Но в 1814 году она не могла этого знать. \"Первое издание \"М. п.\" продано, — писала она в ноябре. — Генри очень хочет, чтобы я приехала в город\" — обсудить второе. Вопрос о втором издании был непростым. \"Я очень жадная и хочу получить как можно больше\", писала Джейн, но \"пока не знаю, готова ли я рискнуть\". Проблема была в том, что \"люди склонны скорее одалживать и хвалить книги, чем их покупать\".

Тот обернулся. Ураган сорвал с него капюшон, стало видно покрытую копной медных волос макушку и гладкое, без намека на бороду, лицо. Эйдан сгибался под яростью ветра; черный шерстяной плащ хлестал его по спине, словно едва проклюнувшиеся крылья. Эйдан указал на что-то чуть выше от него по склону.

Это несколько разочаровывало — конечно, Джейн любила \"похвалу, как и все остальные\", но ее привлекал \"также денежный приз\". Генри хотел, чтобы Джейн приехала в город и обсудила с ним свою дальнейшую карьеру, но настоятельная необходимость \"денежного приза\" не отменяла докучливых домашних обязанностей, удерживавших ее в Чотоне. Ей \"не слишком удобно теперь покидать дом\", объясняла Джейн; она не могла поехать в Лондон, чтобы заняться своими делами.

Таким образом, все оставалось под вопросом: поездка в Лондон, второе издание и даже будущие отношения с Томасом Эджертоном. Другие издатели, возможно, не понимавшие, каких трудов Джейн стоило издать первую книгу, считали, что она просто выбрала не того издателя. \"Мы особенно заинтересованы в успехе Остин, — писал конкурирующий издатель из \"Лонгмен\", — и мы искренне сожалеем, что ее работы не встретили такой поддержки, которой мы могли бы желать\". Намек был достаточно прозрачен: сотрудники \"Лонгмена\" полагали, что гораздо лучше справились бы с продвижением романов Джейн.

Там, укрытая кустами боярышника и ежевики, зияла раскрытая пасть пещеры.

Джейн раздумывала над новым издателем для \"Эммы\". Она сотрудничала с Томасом Эджертоном, специализировавшимся на военной литературе, и он ее не вполне устраивал. В марте 1814 года она смогла достаточно надолго отлучиться из Чотона и привезти законченную и переписанную набело рукопись \"Эммы\" мистеру Эджертону. Издателю роман понравился, и он пожелал выкупить на него права. Но предложенная сумма показалась Джейн недостаточной.

Джейн приняла смелое решение — сменить издателя. Предложение издать ее новую книгу поступило от Джона Мюррея, гораздо более известного в литературных кругах, чем Томас Эджертон. Мюррей уже пару лет следил за писательской карьерой Остин и решил, что пришла пора сделать ход. Джон Мюррей попросил прочесть \"Эмму\" человека, которому полностью доверял, Уильяма Гиффорда, и тот дал в высшей степени положительный отзыв. \"Без сомнения, она будет хорошо продаваться, — заключил Гиффорд. — Об \"Эмме\" я могу сказать только хорошее. Я был уверен в авторе еще до того, как вы назвали ее\". Гиффорд также посоветовал Мюррею попытаться получить права на \"Гордость и предубеждение\", поскольку Эджертон не слишком хорошо справился со своей задачей. Вероятно, рынок был готов принять новое, более качественное издание романа. \"Недавно я вновь перечитал его — очень хорош, — отмечал Гиф-форд, — но ужасно напечатан в некоторых местах, а обилие пунктуации делает его малопонятным\".

Ньял махнул Эйдану рукой. Хотя новая вера была крепка в нем, дан не утратил предрассудков своего языческого рода. Он с юных лет знал, что в таких пещерах могли скрываться ужасные существа, страшнее любого волка или медведя. Может, туда слетались на шабаш ведьмы, плести невод песен, навлекающих рок на добрый люд; может, в тенях прятались тролли, вайты или гоблины, готовые схватить неосторожного путника. Идущее по земле слово Господне, хоть и сдерживало нечисть забытого мира, все же не могло уничтожить ее окончательно…

Джон Мюррей сделал Джейн щедрое предложение — 450 фунтов за \"Эмму\". Однако оно стало выглядеть менее привлекательным, когда выяснилось, что за эти деньги он хотел также получить права на \"Мэнсфилд-парк\" и \"Чувство и чувствительность\". \"Конечно, он разбойник, — писала Джейн, — но вежливый… Он расточает больше похвал, чем я ожидала. Забавное письмо\".

Она попросила Генри написать издателю от ее имени и выразить недовольство скромностью его предложения. \"Условия, которые вы предлагаете, — высокомерно писал он Мюррею, — настолько хуже того, что мы ожидали, что я подумал, что сделал ошибку в арифметических подсчетах\". Генри утверждал, что Джон Мюррей сам \"выражал удивление\", что Эджертон выпустил такие маленькие тиражи \"Мэнсфилд-парка\" и \"Чувства и чувствительности\". Почему он не верит в нового автора, которым якобы так восхищается?

Ньял, чувствуя ползущий по спине ледяной ужас, крикнул Эйдану:

Джейн стала старше и мудрее. Она совершила ошибку, продав Томасу Эджертону права на \"Гордость и предубеждение\" за фиксированную сумму. Теперь она отвергла предложение Джона Мюррея о прямых продажах и решила опубликовать \"Эмму\" \"самостоятельно\", на свой страх и риск. Она была готова поднять ставки.

3 ноября Джейн попросила Мюррея о личной встрече — \"короткий разговор может сделать больше, чем длительная переписка\". Она освободилась не только от Чотона, но также от Генри в роли агента. Она отправилась в Лондон, чтобы заключить сделку самостоятельно.

– Там опасно!

29

Разъезжая по Лондону

– Не опаснее, чем идти сквозь бурю! – отозвался тот высоким, тонким, как у евнуха, голосом. Не дожидаясь ответа, он вскарабкался на уступ, проскользнул через заросли боярышника и растворился во тьме пещеры.

[Я] готова здесь беспрестанно смеяться. Ведь на самом-то деле у меня маловато оснований разъезжать по Лондону в ландо. Джейн (1813)
Ньял разразился длинной, абсолютно не достойной христианина бранной тирадой. Он не решился оставлять осла на произвол судьбы. Один внезапный раскат грома – и они не увидят своих вещей в лучшем случае до приезда в Роскилле. Ньял потащил животное за собой по склону, извергая новые потоки ругательств; когда впереди встала стена боярышника, по лбу Ньяла, несмотря на дождь и пронизывающий до костей холод, уже текли капли пота. Проклятая животина остановилась у входа как вкопанная, и он уступил: как можно крепче привязал поводья осла к самой толстой ветке. Ньял взял из поклажи свой скеггокс – топорик на короткой дубовой рукояти, с которым не расставался со времен хождения по китовому пути, – и прокрался вперед сквозь ветки и ежевику, почти ожидая найти вместо Эйдана лишь кровавые ошметки.

Джейн была уверена в себе, когда осенью 1814 года отправилась в Лондон. Теперь, на четвертом десятке, она гораздо свободнее, чем в юности, когда полностью зависела от семьи, перемещалась по стране и столице. Издатели наперебой предлагали ей свои услуги. У нее были деньги. За ней тянулся шлейф успеха.

Кроме того, путешествовать стало проще и быстрее. Живя в Чотоне, Джейн довольно часто ездила в Лондон к брату Генри. Для поездок в столицу она использовала систему дилижансов и платных дорог, которая делала путешествия по Англии более быстрыми и комфортными, чем в Европе. Например, гость из Франции, Луи Симон, был поражен, что в Англии \"поехать из одного города в другой на расстояние 100 или 200 миль можно, заранее не готовясь. Во Франции жители провинции обычно составляют завещание, прежде чем предпринять такое путешествие\".

Но боевой клич замер у него на губах, а готовность к славной смерти испарилась перед явным отсутствием противника. Тощий мальчишка стоял посреди пещеры, целый и невредимый. Он оглянулся на Ньяла, сверкая голубыми глазами, – словно предлагая вымокшему, взъерошенному дану его укорить. Хотя щеки Эйдана покраснели и обветрились, черты его лица оставались по-женски нежными и изящными. Если бы Ньял не знал его, то принял бы за младшего сына какого-нибудь ярла.

Письма Джейн домой из этих путешествий, совмещавших деловые поездки с развлечениями и покупками, отражают ее волнение и предвкушение удовольствий. \"Я должна рассказать тебе столько мелочей, — писала она, — что мне не терпится приступить к их изложению\".

– Бог любит дураков, – пробормотал Ньял, тяжело дыша. – Не вижу другого объяснения тому, что ты еще жив.

Джейн приезжала в Лондон в 1811, 1813 и 1814 годах, а затем осенью триумфального 1815 года, когда Наполеон наконец был разбит при Ватерлоо. Она часто привлекала Генри в качестве своего агента, а в благодарность ухаживала за ним, когда он заболел. Она хорошо изучила Лондон, и адреса ее персонажей содержат тщательно выверенные детали, отражающие их социальное положение и характер. Например, адмирал Кроуфорд живет неподалеку от Беркли-сквер, там же, где жил реальный адмирал Бинг. Богатая миссис Палмер — на Ганновер-сквер, по соседству с реальной герцогиней Брауншвейгской. Миссис Дженнингс сумела подняться до Беркли-стрит, хотя ее покойный муж \"вел выгодную торговлю не в самой аристократической части столицы\". Нелепый, но богатый мистер Раш, разумеется, владел \"одним из лучших домов\" на Уимпол-стрит. Те, кто победнее или не следит за модой, обитают на востоке города: вульгарная мисс Стил в Бартлетовских домах — в Холборне, родственники Элизабет Беннет, Гардинеры, — на Грейсчерч-стрит в Сити. \"Быть может, мистер Дарси что-то и слышал о Грейсчерч-стрит. Но он вряд ли считает, что мог бы за месяц очистить себя от грязи, которая пристала бы к нему в этих местах, если бы ему все же пришлось там когда-нибудь побывать\".

Теперь братья считали Джейн достаточно опытной, чтобы самостоятельно путешествовать в Лондон в дилижансе, а не ждать, пока родственники мужского пола смогут ее сопроводить. \"Я объяснила свои взгляды, — писала она, когда возник вопрос о сопровождающих. — Я в состоянии позаботиться о себе\".

– На Бога надейся, а сам не плошай, – усмехнулся Эйдан. – Теперь нам есть где укрыться от бури.

В 1814 году она путешествовала в дилижансе \"Коллайер\", с четырьмя пассажирами внутри и еще пятнадцатью, сгрудившимися на крыше. Все надеялись на удачу, то есть на худощавых и спокойных попутчиков. Джейн в этом смысле повезло: \"Мое путешествие было очень хорошим, не тесным\". Двое пассажиров были \"детьми, а остальные умеренных размеров; все вели себя очень тихо и воспитанно\". Ей повезло больше, чем одному из современников, который обнаружил, что часть его места занята \"очень крупной женщиной\", которая \"пыхтела и задыхалась, словно ей осталось жить не более получаса\". Он и его товарищ \"жались по углам, позволив ей занять середину; она уселась, а скорее рухнула на скамью, хрюкнув по-носорожьи, и не сдвинулась с места на протяжении всего путешествия\".

Дилижансы из Хэмпшира высаживали пассажиров на Ладгейт-Хилл, а те, что обслуживали запад Англии, останавливались у погребка \"Белая лошадь\" на Пикадилли. Каретные дворы были заполнены грохотом прибывающих и отъезжающих экипажей, криками кучеров и \"звуками рожка сторожа… провозглашавшими начало путешествия, которое у большинства связано с удовольствием и радостью\". По прибытии пассажира ждала трудная задача: найти свой багаж \"среди бесчисленных чемоданов и корзин\", сражаясь с сильной усталостью после \"долгой тряски\" в подпрыгивающем дилижансе.

