– Я не била ее первой. Я увидела Кортни в компании друзей и подошла, чтобы высказать ей все, что думаю. Она потянулась к моему животу, и я не знала, чего от нее ожидать. Так что меня просто переклинило. Такой режим матери-наседки, знаете? – усиливаю я свое описание. Шарлотта не сводит с меня внимательного взгляда. Я продолжаю: – В общем, я оттолкнула ее… А она ударила меня в район живота, и вот тогда я ударила ее в ответ.

— «Фибула-Тибула, — зачитывает она какое-то заклинание из книги. — Помни Аламо, Помни „Мэн“[196], / Помни чистить зубы, помни про тлен, / Найдешь ты вокруг все ответы вполне, / В пещере смотри и в себя, и вовне».

Я обхватываю руками свой живот и опускаю взгляд.

— И все?

– О чем ты тогда думала? – мягко спрашивает Шарлотта.

– Что я никогда не позволю Кортни Керр – или кому угодно еще – навредить моему ребенку.

Она на всякий случай перечитывает.

– Материнский инстинкт – очень сильное чувство.

– Да, я начинаю это понимать, – слабо улыбаюсь я. – Но я не специально это сделала. Я, конечно, совершаю много ошибок, но насилие я не люблю.

Шарлотта с минуту молчит.

— А, стоп! — Она делает пасс рукой. — Да, теперь все.

– Я поговорю с родителями Кортни. Может, нам удастся уладить проблему, прежде чем они выдвинут обвинения.

– И что вы собираетесь сказать?

Я сомневаюсь, потому что это больше похоже на заклинание, чем на гипноз, но наше время вышло, и после расчета она провожает меня на выход.

– Пока не знаю. Я разберусь.

– О чем вы с Ноем хотели поговорить?

– Ну, пока все это не случилось, мы хотели кое о чем попросить, – на лицо Шарлотты ложится тень печали. – Но сейчас я даже не знаю, хорошая ли это идея.

Лично я просто надеюсь, что Шарлотта не имеет в виду ничего незаконного. Набравшись смелости, я спрашиваю, что же она имеет в виду.


Эй, я не просто мальчик на побегушках, ребят
Режиссер Джадд Апатоу принимает мир таким, какой он есть, а не каким хочет его видеть. Вот почему он остается одним из самых важных уцелевших голосов кинематографа. Сморщенная от ожога рука и проломленный сталактитом череп нисколько не повредили его выдающемуся творчеству и не затупили колкие, но все же мягкие остроты. Сюжет здесь, хоть он и очаровательный и вдохновляющий, не так уж и важен (как и во всех вещах Апатоу). Главное на экране — человечность. Когда мальчик на побегушках команды «Слэмми» — умственно отсталый, который мечтает (довольно логично) стать умственно отсталым комиком, — рассказывает свою первую шутку центровому Джонсу (сыгран неподражаемым афроамериканским актером Теренсом П. Салливаном П. Джексоном П. Дидди), а Джонс реагирует с необузданным смехом, публика внезапно понимает, что наши различия только поверхностны. В конце концов, все мы люди, все живем в пещере и все жаждем человеческого контакта. Речь, которую дает здесь Джонс, потрясла меня до глубины души: «Слушай, Барри, мы с тобой не так уж отличаемся. Оба хотим оставить свой след. Я — кидая мяч, ты — в умственно отсталой комедии. Но мне нравятся твои шутки, а тебе нравится, как я закидываю мяч. И знаешь что? Вместе мы изменим эту пещеру». Или момент, когда тренер Джонсон (кто по обаятельной привычке не прочь тайком забить косячок-другой за сталагмитом) узнаёт, что у его жены, с которой он провел в браке двадцать лет, смертельная болезнь, но скрывает свои страдания, чтобы не испортить день рождения главного баскетболиста Дэррила, но он живет в интернате свидетелей Иеговы (Норртернате[197]), где не празднуют дни рождения, так что парни скидываются на торт, берут уроки пения и исполняют невероятную многоголосую версию «С днем рожденья тебя». Или когда Чиркаш, школьный лузер, наконец набирается смелости пригласить Мелани, самую умную девушку в школе, на зимние танцы, а она отказывается, а потом переживает и соглашается, а потом ее сбивает машина. Отчаяние на лице Чиркаша достойно Фальконетти и приводит, возможно, к величайшему сюжетному повороту в истории кино, когда Чиркаш осознаёт, что теперь именно ему предстоит довести до конца исследования Мелани и излечить СПИД. А сцена, где Чиркаш спорит с родителями о своем имени, отсылает нас к лучшим бергмановским диалогам:
— Почему вы вообще назвали меня Чиркашом?
— Так звали твоего дедушку. И если устраивало его, то устроит и тебя.
— Но это же значит…
— Мы знаем, что это значит!
— Мне очень тяжело с этим именем.
— Думаешь, твоему дедушке Чиркашу нравилось? Но он терпел и стал президентом!
— И всё же.
Это единственное, одинокое «И всё же» — возможно, величайшая реплика в истории кино, ибо она ловко охватывает всё человеческое бытие.
«Когда вы поймете, что внутри спокойны во всем, будет принадлежать вам». — Лао-цзы
«Если бы я узнал, что завтра настанет конец света, то сегодня посадил бы яблоню». — Мартин Лютер
«Фотография выхватывает мгновение времени, изменяя вокруг тем, что удерживает неподвижно». — Доротея Ланж
«Душе я сказал — смирись! И жди без надежды, ибо ждала бы не то»[198]. — Т. С. Элиот
(Курсив, подчеркивание, жирный и чрезмерно большой шрифт — мои.)


