается метафорически либо пересказывает какой-то хакслианский психоделический опыт
[*].
«Скорее ей чересчур жирно», — подумал я, но мне хватило ума не высказать этого вслух.
Мариетти утром надо было на работу. (Она, как и Джуссани, была аспиранткой, но на лето устроилась помощником адвоката в перуджийскую юридическую фирму своего отца.) Примерно в одиннадцать она со всеми простилась, села в машину, приехала домой и легла спать. Остальные продолжали беседовать. Англичане обещали, что кто-нибудь из них отвезет Джуссани домой.
Брам с небольшой группой мужчин дожидался на опушке. Вместо луков они вооружились крепкими деревянными дубинками. Отличное оружие для ближнего боя. Школяр-Прима дожидался вместе с ними.
После этого Маурицио Джуссани исчез. Арн-Сейлс утверждал, что отправился спать вскоре после ухода Мариетти и, что было дальше, не знает. Остальные (Овенден, Баннерман, Хьюз, Кеттерли, Д’Агостино) сказали, что Джуссани в первом часу ночи ушел пешком, отказавшись от предложения отвезти его на машине. (Ночь была лунная и теплая, Джуссани жил примерно в трех километрах от «Казале дель Пино»
[*].)
— Я должен покинуть тебя здесь, дабы вернуться к Памятующему. Но я присоединюсь к тебе при первой же возможности.
Десять лет спустя, когда Арн-Сейлса осудили за похищение другого молодого человека, итальянская полиция вновь открыла дело об исчезновении Джуссани, однако…
— Давай. Твоя помощь нам понадобится.
Разведчики веером ушли вперед, и мы тронулись. Продвижение шло куда быстрее, чем на пути сюда, потому что нам не приходилось приноравливаться к скорости свиней. Когда мы достигли цели путешествия, двое разведчиков уже дожидались среди деревьев у границы космопорта.
Я бросил читать и встал. Дыхание участилось. Больше всего мне хотелось отшвырнуть Дневник. Слова на странице (написанные моей рукой!) выглядели словами и в то же время были полнейшей бессмыслицей. Абракадаброй! Что могли означать такие слова, как «Бирмингем» или «Перуджа»? Ничего. Ничто в Мире им не соответствовало.
— Вокруг вашего небесного скитальца много их людей, — сообщил один из них. — Но после случая с газом они боятся подходить чересчур близко.
Другой все-таки оказался прав. Я столько всего забыл! Хуже того: как раз когда он сказал, что убьет меня, если я помешаюсь, выясняется, что я уже помешался! Или, если в своем уме сейчас, определенно был безумен в прошлом. Только безумец мог оставить эти записи!
— Отлично! Тогда выходим на связь. Включить радио. Алло, корабль, босс вернулся…
Я не отшвырнул Дневник – просто уронил на Плиты и ушел. Мне хотелось оказаться как можно дальше от этих свидетельств моего умопомешательства. Бессмысленные слова – «Перуджа», «Бирмингем», «университет» – эхом отдавались в голове. Ее распирало, как будто множество полуоформленных идей сейчас ворвется в мозг, неся с собой новое безумие или новое знание.
Я быстро прошел через несколько Залов, не зная и не думая, куда иду, как вдруг оказался перед Статуей Фавна, той самой, которую люблю больше других. Вот его безмятежное лицо с чуть уловимой улыбкой, вот мягко прижатый к губам палец. Раньше мне казалось, он хочет меня предостеречь: «Осторожнее!» Однако теперь мне думалось, что он говорит нечто иное: «Ш-ш-ш! Успокойся!» Я взобрался на Пьедестал и бросился на Грудь Фавну, обвил руками его Шею, сплел мои пальцы с его Пальцами. Здесь, в его надежных Объятиях, я заплакал об утраченном Рассудке. Громкие, тяжелые рыдания мучительно рвались у меня из груди.
ГЛАВА 20
«Ш-ш-ш! – говорил он мне. – Успокойся!»
— Что ж, давно пора, — громом раскатился голос капитана у меня в черепе.
Я решаю лучше о себе заботиться
Запись от Девятого дня Восьмого месяца в Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос
— Уменьшить громкость! — сказал я. — Да возрадуйтесь, услышав, что мы живы и здоровы, как и свиньи. А у вас как дела?
— Пока отлично. Эти зеленушки несколько раз пытались ворваться, но мы дали им отпор. Однако пассажиры начинают терять терпение. Замороженные продукты безвкусны, воды в обрез, а без животных на борту им совершенно некуда себя деть…
— Просто замечательно. Нам надо встретиться и набросать планы на будущее. Есть ли способ мне попасть на борт?