В Зеландии редко можно было наткнуться на пещеру, а уж эта, как понял Ньял, была редкостью сама по себе. Ее размер поражал. В ней бы легко поместился насыпанный в Еллинге могильный курган Горма Старого. Вход в пещеру казался лишь выступом на стене шахты; сверху лился тусклый свет, капли воды просачивались сквозь поросшую кустарником трещину в двадцати футах над их головами и падали вниз, в образовавшееся в углу пещеры озерцо примерно в тридцати футах под ними. На берегу озерца росли три куста боярышника. Их чахлые ветви все еще покрывали пестрые осенние листья. Четвертый куст, полностью засохший, стоял голый, словно карикатура на своих соседей. Ньял не мог сказать, насколько длинна пещера: ее дальний конец скрывался во тьме. Интересно, может быть, они попали в логово дракона, издохшего в схватке, но успевшего прикончить Бодвара Гаута, короля скьельдунгов? Даже вверив свою жизнь Христу, Ньял чувствовал, как его кровь – кровь бывшего язычника – вскипает в жилах при мысли о том, чтобы вонзить топор в чешую великого змея. То-то была бы славная смерть!

Конечно, путешествовать в частной карете было гораздо удобнее, и иногда Генри подвозил Джейн. В 1813 году он довез ее от Чотона до своего дома на Слоун-стрит в Найтбридже — около пятидесяти миль. Путешествие заняло целый день — гораздо больше, чем дилижансом. Они не меняли лошадей каждые несколько миль и поэтому были вынуждены давать отдых утомленным животным. \"За 12 часов дороги, — писала Джейн, — я тоже очень устала и с радостью легла спать пораньше\".

Эйдан осторожно подошел к краю уступа и всмотрелся в озеро.

В Лондоне Джейн предпочитала передвигаться пешком или в наемном экипаже, когда хотела познакомиться с какой-либо достопримечательностью, а иногда пользовалась каретой Генри и Элизы. Однажды она разъезжала в карете одна: \"Я довольна своей одинокой элегантностью и готова здесь беспрестанно смеяться\". Джейн давно уже не была той юной и застенчивой деревенской \"мышкой\", мечтавшей в Лондоне избавиться от опеки. Но она снова прибегает к стратегии самоуничижения, которую так ценила ее семья. \"Ведь на самом-то деле, — добавляет она, — у меня маловато оснований разъезжать по Лондону в ландо\".

– Почему здесь все не затопило?

Улицы Лондона, по которым она гуляла, радовали глаз — вдоль тротуаров тянулись лавки, громко заявлявшие о себе \"большими золотыми буквами\". На торговых улицах, таких как Стрэнд, прохожий мог прочесть самые разные вывески: \"Обучаем детей\", \"Ремонтируем обувь\", \"Продаем иностранные вина\", \"Оказываем похоронные услуги\". Одним из любимых мест Джейн было собрание экспонатов естественной истории Уильяма Буллока, расположенное на Пикадилли. Она также посещала Галерею Британского института на Пэлл-Мэлл. На втором этаже в трех больших выставочных залах для широкой публики регулярно устраивали выставки живописи. Джейн признается, что \"получила некоторое удовольствие в обоих местах, хотя мое предпочтение к жизни мужчин и женщин всегда склоняет меня больше стремиться к обществу, чем к созерцанию\".

– Готов спорить, что вода уходит сквозь трещины в камне, – Ньял потянул носом воздух. Сырой и затхлый, с едва уловимой животной вонью, напомнившей ему о плохо дубленной кожаной куртке, которую надевали под кольчугу.

Тем не менее ей очень понравилась выставка в Воксхолл-Гарденз, где она бродила среди портретов и искала сходство со своими персонажами; ей даже показалось, что она нашла среди них Джейн Беннет. Джейн охотилась и на Лиззи Беннет, но никого похожего на нее не обнаружила, чему дала довольно странное объяснение: \"Я могу лишь вообразить, что мистер Д. слишком ценит любой ее портрет, чтобы выставлять на публичное обозрение. Представляю себе, какие чувства он испытывает — смесь любви, гордости и нежности\".

Справа от входа спускались ко дну пещеры каменные ступени, словно вырезанная гномами лестница. Ньял ступил на одну. Скользкие от сырости, они все равно казались надежными. Дан начал спускаться первым, свободно держа в руке топор. Другая ладонь скользила по стене пещеры. Под пальцами чувствовались царапины и борозды.

Ее привлекали не только достопримечательности города, но и магазины — Джейн была целеустремленным, хотя и бережливым потребителем. Денег у нее немного прибавилось, но ей по-прежнему было трудно подобрать подходящую, умеренно модную и доступную по цене одежду. Однажды утром она вместе с горничной Элизы, Манон, вышла из дома на Найтбридж и отправилась в Графтон-хаус рядом с Нью-Бонд-стрит, чтобы посетить галантерейную лавку \"Уайлдинг и Кент\". Самый удобный маршрут — сначала от Слоун-стрит до Гайд-Парк-корнер, а затем вдоль Пикадилли, всего около пяти миль пешком. Неподалеку от галантерейной лавки находилась Сэквилл-стрит, где некий мистер Грей продавал настоящие драгоценности для реальных людей — а не только вычурный футлярчик для зубочистки скучному Роберту Феррасу из \"Чувства и чувствительности\".

– Руны, – произнес он, и фразу подхватило эхо.

Когда они с Манон добрались до лавки \"Уайлдинг и Кент\", \"у прилавка было полно народу\", и им пришлось ждать \"целых полчаса\". Магазин был \"заполнен товарами, разложенными и выставленными наиболее выгодным образом\". К каждому образцу булавкой была приколота карточка, например, с такой надписью: \"прекрасный муслин всего по два шиллинга за ярд, дешевле, чем в любой другой лавке Лондона\". Одну из литературных героинь времен юности Джейн, Эвелину из романа Фрэнсис Берни, почти пугала настойчивость продавцов в лондонских лавках. \"Похоже, в каждой лавке работают шестеро или семеро, — объясняла она. — Кажется, они думают, что я больше всего хочу, чтобы меня убедили купить всякую вещь, которую они мне показывают. Они так стараются, что мне почти стыдно, что я ничего не могу себе позволить\".

Эйдан всмотрелся.

Но Джейн могла доставить удовольствие даже скромная покупка какой-нибудь отделки на платье или трех пар шелковых чулок. \"Я становлюсь чрезвычайно расточительной и трачу все свои деньги, — сообщала она Кассандре, — и что еще хуже — я трачу и твои тоже\" на \"муслин милой расцветки\". Во время другой поездки она мягко высмеивала неумение своей племянницы Фанни делать покупки: \"Она не слишком удачлива, и ей не подходит ни платье, ни чепец… Думаю, это просто примета ее возраста, неизбежная дань юности — выбирать в спешке и заключать невыгодные сделки\".

– Я думаю, это на латыни.

Казалось, что в Лондоне колесо моды вращается все быстрее и быстрее, и у Джейн с Кассандрой пропадало желание поспевать за ним. Корсеты обычно держались шесть лет, прежде чем прийти в негодность, но задолго до этого срока форма, которую они должны были поддерживать, выходила из моды. \"К моему крайнему изумлению, — писала Джейн, — я узнала, что теперь корсеты совсем не должны подчеркивать грудь — это неподходящий, неестественный фасон\". Она также была \"удивлена нынешней модой на… огромные шляпы\", и приветствовала общую тенденцию закрытой груди и длинных рукавов.

– Что здесь сказано?

Тем не менее родственницы Джейн вынудили ее следовать лондонской моде: \"Мистер Холл вчера был очень педантичен и очень быстро сделал мне завивку. Мне казалось, что это выглядит ужасно, и я бы лучше надела тугой чепец, но восхищение моих товарок заставило меня умолкнуть. Мою голову охватывала только бархатная лента\". В то же время Джейн была довольна, что последняя мода позволяла ей закрыть руки. \"У мисс Тилсон тоже длинные рукава, и она заверила меня, что вечером многие так носят. Я была рада это слышать\".

Юноша повертел головой и привстал на цыпочки, стараясь лучше разглядеть полустертую надпись.

Теперь, когда Джейн была должным образом одета для выхода в свет, ее манили театры. В то время театр не был местом, где зрители приобщаются к культуре и получают глубокие впечатления, тихо сидя в темноте. Освещение для актеров и публики было одинаковым, и зрители не боялись шуметь. Один любитель театра жаловался на \"бесконечные крики и стук тростей, пока не поднимется занавес\", а после начала спектакля: \"мимо меня зачастую пролетал гнилой апельсин или апельсиновая кожура… и один из них попал в мою шляпу\". В Лондоне имелось всего два легальных, или \"патентованных\", театра, получившие лицензию на постановку серьезных пьес. В других, \"нелегальных\" театрах драматические представления приходилось показывать тайно, смешивая с бурлеском и короткими номерами \"с пением и всякой чушью\", что очень раздражало Джейн. Ей нравилось следить за карьерами звезд, и однажды, когда на сцену не вышла Сара Сиддонс, Джейн призналась, что \"была готова проклинать [Сиддонс] за то, что она меня разочаровала\". Но ей не всегда хотелось разъезжать по городу в поисках развлечений. \"Я очень рада теперь посидеть в тишине\", — однажды призналась она.

– Ор… Оркадии? Может, Оркады?

Как бы то ни было, лондонский дом Генри оставался средоточием светской жизни; хозяин всегда умел оживить и развеселить любую компанию. В отличие от мрачных дней в Саутгемптоне, когда Джейн не желала заводить новых знакомств, она находила \"все эти маленькие приемы очень приятными\". И они не всегда были маленькими. В 1811 году на одном из балов у Элизы присутствовало не менее восьмидесяти человек, и на следующий день о нем писали газеты. Элиза также приглашала профессиональных музыкантов, в том числе арфиста, чтобы они развлекали гостей. Арфа считалась сексуальным инструментом, и обучение игре на ней стоило дорого. Сама Элиза играла на арфе, и этим умением Джейн наделила гордую и очаровательную Мэри Крофорд, а также второстепенных персонажей, сестер Масгроув и Джорджиану Дарси.

– Оркнейские острова?

Эйдан пожал плечами.

На время бала дом Генри и Элизы, \"украшенный цветами, выглядел очень мило\". Специальное зеркало для каминной доски арендовали у мастера, который взялся за изготовление нового, но еще не закончил работу. Джейн расположилась в коридоре, ведущем в гостиную, чтобы видеть прибывающих гостей. Там \"было довольно прохладно, и мы могли слышать доносящиеся издалека приятные звуки музыки, а также первыми встречать каждого новоприбывшего\".

– Сложно сказать. Может быть…

Что бы ни решила для себя Джейн, окружающие считали ее участницей ярмарки невест. Адвокат Генри, Уильям Сеймур, живший в доме № 19 по Кавендиш-сквер, вел издательские дела Джейн еще с тех пор, как она жила в Бате. Он был одним из многих, кого она привлекала, и вполне мог сделать ей предложение. Он рассказывал, как \"сопровождал\" Джейн \"из Лондона в Чотон в дилижансе и всю дорогу размышлял, следует ли предложить ей стать его женой!\". По всей видимости, столкнувшись с явным отсутствием интереса с ее стороны, Сеймур отказался от этой мысли.

Однажды Джейн спросили, кого из своих персонажей она любит больше всего, и она ответила: \"Эдмунда Бертрама и мистера Найтли; но они совсем не похожи на большинство английских джентльменов, которых я знаю\". Нам повезло, что в реальной жизни Джейн не встретила Эдмунда Бертрама или мистера Найтли, потому что если бы она вышла замуж, то, вне всякого сомнения, оставила бы наследство из плоти и крови, как ее племянница Анна, а не на бумаге. Поэтому мы должны быть благодарны — за недостаток смелости или упорства — Чарльзу Паулетту, который хотел поцеловать двадцатилетнюю Джейн, Тому Лефрою, которого выпроводила мадам Лефрой, болтливому преподобному Сэмюэлу Блэколлу, молчаливому Гаррису Бигг-Уитеру, преподобному Эдварду Бриджесу, а также Роберту Холт-Ли, пронырливому члену парламента, который флиртовал с Джейн с 1806 года, и Уильяму Сеймуру, адвокату ее брата Генри, который не осмелился предложить Джейн руку и сердце, когда они путешествовали в дилижансе.

Наверху засверкали слепящие вспышки молний; раздавшийся в ответ громовой раскат, казалось, сотряс землю. К тому времени, как Ньял и Эйдан спустились вниз, сквозь трещину в потолке вновь полил дождь. Цепи молний рассеивали мрак пещеры; в их ярком свете Ньял разглядел другой символ, выцарапанный глубоко в стене: глаз с вертикальным, как у гигантского змея, зрачком. Могучий дан содрогнулся.

Джейн использовала не все возможности, которые дарило ей светское общество Лондона. Она не горела желанием знакомиться с мисс Френсис Бердетт, дочерью богатого члена парламента радикальных взглядов: \"Я была несколько напугана, услышав, что она желает быть мне представленной. Такая уж я дикарка и ничего не могу с этим поделать. Тут нет моей вины\". Точно так же она отказалась прийти на заседание литературного кружка в тот вечер, когда там \"должна была присутствовать знаменитая мадам де Сталь\". Джейн не желала сама становиться литературной львицей или гоняться за другими. \"Я приняла решение, — писала она своей племяннице Анне, — не любить больше никаких романов, кроме написанных мисс Эджуорт, твоих и своих собственных\".

– Что это за разбойничье логово?

Но блестящая светская жизнь в доме Генри вскоре подошла к печальному концу. Рак груди в конце концов убил Элизу, которая 25 апреля 1813 года умерла. Обычно в таких случаях приезжала Кассандра; она ухаживала за больными, ночами дежурила у их постели. Но, возможно, особая близость между Джейн и Элизой побудила Джейн еще раз приехать в город, на этот раз с печальной миссией присутствовать при кончине своей веселой кузины.

– А есть разница? – отозвался Эйдан. – Бог дал нам сухой уголок, чтобы укрыться от бури. Ты что, станешь воротить нос от даров Всевышнего?

После смерти Элизы ее старые французские слуги остались в Англии не у дел, и Джейн на некоторое время привезла мадам Перигор в Чотон-коттедж, вновь доказав, что давно живущие в доме слуги становятся членами семьи. Позже, снова приехав в Лондон, Джейн узнала о планах брата по обустройству сократившейся семьи. Генри собирался переехать в дом поменьше, а французская прислуга по-прежнему должна была приходить ежедневно или, по крайней мере, \"так часто, как он или она пожелает\". Мадам Перигор и ее мать беспрерывно обсуждали \"слуг и белье\". Пожилая мадам Бижон с удовольствием приготовила для Джейн и других родственников \"в высшей степени достойный обед из супа, рыбы, каши, куропаток и яблочного пирога\". Джейн пришла к выводу, что Генри тоже не \"склонен страдать. Он слишком занят, слишком энергичен, слишком оптимистичен. Конечно, он был привязан к бедной Элизе… но ее утрата переживается им не так, как утрата многих любимых жен\". Совершенно очевидно, что в последнее время он не делил постель с женой; теперь ее кровать отдали в распоряжение Джейн и других родственниц.

Ньял угрюмо посмотрел на глаз; его беспокоила варварская жестокость, с которой начертали символ. Память что-то нашептывала ему – какое-то предостережение из детства. Ньял огляделся по сторонам, словно из мрака пещеры вот-вот должен был выступить дьявол с острым шипом на конце хвоста.

Итак, Генри превратился в \"веселого вдовца\". Он отправился на бал в клуб \"Уайтс\", и сестрам не составляло труда догадаться, как вел себя их общительный брат: \"Ох уж этот Генри!\" Они даже думали, что ему удастся заполучить богатую наследницу, мисс Бердетт.

– Врата Сатаны – это не дар.

Но осенью 1815 года Герни, все еще не женатый, тяжело заболел, и Джейн приехала в Лондон ухаживать за ним. Это объясняет, почему в ноябре она попросила своего нового издателя Джона Мюррея о личной встрече, чтобы выразить несогласие с предложенными условиями. Джейн пригласила Мюррея к себе, и они заключили соглашение о публикации двух романов, \"Мэнсфилд-парка\" и \"Эммы\". Джейн не уступила авторские права, а согласилась разделить как риск, так и прибыль.

Теперь у Джейн был тот же издатель, что у лорда Байрона и сэра Вальтера Скотта. Кроме того, намечавшиеся события давали надежды, что \"Эмма\" станет самой успешной ее книгой.

Эйдан фыркнул и покачал головой.

30

– Иди заруби тот сухой куст и добудь нам дров. А я проведаю нашего бедного осла. Думаю, ты охотнее вознесешь хвалу за Божью щедрость, когда высушишь одежду, согреешься у костра и съешь горячий ужин.

Карлтон-хаус

Ньял поворчал, но уже очень скоро они разбили лагерь рядом со ступенями у стены. Однако никакие уговоры не заставили осла зайти в пещеру глубже, чем на относительно сухой пятачок. Сжалившись над дрожащим животным, Эйдан снял с его спины вещи: две плетеные тростниковые корзины, вынул их завернутое в тюленьи шкуры содержимое и оставил осла у входа стреноженным и привязанным, с мерой овса и ведром воды из озерца на дне пещеры.

И если наша дорогая принцесса умрет, то у тебя, возможно, есть неплохой шанс стать его женой. Племянник Джейн думает, что она могла бы выйти замуж за Георга IV
С треском ожил огонь, даря их углу немного света и тепла. Пока Ньял развешивал над костром солонину на бечеве, Эйдан достал смену одежды и пошел переодеваться к дальнему краю пещеры, в темноту. Когда он вернулся и начал раскладывать у костра промокшие вещи, Ньял последовал его примеру, соблюдая царившее между ними негласное уважение к чужой наготе. Он отошел, и Эйдан, выудив из мешка немного хлеба с сыром, пригоршню сушеных яблок и флягу разбавленной медовухи, разложил еду по мискам. От аромата жареной сочной свинины, шипящей на огне, рот наполнился слюной. Пошевелив ветки в костре, Эйдан почувствовал откуда-то из глубины пещеры дуновение ветра, похожее на дыхание огромного зверя. Когда Ньял вернулся, Эйдан все еще всматривался во тьму.

В 1815 году Джейн пробыла в Лондоне гораздо дольше, чем рассчитывала. Даже уладив дела с Джоном Мюрреем, она оставалась в городе, пока Генри не пошел на поправку.

– Как ты думаешь, насколько глубоко под землю уходит эта пещера? – спросил он у дана.

Симптомы его болезни были не слишком определенными: \"лихорадка… мигрени… слабая боль в груди\". Тем не менее положение было серьезным, поскольку \"сильный рецидив\" снова поставил его жизнь под угрозу. Братья и сестры собрались у его постели, \"каждый час ожидая его смерти\". Генри победил болезнь, но \"тетя Джейн\" задержалась еще на несколько недель, чтобы ухаживать за выздоравливающим.

Ньял, опустившийся на колени, чтобы разложить одежду рядом с вещами Эйдана, взглянул вглубь пещеры и пожал плечами.

Генри так ослаб за время болезни, что не мог \"держать перо\", и Джейн пришлось самой выполнять обязанности литературного агента. 23 ноября она снова выразила свое недовольство Мюррею, на этот раз по поводу задержки с выходом \"Эммы\". \"Я так разочарована и раздосадована задержками с печатью, — писала она, — что не могу не спросить, есть ли надежда поторопить их… Я рассчитываю покинуть Лондон в начале декабря, и поэтому время терять больше нельзя\". На этот раз Джейн была, по ее же выражению, \"в достаточной степени успокоена любезными комплиментами и заверениями\". Издатель объяснил, что печатники ждут поставки бумаги, а сам мистер Мюррей \"был чрезвычайно любезен и очень убедителен\".

– Кто его знает.

У Джейн были все основания считать, что печатники поторопятся, потому что \"Эмма\" была посвящена члену королевской семьи. Одним из непредвиденных последствий болезни Генри стало то, что Джейн попала в круг общения принца Уэльского.

– Надо бы выяснить.

Генри лечил доктор Мэтью Бэйли с Лоуэр-Гросвенор-стрит, среди пациентов которого был и принц Уэльский. Генри, как обычно, не удержался и похвастался врачу литературным талантом сестры; доктор Бейли, в свою очередь, сообщил приятную новость, что принц \"большой поклонник ее романов\" и \"часто читает их и держит во всех своих резиденциях\".

– Можешь даже не заикаться об этом, пока я не обсохну и не набью до отвала живот.

Более того, доктор Бейли передал \"его королевскому высочеству, что мисс Остин в Лондоне\", и принц попросил доктора Кларка, библиотекаря его резиденции в Карлтон-хаусе, пригласить Джейн. Кларк выполнил пожелание принца и передал Джейн приглашение его высочества посетить библиотеку Карлтон-хауса.

Так Джейн получила приглашение в дом принца-регента. Семья Остин не слишком его жаловала, хотя они были немного знакомы. Брат Джейн, Джеймс, в юности охотился с собаками в Хэмпшире, в Кемпшотт-парке, который арендовал принц Уэльский, и записи в дневнике егермейстера свидетельствуют, что иногда Джеймс и принц охотились в один и тот же день.

Ньял присел на нижнюю ступень лестницы; Эйдан подал ему миску, и оба склонили головы, пока Эйдан возносил молитву Господу, коверкая латынь своим полусаксонским-полудатским выговором. Когда он закончил, оба пробормотали «Аминь» и, кивнув, приступили к трапезе.

Отец Джейн и \"его королевское высочество принц Уэльский\" также соседствуют на страницах бухгалтерской книги мебельного склада Ринга в Бейзингстоке. Клерк мистера Ринга записал тучного принца Уэльского (Prince of Wales) в бухгалтерской книге фирмы как \"Prince of Whales\" (в переводе с английского whale — кит); крамольные намеки на чрезмерную толщину принца нашли отражение и в карикатурах того времени. Остины из Хэмпшира не благоговели перед королевской семьей, а принц лишился их уважения из-за аморального поведения и разгульной жизни. Объектом для насмешек он стал также благодаря своей полногрудой любовнице, леди Конингем; говорили, что \"у нее в голове нет ни одной мысли, она не в состоянии связать двух слов, а все, что у нее есть, — это рука, чтобы принимать жемчуг и бриллианты, и огромный бюст, чтобы носить их\". Однажды Джейн пошутила, что новая мода делает ее полногрудой, \"похожей на леди Конингем\", к чему, разумеется, \"все стремятся\".

– Как считаешь, чьих это рук дело? – спросил Эйдан, дернув острым подбородком в сторону вырезанного глаза. – И что он означает?

Принц-регент жил во дворце, прекрасно подходящем для такого либертина. Построенный в 1780–1790-х годах Генри Холландом в величественном стиле французского классицизма, Карлтон-хаус часто служил олицетворением нового стиля Регентства, завоевавшего Англию в зрелые годы Джейн Остин.