— Поговорите об этом со Штраммом.
Я оторвался от Статуи Фавна и некоторое время в отчаянии бродил по Залам, думая, что я сумасшедший, или был сумасшедшим, или схожу с ума. Все это было в равной мере ужасно.
Через какое-то время я решил, что так не годится.
Разработка стратегии потребовала времени.
Я принудил себя вернуться в Третий северный Зал. Там я съел немного рыбы и выпил воды. Затем навестил все мои любимые Статуи: Гориллу, Мальчика, бьющего в Кимвалы, Женщину с Ульем, Слона, несущего Башню, Фавна, Двух Королей, играющих в Шахматы. Их Красота утешила меня и отвлекла от собственных переживаний; благородные выражения их Лиц напомнили мне, сколько есть в Мире хорошего.
Открыть нижний люк, не рискуя спровоцировать дожидающиеся войска на очередную атаку, явно было нельзя. Однако оставался шанс воспользоваться аварийным люком, который мы вскрыли первым.
Сегодня утром я могу спокойнее размышлять о случившемся.
— Я осмотрю его и перезвоню, — сказал Штрамм.
Наверняка я был болен, когда делал эти записи в Дневнике, иначе не пересыпал бы их такими несуразными словами, как «Бирмингем» или «Перуджа». (Даже сейчас, когда я вывожу их на бумаге, на меня вновь накатывает тревога. В голове теснятся образы – необычные, кошмарные, но в то же время странно знакомые. Например, слово «Бирмингем» тянет за собой грохот, мелькание цветных огней, призрачные силуэты башен и шпилей на фоне свинцового неба. Я пытаюсь удержать эти образы, изучить их внимательнее, но они мгновенно тают.)
И тем не менее я думаю, что поспешил отбросить эти две записи как полную чушь. Некоторые слова, например «университет», вроде бы имеют какой-то смысл. Мне представляется, что если я сосредоточусь, то сумею написать четкое определение «университета». Чем это можно объяснить? Мне понятно, что такое «ученый», поскольку в Доме есть Статуи Ученых с книгами и бумагами в Руках. Быть может, из них я и вывел идею «университета» (места, где собираются ученые)? Гипотеза не слишком убедительная, однако ничего лучше я пока не придумал.
Мы отдыхали в лесу, подальше от глаз зеленых, выставив охрану со всех сторон. Уже совсем стемнело, и я, должно быть, задремал, когда голос Штрамма в моей черепушке быстро вернул меня в строй.
Кроме того, в записях есть имена людей, чье существование подтверждено другими источниками. Пророк говорил о Стэнли Овендене, так что это определенно реальное лицо. Пророк также пытался, но не сумел вспомнить имя смазливого молодого итальянца. Возможно, это был Маурицио Джуссани. И наконец, в обеих записях упоминается некий «Лоренс Арн-Сейлс», а я нашел в Первом Вестибюле письмо от «Лоренса».
Иначе говоря, вперемежку с бессмыслицей в этих записях присутствуют и подлинные сведения. Поскольку я хочу узнать как можно больше о всех когда-либо живших людях, мне не следует пренебрегать столь важным источником.
— Вы готовы?
Ясно, что я многое забыл и – лучше честно смотреть правде в глаза – в прошлом у меня были периоды тяжелого умопомешательства, чему я только что получил неопровержимые свидетельства. Теперь моя первая и самая важная задача – скрыть эти свидетельства от Другого. (Вряд ли он меня из-за них убьет, однако точно станет относиться ко мне с еще большим подозрением.) Почти так же важно уберечь себя от возвращения болезни. Нельзя так увлекаться научной работой, чтобы забывать о ловле рыбы и оставаться без еды. (Дом щедро дает пищу тому, где деятелен и трудолюбив. Голодать непростительно!) Нужно усердней чинить одежду и позаботиться, чтобы ноги меньше мерзли. (Вопрос: можно ли связать носки из водорослей? Сомневаюсь.)
— Говорите, и я буду повиноваться.
Я обдумал, кто мог изменить нумерацию моих Дневников, и пришел к выводу, что наверняка сделал это сам. А значит, двадцать Дневников (двадцать!) исчезли – мысль крайне неприятная. И все же в существовании исчезнувших Дневников есть логика. Мне (как я уже упоминал) примерно тридцать пять лет. Десять Дневников, которыми я владею, охватывают пятилетний промежуток. Где мои Дневники за предшествующую жизнь? И что я делал в те годы?