– Может, великана, – ответил Ньял с полным ртом еды. – Мой дед говорил, что такие пещеры вырубили в земле сыны Имира, нечистые твари, пьющие кровь праведных христиан, – он умолк. Проглотил кусок свинины и пригвоздил Эйдана к месту ледяным взглядом. – Праведный ли ты христианин? Тебя спросят об этом, когда мы войдем в Роскилле. Спросят, как ты здесь оказался. О твоей родине, твоем народе – о том, почему ты покинул священный Гластонбери ради мелкой церквушки в самой заднице мира. И, конечно, спросят, следуешь ли ты заповедям Господним. Что ты им на это ответишь?

Вероятно, для визита во дворец Джейн снова взяла карету Генри; она приехала со стороны Пэлл-Мэлл и миновала ряд высоких колонн, отделявших двор Карлтон-хауса от дороги. На воротах стояли часовые, ограждавшие принца от многочисленных разгневанных кредиторов. Карета пересекла двор и остановилась под просторным коринфским портиком. Здесь Джейн встречал исполненный собственной важности библиотекарь принца, доктор Кларк, готовый провести ее в зал, облицованный зеленым гранитом.

Эйдан не дрогнул. Эту их старую игру он знал хорошо: она готовила его к жизни богослужителя, а он не во всем мог следовать ее законам.

Помещения, которые увидела Джейн, больше не отражали сдержанный и утонченный вкус Холланда. На рубеже девятнадцатого века принц расстался со своим архитектором и избавился от большинства созданных им великолепных интерьеров, заменив их дешевым шиком. Работы Холланда передавали сдержанный дух классицизма. Кое-что сохранилось — например, роскошная лестница, по которой теперь поднималась Джейн, — но остальное подверглось переделке. Холланда сменил торговец картинами по имени Уолш Портер; после него был архитектор Джеймс Уайетт, затем его соперник Джон Нэш, а затем замелькала череда безликих архитектурных советников.

– Я отвечу с готовностью – и буду про себя молить Господа простить мне мою ложь. Расскажу им историю Рыжего Ньяла, сына Хьялмара, который похитил меня при резне в Эксетере и обрек на незавидную жизнь раба. Расскажу, как сила Спасителя помогла ему отказаться от языческих богов и как мне, послушнику Гластонбери, удалось наставить этого беспощадного грабителя на путь истинного Бога. А потом скажу, что в преддверии Конца времен мы вместе отправились на восток, чтобы нести Евангелие твоим безбожным сородичам.

Принц постоянно менял мнение относительно мебели, обивки и даже архитектурной отделки: например, в Розовой гостиной в 1784–1819 годах камин переделывали четыре раза. За это время шелковая обивка мебели успела смениться с лимонно-желтой на зеленую, потом на малиновую, а ко времени визита Джейн стала синей. На протяжении следующих десяти лет принц купил для гостиной сначала золотую тафту, а потом зеленый шелк, но передумал раньше, чем их успели использовать; в конечном итоге зеленым шелком украсили Королевский павильон в Брайтоне. Один из гостей Карлтон-хауса был впечатлен \"красотой старинных китайских ваз, золотой бахромы, драпировок из дамастной ткани, хрустальных люстр и других изящных вещей\".

Гостеприимство Карлтон-хауса было таким же легендарным, как и роскошь. Самым известным балом стал праздник в 1811 году в честь начала правления принца Уэльского в качестве \"принца-регента\" (его отец-король был объявлен недееспособным). Теснота была такой, что некоторые дамы падали в обморок; другие теряли туфли или даже оставались в разорванных платьях. Балы у принца-регента были известны не только откровенными нарядами дам, но и роскошными пирами: в миниатюрной реке, которая струилась через банкетный стол, плавали золотые рыбки.

Ньял кивнул.

Брат Джейн, возможно, охотился вместе с принцем-регентом, а ее кузину Элизу приглашали ко двору, но сама Джейн раньше лишь наблюдала за дамами в придворных костюмах, прибывавших в Сент-Джеймсский дворец. Это был ее первый визит в королевскую резиденцию. Джейн тактично умалчивает о том, что она там увидела, однако впоследствии она написала доктору Кларку с просьбой дать совет из области этикета. Библиотекарь намекнул, что принц был бы рад, если бы автор посвятила \"Эмму\" ему. \"В равной степени не желая показаться дерзкой или неблагодарной\", Джейн спросила, как ей поступить.

– Но что будет, если ты себя выдашь? Если влюбишься в одного из братьев-монахов и он тебя отвергнет? Что тогда?

Она была невысокого мнения о принце-регенте и явно не горела желанием посвящать ему свой роман. И действительно, Джейн не высказывала такого намерения, пока \"друзья не объяснили ей, что пожелание должно восприниматься как приказ\".

– Я… Не знаю, – раздраженно выдохнул Эйдан, вдруг почувствовав усталость. Он поднялся на ноги и забрал у Ньяла пустую миску. – Меня такие вещи не заботили ни в Гластонбери, ни в Эксетере – там уж точно – и не заботят до сих пор. Знаю лишь, что не смогу жить, как прежде, и хочу все оставшееся нам время провести в служении Господу. Остальное не имеет значения.

Они были правы. Кларк ответил, что Джейн, конечно, \"не вменяется в обязанность\" посвящать свою книгу принцу и что она абсолютно свободна поступать по своему разумению. Отказать было практически невозможно. Кларк также считал себя вправе подсказать некоторые темы для следующей книги. Он хотел бы увидеть на страницах книги \"образ жизни, характер и энтузиазм священника… любителя литературы, полностью поглощенного ею, — он никому не враг, кроме самого себя\".

– Молись, чтобы этого хватило, – кивнул Ньял.

Другими словами, Кларк намекал, чтобы Джейн написала книгу о нем. Не одно поколение читателей смеялось над доктором Кларком, как посмеялась над ним Джейн. \"Комическую сторону персонажа я могла бы изобразить, — невозмутимо отвечала она, — но не достойную, восторженную, приверженную литературе\". А затем величественно заявила, что все равно недостойна такой чести: \"Думаю, я без ложной скромности могу назвать себя самой малообразованной и неосведомленной из женщин, когда-либо осмеливавшихся стать писательницами\".

Эйдан отнес миски к озерцу и ополоснул под струей лившей сверху дождевой воды. Он слышал глухое ворчание грома: где-то вдалеке сверкнула молния, и холмы осветила белая вспышка. Эйдан поднял глаза к расщелине: снаружи опускалась ночь, принося на землю холод. К рассвету он будет пронизывать насквозь. Эйдан повернулся и засеменил обратно к костру.

Презрение Джейн к библиотекарю принца распространилось на все, что имело отношение к королевской семье. Она не одобряла нравы и глубокие декольте платьев высшего общества в эпоху Регентства, описывая одну очень красивую даму как \"скорее дорого раздетую, чем одетую\". Джейн всегда осуждала бегство женщин от мужа с любовником и адюльтер. Сам принц-регент изменял жене не меньше, чем его подданные, и между ним и супругой разгорелась жаркая битва: каждый пытался склонить общественное мнение на свою сторону. Разумеется, это был брак по расчету. \"Все немецкие женщины одинаковы\", — якобы заявил он, узнав, что его невестой будет Каролина Брауншвейгская. В публичной ссоре между принцем-регентом и его женой Остины приняли сторону принцессы. Фрэнк Остин входил в ее свиту, как и другие морские офицеры, которые прониклись к ней симпатией еще в 1795 году, когда она впервые приехала в Британию из Брауншвейга. Бедная Каролина! Прибыв 5 апреля 1795 года в Лондон, где через три дня должно было состояться ее бракосочетание с принцем, она пришла в ужас. \"Боже мой! — воскликнула невеста. — Оказывается, он очень толстый и совсем не такой красавец, как на портрете\".

Долгим взглядом он всматривался в глубину пещеры – прятавшаяся в тенях тайна умоляла ее раскрыть. Может быть, разведаю немного перед тем, как ложиться. Вспышка молнии осветила пещеру…

\"Бедная женщина, я буду поддерживать ее, сколько смогу, — писала Джейн после неизбежного краха королевского брака, — потому что она женщина и потому что я ненавижу ее мужа\". И она была не одинока. Десятки тысяч женщин подписывали воззвания в поддержку Каролины, в том числе 14 000 жительниц Бристоля и более 9000 жительниц Эдинбурга. В Лондоне страсти накалились до такой степени, что в 1820 году газета \"Таймс\" была вынуждена поместить опровержение напечатанного ранее сообщения о том, что \"Воззвание замужних женщин Лондона\" подписали 8500 человек: \"В действительности, сир, свои подписи поставили 17 652 уважаемые женщины\".

И прямо на глазах у Эйдана во тьме возник чей-то силуэт – молния очертила его поразительно четко. Словно бы человек, дикий и разгневанный. И он шел вперед.

Несмотря на поддержку, сама принцесса не отличалась безупречным поведением: ее также обвиняли в супружеской измене. Эти предположения должно было подтвердить или опровергнуть так называемое \"деликатное расследование\". Джейн расстроили новости о неподобающем поведении Каролины, однако она предпочитала толковать сомнения в пользу принцессы. \"Если я должна отвернуться от принцессы, — писала Джейн, — то хочу хотя бы думать, что она не вышла бы за рамки приличий, если бы принц с самого начала вел себя с ней приемлемо\".

– Иисус, Мария и Иосиф! – Эйдан уронил миски и побежал к костру, спотыкаясь о собственный плащ и хватаясь за камни. – Господь всемогущий!

С учетом этих обстоятельств вынужденное посвящение книги отвратительному мужу бедняжки Каролины оказалось кратким и сухим. Джейн хотела видеть на титульном листе следующую надпись: \"Посвящается принцу-регенту с позволения его королевского высочества\". Но в конечном итоге издатель Джон Мюррей уговорил писательницу проявить больше такта. Поэтому роман \"Эмма\" предваряют следующие строки \"ЕГО КОРОЛЕВСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ ПРИНЦУ-РЕГЕНТУ НАИПОЧТИТЕЛЬНЕЙШЕ ПОСВЯЩАЕТ ЭТУ РАБОТУ С ПОЗВОЛЕНИЯ ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЫСОЧЕСТВА ПРЕДАННЫЙ И ПОКОРНЫЙ СЛУГА ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЫСОЧЕСТВА, АВТОР\". Преувеличенное подобострастие Джейн опасно граничит с пародией.

От его криков Ньял, успевший смежить глаза, сидя у нагревшейся от огня стены, вздрогнул. Он вскочил и поднял топор.

Примечательно, что в более поздних, викторианских изданиях \"Эммы\" посвящение принцу-регенту тихо исчезло с титульного листа. В эту более чопорную эпоху, соответствовавшую взглядам самой Джейн, его акции упали и продолжали падать, тогда как акции Джейн росли. К середине девятнадцатого века продажам книг способствовало скорее ее имя, а не его.

– Что стряслось?

16 декабря, в свой сороковой день рождения, Джейн вернулась из Лондона в Чотон, избежав судьбы, которую предсказывал ей племянник. \"Возможно, у вас есть неплохой шанс стать его женой\", — писал он о ее новом знакомом королевских кровей.

Юноша указал во тьму в глубине пещеры. Когда к нему наконец вернулся дар речи, он смог лишь сдавленно прошипеть:

В конце месяца Джон Мюррей наконец выпустил из печати \"Эмму\". Вероятно, Джейн отправила принцу сигнальный экземпляр, как и просил библиотекарь. Ей полагалось двенадцать авторских экземпляров, которые она обычно дарила родственникам. Теперь Джейн чувствовала себя обязанной преподнести три книги влиятельным читателям.

– Мы… Мы не одни тут! Там кто-то есть! Клянусь! Там человек, я уверен…

Ее отношения с библиотекарем принца имели забавное продолжение. Он не оставил Джейн в покое, а продолжал настойчиво ее \"вдохновлять\". \"Умоляю не бросать сочинительство, — просил он, — и позволить вашим друзьям присылать заметки, чтобы помочь вам… покажите нам английского служителя церкви, как вы его себе представляете\". Предполагаемый герой по-прежнему похож на самого доктора Кларка. \"Опишите, как он хоронит свою мать — как это сделал я, — поскольку настоятель того прихода, в котором она умерла, не оказал ей должного уважения. Я так и не оправился от того потрясения\". Кларк не только докучал Джейн неуместными литературными советами, но и предлагал воспользоваться его библиотекой в Лондоне. Возможно, его тоже посещали мысли о женитьбе на Джейн.

Глаза Ньяла сузились.

В Рождество 1815 года на первой странице \"Утренней хроники\" появилось объявление. Среди \"книг, поступивших в продажу сегодня\", числилась \"ЭММА: роман — от автора \"Гордости и предубеждения\". Несмотря на неприятную и неблагодарную историю с посвящением королевской особе, Джейн должна была преисполниться гордостью и радостью.

– Встань за мной.

Действие четвертое

Он протянул руку к костру, вынул из него горящую ветку и поднял ее перед собой. Дерево потрескивало и сыпало искрами, кружившими в воздухе от самого легкого дуновения.

Финал и эпилог

Ньял тоже заметил движение в темноте. Свет заменившей ему факел ветки выхватил отблеск железа, изгибы волчьей шкуры… и все пропало. Он напрягся, готовый в любое мгновение броситься на врага. Его топор вновь стал продолжением руки.


Колледж-стрит, 8, Винчестер


– Если я скажу бежать, ты побежишь. Понял? – пробормотал он Эйдану, и тот кивнул. Ньял выпрямился в полный рост и завопил в темноту: – Кто там? Если ты вор, то мы лишь бедные сыны Христовы! У нас с собой ничего нет! Покажись!

Constance Hill. Jane Austen Her Homes & Her Friends, 1902

Эхо его крика затихло вдалеке. Ньял напряженно вслушивался, пытаясь хоть что-то уловить: звон металла о камень или громкое дыхание. Но не слышал ничего – лишь монотонные громовые раскаты и капли дождя. Он уже собрался позвать еще раз, но тут из тьмы ответил голос – твердый, как камень. Человек говорил на языке данов с незнакомом Ньялу акцентом.



– У вас с собой есть еда, бедные сыны Христовы.

31

– Да. Ее мало даже нам двоим, но мы ей с тобой поделимся.

Катастрофы

– И что взамен?

Это был плохой год для нашей семьи. Каролина Остин
– Нам ничего не нужно. То, что даем мы, дается рукой Христовой. Мой брат наполнит для тебя миску. Эйдан?

Джон Мюррей — вероятно, в ожидании роста продаж из-за посвящения принцу — напечатал две тысячи экземпляров \"Эммы\". Оказалось, что это слишком много. Впервые после успеха первой публикации Джейн столкнулась с профессиональными трудностями.

Ньял услышал фырканье и сразу же за ним – грубый смех.

Ошибкой было также второе издание \"Мэнсфилд-парка\", которое Джон Мюррей выпустил в феврале 1816 года. Получилось, что две книги соперничают друг с другом, и это не пошло на пользу обеим. В конечном итоге убытки от \"Мэнсфилд-парка\" съели прибыль, полученную Джейн от \"Эммы\". Как ни удивительно, но это означало, что самый изящный и совершенный из ее романов принес Джейн только 38 фунтов и 13 шиллингов. Джон Мюррей прислал чек на роялти, что, конечно, радовало, но такая маленькая сумма не могла не вызвать разочарования. Выяснилось, что Мюррей не такой \"разбойник\", как думала Джейн. Если бы она приняла его первоначальное предложение о выплате 450 фунтов за авторские права на три книги, то заработала бы гораздо больше.

– Брат, говоришь? – он насмешливо хмыкнул и то ли рявкнул, то ли кашлянул. – Пф! Я подыграю тебе, бедный сын Христа. В свое время я встречал многих данов. Данов Копья и данов Щита, данов Солнца и Кольца, Западных данов и Южных… а вот данов Христа видеть не приходилось, – он произнес это слово с явным презрением. – Вы, даны Христовы, блюдете еще законы гостеприимства?

Продажи не росли даже несмотря на то, что с марта по сентябрь 1816 года \"Эмма\" удостоилась восьми хвалебных рецензий. Одна из них принадлежала самому сэру Вальтеру Скотту, хотя статья в \"Ежеквартальном обозрении\" вышла без подписи. Джейн в целом осталась довольна статьей, за исключением того, что в обсуждении ее работ не упоминался \"Мэнсфилд-парк\". Она была разочарована, что \"такой знающий человек, как рецензент \"Эммы\", посчитал его недостойным упоминания\". Отсутствие в рецензии \"Мэнсфилд-парка\" лишило ее возможности продать еще несколько экземпляров этого неудачного второго издания.

– Да, – ответил Ньял.

Скотт заслуженно хвалил \"Эмму\" как абсолютно новую форму романа, который \"вместо роскошных сцен мира воображаемого\" (на чем специализировался он сам) отличается \"точным и потрясающим изображением того, что каждый день происходит рядом с читателем\".

– И разве я подкрался к вам, словно вор в ночи, дан Христа?

Возможно, именно это обстоятельство мешало коммерческому успеху Джейн. \"Эмма\" оказалась слишком новаторской, слишком дерзкой, слишком не похожей на другие романы. Другие, менее проницательные, чем Скотт, критики не увидели этой особенности. Один из них назвал роман \"занимательным\" и даже \"поучительным; он не имеет склонности развращать души\". И еще: \"Внимательный читатель может также заметить некоторые полезные предупреждения против любовных интриг\".

Ньял стиснул зубы.

Через четыре года после публикации \"Эммы\" оставались непроданными 539 экземпляров книги. Должно быть, после \"Гордости и предубеждения\" Джейн была расстроена этим фактом. Она была благодарна за любой намек, что читателям понравилась \"Эмма\", и жаждала похвалы \"в моем нынешнем состоянии сомнений относительно приема в мире\". Ей очень хотелось, как она сама выражается, \"верить, что я еще — как это происходит почти со всеми писателями — не исписалась\".

– Нет.

Даже в Хэмпшире, даже в тех кругах, к которым принадлежали Остины, \"Эмма\" понравилась не всем. Обиженная и, наверное, удивленная Джейн собирала и записывала мнения знакомых. Ее соседке, миссис Дигвид, роман \"не понравился… и вообще, она вряд ли осилила бы его, если бы не знакомство с автором\", а миссис Диксон он \"не очень понравился\", причем \"еще меньше понравился\" по такой глупой причине, \"что там упоминаются мистер и миссис Диксон\".

– Не понимаю, – произнес Эйдан, озадаченно смотря на Ньяла.

Прочел ли принц \"Эмму\"? Понравился ли ему роман? Ответ на эти вопросы — красноречивое молчание. Джейн потратила двадцать четыре шиллинга на специальный сафьяновый переплет для подаренного принцу экземпляра[71]. Но тот факт, что томик \"Эммы\" очень скоро переместился в Королевскую библиотеку, дает основания предположить, что книга провела не слишком много времени на прикроватном столике принца.

Джейн получила письмо от неутомимого доктора Кларка, который передавал ей \"благодарность его королевского высочества принца-регента\" и сообщал, что \"многие представители знати\", находящиеся вместе с принцем в Королевском павильоне в Брайтоне, \"выражают вам справедливую похвалу\". Забавно, что истории Джейн о добродетелях в церковных приходах читали в выполненном в восточном стиле павильоне, самом роскошном дворце в Англии, который славился своими распутными нравами.

– Так пойми, маленький тупица, – голос был похож на скрежет меча о точильный камень. – Эта пещера моя! Я отметил ее Оком! Вы залезли в нее, потревожили мой покой, напились моей воды и срубили мои деревья, а теперь смеете звать меня вашим гостем?

Кларк также сообщил новости о себе: его только что назначили капелланом принца Кобургского. Не удержавшись, он предложил Джейн написать \"исторический роман, иллюстрирующий историю благородного дома Кобургов\", или, как мог бы выразиться сэр Вальтер Скотт, исторический роман в \"высокопарном стиле\".

– Мы… мы не хотели тебя оскорбить. Мы не знали, что это твоя пещера, – сказал Эйдан.

Джейн ответила, что \"не годится для этой роли\". \"Я могу всерьез взяться за серьезный роман лишь под страхом смерти, — писала она, — и если для того, чтобы избежать ее, мне придется перестать подшучивать над собой и ближними, то я, вероятно, повешусь еще до того, как завершу первую главу\". \"Нет, — решительно заявляла она, — я должна писать в своем стиле и следовать своим путем. И хотя я могу больше не добиться успеха на этом пути, я убеждена, что потерплю неудачу на любом другом\". Если целью Джейн был заработок, то она и в самом деле потерпела неудачу как романист. Но в ее словах мы видим другую Джейн, решительную, успешную и уверенную в себе. Конечно, она смеялась над доктором Кларком, поскольку, вне всякого сомнения, находилась в расцвете творческих сил.

Человек, все еще скрывающийся в темноте, снова рассмеялся. Но веселья в этом смехе не было.

На самом деле величайшей опасностью для нее был не коммерческий успех или провал ее книг. И не утрата уверенности в себе или отсутствие тем. Угрозу представлял тот факт, что она опять могла лишиться дома.

С началом десятилетия Регентства семья Остин пережила череду ужасных утрат. В 1814 году умерла жена Чарльза Остина, Фанни. Ради экономии они жили на корабле, где он служил, и Фанни умерла от послеродовых осложнений. \"Ее следовало увезти оттуда раньше\", — писала ее кузина Ли. Это была вторая невестка Джейн, умершая в родах.

– Да, кайся в невежестве и слепоте – вы же только этим и занимаетесь? Оставьте себе подаяние вашего Распятого Бога. Я готов обменять свое гостеприимство на вашу еду. Договоримся?

Той же осенью 1814 года на Эдварда подали в суд. \"Пронырливый и довольно беспутный пивовар из Олтона\", Джеймс Бейверсток, сформировал коалицию с целью оспорить законность наследования Эдвардом поместий семьи Найт в Хэмфордшире.

Ньял обдумал его предложение. В прежние времена он бы просто пустил в ход топор и забрал все нужное как военный трофей. Но времена эти прошли. Теперь он человек мира. Может быть, высшие силы испытывают его терпение и силу новой веры? Конечно, он сможет перетерпеть ночь рядом с угрюмым язычником в обмен на тепло, кров и Божью благодать. Ньял медленно опустил топор, разжал пальцы на рукояти и кивнул.

Точно так же, как и в случае с аббатством Стоунли, в основе иска лежал юридический документ, допускавший неоднозначное толкование. Лазейка была заложена в далеком прошлом, во время передачи поместий, в том числе главного дома и коттеджа в Чотоне, Томасу Броднакс-Мэй-Найту из Годмершэма. В завещании миссис Найт семья Хинтон была названа следующей в очереди наследования, если род мистера Томаса Броднакс-Мэй-Найта пресечется. Как утверждали Джеймс Бейверсток и Хинтоны, род Найтов действительно пресекся, поскольку Эдвард Остин не был их кровным родственником. Кроме того, акт о передаче права наследования Эдварду, а не Хинтонам был вынесен без судебного рассмотрения. Насколько весомыми были эти претензии? Бейверсток и Хинтоны были уверены в своей правоте. Если их иск удовлетворят, Эдвард лишится большей части собственности, а его родственницы — дома в Чотоне. Неопределенность — исчезнувший старый враг — снова вернулась в их жизнь.

– Договоримся. Я – Ньял, сын Хьялмара. Это мой друг, Эйдан из Гластонбери. Мы идем в церковь Роскилле. Как нам тебя называть?