Вчера я думал, что никогда больше не захочу читать записи в своих Дневниках. Я воображал, как бросаю все десять Дневников и Указатель в бушующий Прилив. Воображал, насколько легче мне от этого станет. Сегодня я понимаю, что есть смысл внимательно изучить мои Дневники – даже безумные записи. Может быть, их особенно. Во-первых, я всегда хотел больше знать о людях в Мире, и Дневники, при всей своей невразумительности, могут содержать подлинные сведения о них, пусть даже изложенные очень странно. Во-вторых, мне нужно больше узнать о моем безумии, понять, что его вызывает и как уберечься от него в будущем.
— Люк будет открыт через десять минут. Я спущу веревку, как только получу сигнал от вас. Хватайтесь за кольцо на ее конце…
Быть может, изучая прошлое на страницах Дневника, я сумею во всем этом разобраться. Пока же важно иметь в виду, что чтение Дневника само по себе выводит меня из душевного равновесия, вызывает мучительные чувства и жуткие мысли. Надо проявлять осторожность и читать маленькими порциями.
И Пророк, и Другой утверждали, что сам Дом вызывает безумие и забывчивость. Оба они – ученые и люди острого ума. Если два непререкаемых авторитета говорят одно, мне следует согласиться с их выводами. Дом – причина того, что я так много всего забыл.
— И карабкаться?
Веришь ли ты Дому? – спросил я себя.
— Я тут приладил мотор, который вас вытянет. Не свалитесь.
Да, ответил я себе.
И раз Дом стирает твои воспоминания, значит у него есть на то причины.
— Весьма ободряюще…
Но я их не понимаю.
Не важно. Ты – Возлюбленное Дитя Дома. Утешься этим.
И я утешился.
Как и было намечено, Брам и несколько самых дюжих разведчиков дожидались под деревьями на опушке. При свете месяца я едва-едва разглядел темное устье аварийного люка. Оно казалось ужасно маленьким и ужасно высоким.
Сильвия Д’Агостино
— Вижу шлюз…
Запись от Двадцатого дня Восьмого месяца в Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос
— Бросаю веревку. Пошли!
Мы побежали — насколько могли, бесшумно.
Мне очень интересно узнать о людях, которых упомянул Пророк, так что я решил начать свои изыскания с Сильвии Д’Агостино и бедного Джеймса Риттера. Однако я не стал сразу искать их в Дневнике. В соответствии с моим планом лучше заботиться о себе, я отложил чтение Дневника на полторы недели. Это время я провел за обычными, успокаивающими занятиями: ловил рыбу, готовил суп, стирал одежду, сочинял музыку для флейты, которую сделал из лебединой кости. Наконец сегодня утром я принес Дневники и Указатель в Пятый северный Зал. Здесь стоит Статуя Гориллы, и я надеюсь, что она придаст мне сил.
И напоролись прямиком на солдат, разлегшихся на бетоне. Несколько испуганных вскриков были оборваны молниеносными ударами деревянных палиц.
Я сел, скрестив ноги, на Плиты напротив Гориллы. Открыл букву «Д» в указателе. И действительно нашел рубрику:
Д’Агостино, Сильвия, ученица Арн-Сейлса: д. 22, с. 6–9
Потом я врезался в хвостовой стабилизатор и попытался схватить кольцо, медленно покачивавшееся надо мной вне пределов досягаемости.
Теперь на поле слышались крики со всех сторон, и зеленцы начали оживать.
Я открыл страницу 6 Дневника № 22 (моего Дневника № 2).
— Брам, подкинь меня!
Отшвырнув палицу, он наклонился, схватил меня за талию — и метнул вверх. Я ухватился за кольцо, едва сумев уцепиться кончиками пальцев, а затем прочно впился в него второй рукой.
Биография Сильвии Д’Агостино
Родилась в 1958 г. в Лите, Шотландия. Отец – Эдуардо Д’Агостино, поэт.
— Уводи людей! — крикнул я, как только веревка резко дернулась вверх, чуть не вырвавшись из моей хватки.
На фотографии женщина чуть андрогинной внешности, привлекательная, даже красивая, с темными бровями, темными глазами, выразительным носом и сильным подбородком. У нее были густые темные волосы, которые она обычно стягивала на затылке. Согласно Ангарад Скотт
[*], Д’Агостино не стремилась соответствовать обычным представлениям о женственности и не особо заботилась, что на ней надето.
Я цеплялся за нее с угрюмой решимостью, раскачиваясь и глядя вниз. Мой отряд прорывался под кров леса, покинув по пути несколько распростертых зеленых тел. Насколько я мог судить, обошлось без потерь.