Эта неопределенность растянулась на четыре года, с осени 1814 по апрель 1818-го. В конечном итоге Эдвард откупился от неприятностей, вырубив и продав большую часть деревьев в Чотон-парке, где любила гулять Джейн. За древесину он выручил 15 000 фунтов, после чего выплатил истцам денежную компенсацию. Большая часть денег ушла на судебные издержки.

Человек приблизился к кругу света, шедшего от разведенного путниками костра. Шум грома стих, звуки дождя превратились в тихий шепот. Слабые вспышки молнии позволяли различить лишь искаженный жилистый силуэт с бугрившимися под кожей мышцами.

От друзей Джейн также приходили нерадостные вести. Мисс Шарп по-прежнему работала, но дела у нее обстояли неважно. Джейн привыкла к посланиям, в которых описывалось ее \"подавленное\" и \"тревожное\" состояние. Экономка Генри, миссис Перигор, в 1816 году поехала во Францию, чтобы посмотреть, как там обстоят дела после окончания войны, но обнаружила лишь \"картину бедности и несчастий — ни денег, ни работы\". \"Это был плохой год для нашей семьи\", — так писала в 1816 году и Каролина Остин.

– У меня много имен, дан Христа. Глашатай смерти и Жизнекрушитель, Предвестник ночи, сын Волка и брат Змея. Я последний из племени Балегира. Мой народ звал меня Гримниром.

Тем временем отец Каролины и брат Джейн, Джеймс, старел, и у него появлялось все больше странностей. \"Я заметила, что мой отец все реже и реже выезжает с визитами, — рассказывает Каролина, — и давно перестал ужинать в гостях\". Джеймс сам понимал, что становится нелюдимым, и писал о себе, что:

Эйдан вернулся к корзинам и вытащил хлеб и сыр. Еще у них осталась свинина и яблоко, сморщенное и сладкое. Накладывая еду, он наблюдал за Гримниром, гадая, что это за человек.



с трудом могу поддерживать
разговор в тесном круге
давних соседей и близких друзей;
и теряюсь среди незнакомцев!



А затем, как выразилась Каролина Остин, \"вторым и самым серьезным несчастьем стало банкротство моего дяди Генри, о котором объявили 16 марта; эту неожиданность в нашем доме, думаю, никто не мог предвидеть\". Банкротство Генри было подобно раскату грома, потрясшему весь клан Остинов. Если, как писала Джейн, \"удача одного члена семьи — удача всех\", то это относится и к несчастьям.

– И… из какого ты народа?

Несмотря на кажущийся успех, дела Генри пребывали в беспорядке. Ему не хватало усердия и целеустремленности. Об этом свидетельствуют многочисленные неудачные начинания, например пивоварня, где он собирался варить \"старинный английский эль\" и снабжать Вест-Энд \"здоровым и питательным напитком\", или неудачная попытка поехать во Францию, чтобы предъявить права на наследство первого мужа Элизы, закончившего жизнь на гильотине. \"Результат был бы другим, — считали родственники Генри, — если бы он вместо того, чтобы полагаться на собственную ловкость, доверил бы дело французскому адвокату\".

Но выступившее из тени существо нельзя было назвать человеком, в дрожащем свете огня это стало очевидно. Хотя его лицо походило на человеческое, черты его были крупнее, резче и в полутьме пещеры чем-то напоминали лисьи. В грубые черные волосы он вплел золотые бусины и диски резной кости, глубоко посаженные подведенные углем глаза сверкали, словно каленое железо. Он был широкоплеч, с выпуклым лбом и длинными руками, по темной коже змеились татуировки из пепла и вайды. Наряд дышал обветшалым великолепием: безрукавный хауберк – черная кожаная рубаха с кольчужными кольцами, грубый дубленый килт из кожи пегой лошади, плащ из волчьей шкуры и браслеты – из золота, серебра и кованого железа. Ладонь с черными ногтями покоилась на костяной рукояти сакса.

В молодости Генри повезло оказаться в нужное время в нужном месте, и он сумел заработать большие деньги. В 1813 году Джейн радовалась его новой должности главного сборщика налогов по графству Оксфордшир. Этому представителю правительства жители должны были уплачивать земельный налог. В награду за труды главный сборщик налогов на шесть недель получал всю сумму в свое распоряжение и имел возможность выгодно вложить ее и заработать проценты, после чего передавал деньги казначейству.

Но еще раньше, с 1806 года, Генри был партнером как минимум в трех банках в Олтоне, Петерсфилде и Хайте. В Георгианскую эпоху банки переживали бурный расцвет, открываясь в каждом уголке Британии, поскольку Банк Англии, по существу, обслуживал только Лондон. Однако во время экономического кризиса, последовавшего за Наполеоновскими войнами, деятельность главных сборщиков налогов привлекла пристальное внимание общественности и стала предметом критики — слишком велик был их заработок. В мирное время суммы, которые проходили через Генри для нужд армии, также значительно уменьшились: платежи, проводившиеся его банком, сократились со 112 000 фунтов в 1813 году до 34 000 фунтов в 1815-м.

Его вид ошеломил и Эйдана, но Ньял – тот словно обезумел. Он вновь подхватил топор. Не было больше мирного слуги Господа: вместо него лицом к лицу с заклятым врагом стоял дан.

В довершение всего Генри выдал несколько неудачных ссуд. Польщенный вниманием высшего общества, он ссудил 6000 фунтов лорду Мориа, хотя все знали, что у того накопилось долгов на 100 000 фунтов. Глупо было давать деньги человеку, о котором расточительный принц Уэльский сказал: \"Мы с Мориа как два брата; когда одному нужны деньги, он залезает в карман другого\".

– Христос милосердный! Я узнал тебя, скрелинг! Изыди, дьявольское отродье!

15 марта 1816 года банк Генри Остина лопнул — один из тридцати пяти банков, которые закрылись в этот трудный год после окончания войны. Генри был объявлен банкротом и покинул Лондон. Он повел себя не слишком достойно, обвинив в крахе банка \"вопиющую недальновидность\" своих партнеров, а не себя самого.

– Нашему перемирию конец, дан Христа? – в голосе Гримнира сквозила холодная угроза; он встал удобнее и напрягся, словно хищный зверь перед броском.

Несмотря на очарование Генри и на то, что он был \"щедро одарен природой\", хорошо знавшие его люди отмечали у него недостаток твердости. Бедняга Генри, необыкновенно энергичный, \"прекрасный собеседник\", не обладал, в отличие от братьев, умением создавать дом и семью. Возможно, в его обществе не приходилось скучать, однако он был \"менее целеустремленным и явно добился меньшего успеха в жизни, чем его братья\".

– Никакого мира с врагами Господа!

Последствия от краха банка Генри коснулись и его братьев. На самом деле пострадала вся семья. Мистер Джеймс Ли-Перро потерял 10 000 фунтов, которые внес в качестве поручительства за Генри. Совершенно очевидно, что Джеймс Ли-Перро стремился компенсировать свою потерю и поэтому не предусмотрел долю Остинов в соглашении относительно Стоунли. Особенно разозлилась его жена. Она писала о том, какой огромной суммы \"они лишились из-за его неблагоразумия\" и \"какими могли быть последствия, если бы соглашение о Стоунли не увеличило доход, позволив нам пережить потери\".

– В задницу твоего Господа!

Эдвард, брат Генри, потерял 20 000 фунтов, и это было очень неприятно. Финансовые трудности в сочетании с судебной тяжбой могли привести к тому, что женщины из семьи Остин лишатся Чотон-коттеджа. Генри и Фрэнк больше не могли позволить себе 50 фунтов ежегодных выплат матери и сестрам, которые они делали с 1805 года.

Но прежде чем успел завязаться бой, Эйдан, не заботясь о собственной безопасности, кинулся вперед и встал между Ньялом и Гримниром.

Джейн была в относительной безопасности, поскольку вложила полученные от продажи книг деньги в 5-процентые акции флота. Но в результате краха банка Генри она потеряла 13 фунтов дохода от \"Мэнсфилд-парка\" и 12 фунтов от второго издания \"Чувства и чувствительности\", лежавших у нее на счету. 25 фунтов несравнимы с 10 тысячами, но для нее и такая потеря была существенной.

Этот период неприятностей и сомнений отразился в самом элегичном романе Джейн, \"Доводы рассудка\", к которому она приступила 8 августа 1815 года. Роман, начинающийся с утраты и раскаяния, затрагивает еще одну тему, которая, должно быть, волновала Джейн, перешагнувшую сорокалетний рубеж: старение тела.

– Остановитесь, вы оба! Сказано в Писании: «Ненавидь грех, но люби грешника»!

Ньял замешкался.

32

Бедняжка

– Это не просто грешник, Эйдан! Он даже не человек! Его род – род предателей, клятвопреступников, не чтущих покой мертвых!

– Что с того? Разве не говорили так когда-то и про твой народ? Помнишь их молитвы, брат? Когда-то они не сходили с губ всех богобоязненных христиан от Британии до Византии. Помнишь?

У меня сохраняется склонность к ревматизму. Джейн (1817)
Горячее неодобрение в голосе Эйдана остудило пыл Ньяла.

Всю жизнь Джейн отличалась болезненностью. Она называла \"бедняжками\" женщин, которые наслаждались своими недомоганиями, получая удовольствие от \"спазмов, нервических расстройств и их последствий\". В \"Эмме\" Джейн рассуждает о нравственных аспектах \"капризов и эгоизма воображаемых болезней\". Она всегда насмехалась над людьми, утверждавшими, что они больны. А когда здоровье стало подводить ее саму, она встретила этот факт с высоко поднятой головой — отрицанием.

– Избави нас, Господи, от варваров Севера, – Ньял, скрипнув зубами, опустил топор; может, ему и придется сдерживать себя до самого апокалипсиса, но он теперь христианин, а не какой-то охочий до крови дикарь. Те времена позади.

В те времена, когда медицина использовала скорее веру, чем науку, отрицание значило гораздо больше, чем мы можем предположить. \"Как ты — здоровье, силы, вид, желудок и т. д.?\" — спрашивала Джейн в письме к Кассандре в 1811 году. В эпоху, когда услуги врача стоили дорого, добираться до него нужно было несколько миль и он не обладал достаточными знаниями для постановки диагноза, огромную роль играли народная медицина и самолечение.

Когда он вновь заговорил, слова прозвучали спокойно и взвешенно.

Друзья Джейн постоянно обменивались рецептами не только блюд, но и лекарств. Миссис Лефрой советовала полоскать больное горло \"винным уксусом с медом и настоем шалфея\", а в поваренной книге Марты Ллойд, отчасти составленной в Чотон-коттедже, есть лекарства от \"укуса бешеной собаки\", \"боли в боку\" и \"распухшей шеи\", а также отвары для использования в ветеринарии при лечении \"ран у скота\" и \"чесотки\"[72]. Более того, жившие в Георгианскую эпоху люди не делали различий между легкими недомоганиями и смертельно опасными болезнями. Джейн часто пишет о том, что при простуде нельзя выходить на улицу, а также упоминает другие меры предосторожности, которые мы назвали бы чрезмерными. Но в те времена простуда не всегда была \"всего лишь\" простудой. Вполне возможно, она приведет к чему-то более серьезному, например туберкулезу. Или не приведет. Например, Парсон Вудфорд очень переживал, что \"у него развивается геморрой\", но в конечном итоге приходит к выводу, что это следствие того, что он \"два или три дня назад съел слишком много гороховой каши\".

– Спасибо, что напомнил. Ты мудр не по годам, брат, и настоящий христианин, к тому же. Прости меня, Гримнир. Пока что мы лишь оскорбляли твое гостеприимство своим поведением. Прошу, отужинай с нами.

Джейн и ее родственникам оставалось просто мириться с болью и недомоганиями, неизбежными спутниками жизни без парацетамола. Например, когда Джейн возила своих маленьких племянников из Годмершэма к дантисту в Лондон, это было \"печальным событием\", которое \"стоило нам немало слез\". Мы читаем, что с бедной Лиззи \"еще не закончили\" — ее зуб один раз уже сверлили, но его \"нужно сверлить еще\". Затем, во время другого визита, \"у бедняжки Марианны вырвали две штуки… когда приговор был вынесен, мы с Фанни и Лиззи вышли в соседнюю комнату, где услышали два громких коротких вскрика\". Дантист хотел также заняться превосходными зубами Фанни, и у Джейн закралось подозрение, \"что он, должно быть, любитель зубов, денег и страданий\".

Гримнир перевел взгляд суженных глаз с него на Эйдана и обратно. Его недоверие не исчезло, и все же он мучительно медленно убрал руку с рукояти своего сакса.

Дома, в Чотоне, напоминанием о слепой и беспощадной силе болезней служило лицо ее невестки Мэри. В 1771 году семья Ллойд переболела оспой, \"сливной формы, и у тех, кто выжил, шрамы остались на всю жизнь\". При \"сливной\" оспе отдельные нарывы сливаются вместе, и на коже образуются обширные гнойные участки. Оспу принес \"кучер, который скрывал факт болезни своей семьи, пока не было уже слишком поздно\". Отец Мэри, священник, бросил семью на произвол судьбы и переехал в съемное жилье, чтобы самому не носить инфекцию \"в церковь по воскресеньям\". Болезнь забрала его единственного сына и обезобразила шрамами лицо дочери.

– Сегодня мы поедим, и вы проведете ночь в покое. Но как только взойдет солнце, я размозжу твой жалкий череп, дан Христа.

Джейн никогда не болела так тяжело, как Мэри, но ее письма свидетельствуют, что и в ее жизни случались недомогания. После тридцати она по-прежнему жаловалась на глаза, которые уставали и болели. \"Я не могу носить очки и поэтому не способна делать никакую работу, кроме как вязать белыми нитками\", — писала она в 1814 году. Круглые очки на зеленом шелковом шнурке Джейн держала в черном вышитом футляре; оба предмета теперь хранятся в ее письменном столе в Британской библиотеке.

Ньял поднял миску с едой и подал ее Гримниру.

Начиная с 1813 года у Джейн появились признаки более серьезных проблем со здоровьем. Фанни Найт пишет в своем дневнике, что в июле у тети Джейн \"сильно болело лицо\", а в августе она по вечерам не выходила на воздух со всей семьей, а оставалась в главном доме. На следующей неделе Джейн снова \"схватила простуду на лице\". Такого рода лицевая невралгия может быть очень болезненной. Лиззи, сестра Фанни, вспоминала, что иногда Джейн шла по дорожке к главному дому, \"слегка склонив голову набок, а иногда прижимала к щеке маленькую подушечку, словно у нее болело лицо, что довольно часто случалось в последние годы ее жизни\". Чтобы ходить с подушечкой, боль должна быть очень сильной.

– Отлично, – ответил он. – Если это угодно Господу, то так тому и быть.

Теперь, когда мы знаем, что в последние два года жизни у Джейн появились симптомы болезни, которая окажется смертельной, невозможно без сострадания читать ее письма того периода. С весны 1816 года в письмах Джейн появляются упоминания о плохом самочувствии — боли в спине, \"постоянно возвращающейся боли в колене\" и \"сильной лихорадке\". Точно неизвестно, чем болела Джейн. В 1964 году сэр Захари Коуп предположил, что она страдала болезнью Аддисона, которая вызвана поражением надпочечников. У людей с таким заболеванием — чрезвычайно редким — надпочечники вырабатывают недостаточное количество кортизола и альдостерона, в результате чего появляется слабость, сопровождающаяся обмороками и судорогами. Однако другие врачи не согласились с диагнозом Коупа.

Гримнир со свирепой усмешкой принял миску из его рук и присел у огня рядом с гостями.

Поначалу болезнь Джейн не мешала ей работать. В начале 1816 года, \"когда четыре романа, каждый из которых был все более успешным, позволили писательнице почувствовать уверенность в своих силах\", Джейн выкупила у \"Кросби и K°\" авторские права на \"Леди Сьюзен\". И продажа, и покупка были анонимными. Затем пришла пора раскрыть тайну: \"Когда сделка была заключена и деньги выплачены, но не раньше, сторона переговоров имела удовольствие\" раскрыть, что \"работа, получившая такую невысокую оценку, принадлежит автору \"Гордости и предубеждения\"\". Можно представить себе разочарование мистера Кросби. В истории издательского дела он так и остался человеком, упустившим одну из величайших возможностей.

Но признаки слабости Джейн не могли укрыться от тех, кто давал себе труд их заметить. Одна из племянниц вспоминала, как после ужина в Чотон-коттедже тетя Джейн часто ложилась, но не на диван. Она ставила в ряд \"три стула\", сооружая импровизированное ложе, которое \"выглядело неудобным\". Джейн называла это сооружение \"своим диваном\" и предпочитала лежать на нем. Объясняла она это желанием оставить настоящий диван для матери. Она хотела, чтобы миссис Остин имела возможность прилечь, \"когда у нее возникнет такая потребность\".

Глава 2

На протяжении многих лет дочери удовлетворяли любые капризы миссис Остин, и Джейн знала, что проще пойти ей навстречу, чем затевать ссору. В черновике \"Доводов рассудка\" она позволяет себе редкий комментарий: \"Я признаюсь в своем чуть ли не полнейшем отчаянии, понимая, что уже нанесла обиду матери\". Не удивительно, что Джейн убрала эту фразу из окончательного варианта романа. Это было слишком личное.

Мир за пределами пещеры окутала ночная тишина. С моря дул ветер, завывая, гоня перед собой пригоршни палых листьев и шурша ветвями боярышника. Облака на небе разошлись, открывая взгляду мерцание Божьих огней, которые теперь, в преддверии апокалипсиса, казались ближе и сияли ярче.

Среди требований миссис Остин было и такое: не думать о неприятных вещах. У Мэри Остин, жены Джеймса, имелись вполне обоснованные сомнения насчет помолвки ее падчерицы Анны с Беном Лефроем. По мнению Джейн, она совершила ошибку, когда с характерной для себя прямотой поделилась опасениями с миссис Остин. \"Как миссис Дж. Остин могла проявить такую досадную неосмотрительность? — спрашивала Джейн. — Теперь моя мать снова будет плохо себя чувствовать\".

В мае 1816 года Джейн и Кассандра вместе поехали на воды в Челтнем, надеясь, что знаменитый курорт облегчит загадочные боли Джейн. Взаимная привязанность сестер нисколько не уменьшилась — как и установившаяся много лет назад иерархия. Несмотря на профессиональный успех Джейн, привычка смотреть на сестру снизу вверх, \"сформировавшаяся в детстве, никуда не исчезла\". Джейн всегда говорила, что Кассандра \"может все объяснить гораздо лучше, чем она, — тетя Касса знает больше\". Со временем становилось все очевиднее, что они \"были всем друг для друга. Казалось, внутри общей семейной жизни у них есть отдельная жизнь, которую они разделяли только друг с другом\".

На холодных камнях пещеры перед вырезанным из старого весла драккара маленьким крестом молились коленопреклоненные Эйдан и Ньял. Говорил Эйдан: заученные наизусть слова сами слетали с его губ, несмотря на то, что мысли были прикованы к существу, с которым они делили пещеру. Гримнир сидел на корточках, и за прядями его волос, словно за вуалью, скрывался подозрительный взгляд красных глаз; он обнюхивал каждый кусок прежде, чем положить его в рот, будто ожидал найти в еде отраву. Эйдана мучила тысяча разных вопросов об этом – как там Ньял его назвал, скрелинге? – но все они были забыты, когда дан сказал, что хочет помолиться перед сном. Когда Эйдан достал крест, Гримнир с громким звуком сплюнул, словно сам вид распятия причинял ему боль; он громко и грязно выругался, назвав их веру шутовством, и заявил, что не желает иметь с ней ничего общего. И Эйдан слышал его голос даже сейчас, пока тот справлял нужду под скрывавшими вход в пещеру боярышниками; если Эйдан не ошибался, Гримнир пел. Тянул грубым голосом фальшиво и немелодично:

Как бы то ни было, Челтнем не помог. По дороге домой сестры навестили семейство Фоул в Кинтбери, членом которого когда-то предстояло стать Кассандре. Теперь они были добрыми друзьями. Визит получился не слишком веселым, и у Фоулов \"создалось впечатление, что у Джейн нелады со здоровьем\", хотя никакую конкретную болезнь они назвать не могли. Ее друзья думали (возможно, уже задним числом), что она \"посещала все знакомые места, словно готовилась покинуть нас\".

В сентябре Джейн связала свою загадочную болезнь с состоянием, которое мы назвали бы \"стрессом\", хотя этот термин появился только в начале двадцатого века. \"Моя спина, — писала она Кассандре, которая снова уехала в Челтнем, — много дней меня почти не беспокоит. Я думаю, что волнение так же вредно для меня, как утомление, и что, пока тебя не было, я болела из-за самого обстоятельства твоего отсутствия\". Если состояние Джейн было следствием болезни Аддисона, то переживания из-за разлуки с сестрой действительно могли вызвать обострение. Однако специалист по истории медицины Аннет Апфол недавно высказала предположение, что Джейн страдала не болезнью Аддисона, а лимфомой Ходжкина — разновидностью рака крови, поражающего белые кровяные тельца. Для лимфомы Ходжкина характерна цикличность, когда состояние больного то ухудшается, то улучшается, что и наблюдалось у Джейн. Высокая температура и ночная потливость держатся в течение нескольких недель, а затем проходят; больной чувствует себя лучше, но очень ослаблен, поскольку высокая температура разрушает красные кровяные тельца.

Братья начнут биться друг с другом,Родичи близкие в распрях погибнут;Тягостно в мире, великий блуд,Век мечей и секир, треснут щиты,Век бурь и волков до гибели мира;Щадить человек человека не станет.[1]

В отсутствие Кассандры домашним хозяйством Чотон-коттеджа пришлось заниматься Джейн, что ее очень огорчало. \"Я нисколько не расстроилась наступлению пятницы, — писала она в тот день, когда уехал ее брат Эдвард. — Мне нужны несколько дней тишины и свободы от забот и хлопот, связанных с любой компанией\". \"Я часто удивляюсь, — продолжает Джейн, — как ты находишь время на свои занятия, помимо забот о содержании нашего дома\". Большая часть семейных обязанностей обычно лежала на плечах Кассандры, например покупка постельного белья или присмотр за Чотон-хаусом во время отсутствия Эдварда. Когда Кассандра уезжала из Чотона и не могла вести домашнее хозяйство, о творчестве можно было забыть. \"Сочинять, когда голова занята бараньими ногами и пирогами с ревенем, представляется мне невозможным\".

Он услышал, как Ньял пробормотал «аминь», и поспешно ответил тем же. Дан поднялся; пока Эйдан бережно заворачивал резной крест и убирал его в мешок, Ньял ворошил костер, не давая ему погаснуть. Он потер глаза.