В ранней юности Д’Агостино как-то сказала подруге, что хочет изучать в университете смерть, звезды и математику. Однако Манчестерский университет не предлагал такого курса, поэтому она ограничилась математикой. В университете она столкнулась с Лоренсом Арн-Сейлсом и его лекциями; эта встреча определила всю ее дальнейшую жизнь.
Я снова сосредоточился на своем стремительном восхождении. Меня швыряло на корпус, и я отталкивался ногами. Потом урчание мотора оборвалось, и мое запястье ухватила мощная ладонь. Собрав остатки сил, я вскарабкался в шлюз и рухнул на пол.
То, что Арн-Сейлс говорил о проблесках иных миров и единении с сознанием древних, отвечало ее космическим чаяниям, устремлению к «смерти и звездам». Защитив диплом по математике, она перевелась на кафедру антропологии и продолжила учебу под руководством Арн-Сейлса.
— Давайте… больше так не делать… — пропыхтел я.
Д’Агостино стала самой верной его ученицей и последовательницей. Он отвел ей комнату у себя в доме в Уэлли-Рейндж
[*], где Д’Агостино исполняла обязанности бесплатной экономки и секретарши. У нее был автомобиль (Арн-Сейлс не умел водить машину), и Д’Агостино возила его по любым делам, в том числе субботними ночами на Кэнал-стрит
[*], где он снимал молодых людей на ночь.
— Капитан вас ждет. — Наш инженер — сама сердечность.
В 1984-м она защитила диссертацию, однако не стала искать научную или преподавательскую должность, а перебивалась низкоквалифицированной работой, чтобы по-прежнему целиком посвящать себя Арн-Сейлсу.
Пока закрывался наружный люк, я просто лежал на полу, переводя дыхание. Когда же с лязгом распахнулся внутренний, я уже был на ногах в полной готовности. Угрюмый Штрамм шел молча. Капитан был не лучше, но хотя бы попытался изобразить теплый прием — налил мне стакан крепкого сидра из кувшина, стоявшего на картографическом столе. Сделав солидный глоток, я перевел дыхание.
Д’Агостино была единственным ребенком в семье и очень любила родителей, особенно отца. В середине 80-х Арн-Сейлс велел ей порвать с родителями. По словам Ангарад Скотт, это была проверка ее верности. Д’Агостино выполнила требование и больше с ними не виделась.
— Спасибо. Как раз то, что мне было нужно.
Ангарад Скотт называет Д’Агостино поэтом, художником и кинорежиссером и приводит список журналов, в которых публиковались ее стихи: «Арктур», «Вдребезги» и «Кузнечик». (Мне пока не удалось разыскать ни одного экземпляра этих журналов.) Редактор «Кузнечика», Том Тичуэлл, дружил с Эдуардо Д’Агостино. Он (Тичуэл) поддерживал контакт с Сильвией и рассказывал о ней родителям.
— Мы в беде по уши — и погружаемся все глубже, — мрачно предрек он.
Сохранились два ее фильма: «Луна-Лес» и «Замок». «Луна-Лес» – необычная атмосферная картина, высоко оцененная критиками и поклонниками за пределами узкого круга лиц, интересующихся Арн-Сейлсом. Двадцатипятиминутная лента снята на вересковых пустошах и в лесу под Манчестером на восьмимиллиметровую цветную пленку, но кажется почти монохромной: черные деревья, белый снег, серое небо и так далее – с редкими всплесками кроваво-красного. В фильме древний иерофант держит в страхе небольшую общину последователей: жестоко обращается с мужчинами и насилует женщин. Одна женщина пытается дать ему отпор. Чтобы наказать ее и продемонстрировать свою власть, иерофант творит заклинание. Женщина идет через ручей и наступает на отражение луны, а выйти из него уже не может – отражение ее держит. Подходит иерофант и бьет ее, беспомощную. Она по-прежнему не в силах двигаться. Оставшись одна, она просит березовый лес ей помочь. Березы хватают иерофанта и колют ветвями. Он не может двинуться и со временем умирает. Женщина освобождается из лунного отражения. В «Луне-Лесе» очень мало говорят, а то, что говорят, невозможно понять. Иерофант и женщина общаются на собственном языке, не имеющем ничего общего с нашим. Подлинный язык «Луны-Леса» – простые и четкие визуальные образы: луна, темнота, вода, деревья.
— Добро пожаловать обратно, босс, добро пожаловать! — провозгласил я, изображая радость. — Сказать ли вам, что я открыл, как нам выбраться из этой передряги?
— Да, скажите, — вздохнул он, не проникнувшись энтузиазмом ни на йоту.