Джейн так старалась не думать о себе как об инвалиде, что в письмах постоянно упоминала о своем якобы улучшающемся здоровье. \"За зиму у меня явно прибавилось сил, и я скоро поправлюсь, — писала она в начале 1817 года. — Думаю, теперь я понимаю свою болезнь гораздо лучше, чем прежде… Я все больше и больше убеждаюсь, что причиной всех моих страданий является желчь\". Здесь речь идет о теории, что тело человека содержит четыре жидкости, или гумора, а болезни являются результатом нарушения баланса между ними. Джейн считала, что одна из четырех жидкостей, черная желчь, стала преобладать над остальными: желтой желчью, кровью и флегмой. Согласно этой теории, \"излишки\" черной желчи действуют не только на тело — вызывая сильные боли, как в случае Джейн, — но и на психику человека. Черная желчь служит причиной меланхолии. В семнадцатом веке меланхолия считалась физическим состоянием, но в Георгианскую эпоху ее относили к области эмоций.

– Песня, которую он поет, – произнес Эйдан, укладываясь на корзинах. – Знаешь ее?

Такие представления предвосхищали современную теорию о связи творчества и депрессии, хотя даже в Античности меланхолия считалась болезнью великих людей. Замечание Джейн, что ее болезнь вызвана \"желчью\", позволяет предположить, что в наше время у нее диагностировали бы состояние, которое мы называем депрессией — от внимательного читателя не укроется, что тревожные симптомы в ее письмах проскальзывают на протяжении многих лет. Невозможно не заметить признаки беспомощности (\"я должна отступить\"), печали (\"мне надоела я сама и мои плохие перья\") и раздражительности (\"я была вежлива с ними [какими-то знакомыми], насколько это позволял неприятный запах изо рта\").

– Это языческая песня о Рагнареке, – ответил, нахмурив брови, Ньял. – Так мой народ зовет конец света.

Историки медицины тщательно штудировали письма Джейн, пытаясь понять, что с ней было не так. Важный ключ к разгадке дает нам письмо, написанное в воскресенье 23 марта. Джейн пишет, что после \"плохого самочувствия на протяжении нескольких недель\", с приступами высокой температуры, ей \"теперь явно лучше\". У нее даже \"стало лучше лицо, которое было довольно некрасивым, в черных и белых пятнах, очень неестественных\". Такое обесцвечивание кожи характерно и для болезни Аддисона, и для лимфомы Ходжкина, хотя при болезни Аддисона пятна полностью не проходят, как у Джейн. В апреле она снова стала \"очень бледной\". Еще один довод в пользу лимфомы Ходжкина.

Он вновь уселся на то же место у стены, положив топор рядом. Эйдан протянул ему одеяло и начал готовить себе постель. Дым от огня вился клубами и исчезал в трещине наверху. Песня Гримнира затихла.

Но затем болезнь вступила в новый цикл. \"Я почти полностью исцелилась, — пишет Джейн. — Тетя Кассандра так чудесно за мной ухаживала!\" Сердце разрывается от этих исполненных надежды слов, когда знаешь, что на самом деле Джейн не становилось лучше, как бы она ни старалась себя в этом убедить.

Эйдан с тяжелым сердцем обдумывал конец света. Где-то далеко, в этой самой ночи, ходил по земле Антихрист, сеял семена разрушения, творил всевозможное зло. Разумом Эйдан понимал, что это правда – ведь так говорилось в Откровении Иоанна Богослова. И разве не сам благословенный аббат Эйсхэма Эльфрик назвал этот год Великим годом Страшного суда? Но почему же тогда Эйдан не чувствовал в сердце ликования, естественного при мысли о приближении Всевышнего? Христос должен был вновь явить себя уже к концу года, но дни все шли, а Эйдан не замечал вокруг ничего особенного. Не увеличилось число войн, и на долю людей не выпадало несчастий больше, чем они смогли бы вынести. На землях, не родивших зерно, царил голод – но в это же время на соседних, милостью Божьей, амбары и кладовые заполняли доверху. Эйдан не видел в этом никакого смысла. Он еще мог принять мысль об ошибке мудрого аббата Эйсхэма, пророчившего Великий год, но в Откровении Иоанна ошибок быть не могло. Правда ведь?

Джейн продолжала, с большими промежутками, перерабатывать рукопись, которая раньше называлась \"Сьюзен\", теперь \"Кэтрин\", а в конечном итоге получит название \"Нортенгерское аббатство\". Наконец, книга была готова, и ее можно было отправлять издателю. Но Джейн этого не сделала. В 1817 году она пишет: \"Мисс Кэтрин пока придется постоять на полке, и я не знаю, выйдет ли она когда-нибудь\".

Но были и хорошие новости. После того как разорился его банк, Генри вспомнил о жизненных планах, которые вынашивал до знакомства с очаровательной и озорной Элизой, и вступил в должность викария. Наконец он вернулся в Хэмпшир, к семье. \"Он стал ненавидеть Лондон, — писала Джейн, — и всегда расстраивается при мысли о нем\". Ее мир тоже сжимался. Она больше не будет весело резвиться в Лондоне. И больше не покинет местность, в которой родилась.

Эйдан очнулся от раздумий.

Тем временем здоровье миссис Остин также оставляло желать лучшего, хотя, если судить по ее жалобам на хвори и недомогания, разнообразные болезни давно должны были свести ее в могилу. Она все еще надеялась получить что-либо от Ли-Перро. Когда в Беркшире заболел ее брат, Джеймс Ли-Перро, Джейн описывала, как мать в Хэмпшире \"сокрушалась о пороках, которые не исправить, и поведении, которое невозможно понять\". Семья очень переживала, пока дядя Джеймс находился между жизнью и смертью, и Джейн писала: \"Я буду очень рада, когда в Скарлетс все закончится\", поскольку \"ожидание держит нас в волнении\".

– Не знал, что язычники тоже верят в конец света.

Племянница Джейн, Анна, тоже все время болела, страдая от тяжело протекавших беременностей и выкидышей. Она не могла прийти, чтобы повидаться с теткой; муж Анны сообщал, что она \"не способна на такую длинную прогулку и должна ехать в повозке, запряженной осликом\". Джейн тоже пользовалась повозкой, поскольку это был единственный способ \"сопровождать Кассандру в ее прогулках\". В саду Чотон-коттеджа до сих пор находят старые подковы ослика, возившего женщин из семьи Остин.

– Верят, – подтвердил Ньял. – Но не в тот, в который верим мы. Они говорят, что Рагнарек станет временем славы и бесконечной войны, что боги Асгарда покинут его для битвы с йотунами, их заклятыми врагами. И эта битва уничтожит мир. Это древняя легенда.

Анна, которая была на семнадцать лет младше больной тетки, не могла передвигаться точно так же, как она, — из-за беременности. \"Бедная самка, — писала Джейн. — Она состарится к тридцати годам. Мне ее очень жаль\". Обычно Джейн подписывала письма к племяннице \"любящая тебя тетя\" или \"с любовью\", но, когда Анна была беременна, тон менялся. В преддверии скорых опасностей Джейн заканчивает свое письмо фразой: \"С огромной любовью, моя дорогая Анна\".

– Знаешь, – произнес Эйдан, немного помедлив, – этот Гримнир напоминает мне твоих товарищей по кораблю. Он отрицает Бога так же яростно.

Может быть, Джейн станет лучше, Анна благополучно родит, а Джеймс Ли-Перро наконец умрет, оставив женщинам из семьи Остин немного денег? Неужели после всех перенесенных страданий Остины не заслужили немного удачи? Ведь жизнь часто дает людям второй шанс, например такой чудесный, как в романе \"Доводы рассудка\", над которым теперь работала Джейн.

33

– У нас, данов, хотя бы есть шанс на искупление. В отличие от его народа.

Неоконченное дело

Эйдан приподнял бровь.

– Любой человек может искупить свои грехи.

Энн Эллиот была прехорошенькая, но красота ее рано поблекла. Доводы рассудка
– Я уже сказал: эта тварь – не человек.

В 1815 году Джейн не только беседовала с принцами и обсуждала \"Эмму\" с Джоном Мюрреем, но и начала писать \"Доводы рассудка\". Этот роман нередко называют \"осенним\", поскольку он написан в последний период жизни Джейн Остин, а также из-за частых упоминаний о переменах и угасании. Тем не менее в \"Доводах рассудка\" несколько раз восхваляется красота осени как \"совсем особенной поры, воздействующей на воображение и чувства\". Многие читатели Джейн как бы \"дозревали\" до этого романа. Насладившись блестящей любовной историей \"Гордости и предубеждения\" и закалившись травмой \"Мэнсфилд-парка\" и испытаниями \"Эммы\", они были готовы для этого рассказа о раскаянии и искуплении. Когда стали известны обстоятельства его создания, пронизывавшая его горечь стала восприниматься еще острее.

– Когда я его увидел, то тоже так решил. Он не похож на… – юноша попытался подобрать слова, – ни на кого из тех, что я встречал. Но у него две руки, две ноги и голова, как и у нас. Он дышит и ест, как мы, а еще плюется, смеется и ругается. Если бы мы судили по одной внешности, то, может быть, я бы с тобой и согласился. Но чем же он отличается от человека? Каким словом ты его назвал, «скрелинг»? Никогда не слышал.

Начатый 8 августа 1815 года, роман \"Доводы рассудка\" был закончен почти точно двенадцать месяцев спустя. Действие романа ограничивается мирным периодом, продлившимся с июня 1814 года по февраль 1815-го, когда офицеры британского флота были в краткосрочном отпуске на берегу. Первые читатели должны были знать, что затем Наполеон сбежал с острова Эльба и война возобновилась. Эта история о моряках и море описывает затишье перед бурей.

Возвращаясь к своей старой теме, Джейн начинает \"Доводы рассудка\" с потери дома. Энн Эллиот вынуждена покинуть Киллинч-холл из-за безалаберности своего никчемного отца. Затем она переезжает с места на место, живет с сестрой, с подругой, снимает жилье в Бате. В отличие от пребывания в Бате самой Джейн все заканчивается счастливо — Энн обретает дом и мужа.

– Еще бы. Оно так же старо, как Рагнарек. Но есть слово и в твоем языке – «оркний». Его ты слышал? Им называют чудовище невероятной злобы, огра, который бродит по болотам и топям, пожирая плоть мертвецов. Это одно и то же.

Но у нас нет возможности взглянуть на этот вожделенный дом. Описание дома, который собираются купить Энн и ее муж, в романе отсутствует — в отличие от Пемберли у Лиззи или дома священника у Фанни. Теперь для Джейн \"дом\" еще больше, чем прежде, стал состоянием души. Она уже не нуждается в кирпичах и растворе. Подобно своему симпатичному персонажу из \"Доводов рассудка\", миссис Смит, Джейн обнаруживает, что, по мере того как начинает отказывать тело, разум и душа становятся сильнее. Стойкость — самое ценное качество женщины в Георгианскую эпоху — поможет все преодолеть. Вот описание дома миссис Смит:

Эйдан посмотрел на дана, как на умалишенного.


Все помещение ее состояло из одной шумной и одной темной комнатенки… но было и что-то другое; помогала та гибкость, та готовность утешиться, та способность забывать о печальном ради веселого и находить занятия, отвлекаясь от себя, которая была в самой ее природе. Бесценный дар небес.


– Да, это слово мне знакомо. Оркнеи были врагами Господа, сыновьями Каина, долго враждовавшими с Всевышним. Гримнир не может быть одним из них! Господь изгнал их. Ну правда, Ньял! Что это за шутка? Не может он быть тем, кем ты его считаешь!

\"Доводы рассудка\", последний из законченных романов Джейн, возвращает нас к более ранним любовным историям, но в минорном ключе. Энн Эллиот усвоила уроки, которые оказались слишком трудными для Марианны Дэшвуд. Она обуздывала свою чувствительность, не давала воли эмоциям, сопротивлялась силе любви. Но теперь, приближаясь к среднему возрасту, Энн словно переживает неуверенное и вынужденное возвращение чувствительности. Как отмечает Джон Маллан, \"Доводы рассудка\" выглядят произведением, предназначенным для возвращения \"чувства\" и \"чувств\". Эти слова встречаются почти на каждой странице\".