– Я как-то сказала Ною, что после всего случившегося я не чувствую себя в безопасности даже дома… – начинает объяснять Шарлотта, и ее голос становится тише. – Это нападение пробудило самые мои темные воспоминания. К тому же Ной может на длительный срок уехать в международную поездку. И как ты понимаешь, быть тут совсем одной очень трудно.

– Понимаю, – соглашаюсь я, рассматривая свои ладони. – Не могу представить, каково это – быть беременной и одинокой. Ой, подождите, – шучу я, – как раз могу.

Шарлотта смотрит на руку – туда, где когда-то было ее обручальное кольцо.

Глава 79

– Единственная проблема – я не хочу, чтобы ты была в моем доме, если ты считаешь, что прочитанное в интернете может быть правдой, – говорит Шарлота и морщится. – Сейчас мне необходимо сохранять присутствие духа. Быть в хорошем настроении. Я не могу позволить, чтобы прошлое снова меня захватило. Я устала от того, что эти воспоминания пожирают меня заживо.

– Мне действительно очень жаль, Шарлотта.

Звучит музыка: «В районных клиниках „Слэмми“ мы гарантируем осмотр у квалифицированного консультанта по здравоохранению в течение пятнадцати минут после прихода. Мы знаем: когда болен, меньше всего хочется ждать в длинной очереди. В „Слэмми“ мы не испытываем ваше терпение, зато вы испытываете счастье!»

Мы обе вздрагиваем, когда на улице раздается первый раскат грома – признак приближающейся грозы. Шарлотта тут же начинает дрожать, и я замечаю, как она прижимает к запястью палец, проверяя свой пульс.

– В общем, возвращаясь к теме – мы с Ноем обсудили, что ты могла бы пожить тут во время беременности – и пока не встанешь на ноги.

Диггер выкапывает своим войскам столь необходимые припасы: амуницию, лекарства, сухпайки. Но ее дар как будто сошел на нет. Диггеры несут крупные потери, теряют веру в предводительницу. Диггер не понимает, что произошло. Впервые задается вопросом о существовании Бога. Конечно, она так и не узнает, как знаем мы, что все из-за смерти метеоролога.

– Вы серьезно?

– Где ты спишь в квартире Дианы?

«„Слэмми“ приветствует всех диггеров. Ваша предводительница обманула вас; у нее нет божественного дара. Она шарлатанка, и ее махинации наконец разоблачены. Поддержите „Слэмми“ на войне и получайте скидку 50% на продукты или фирменные товары „Слэмми“. Время акции ограничено. „Слэмми“: не копайтесь долго!»

Я начинаю теребить браслет.



– На матрасе на полу. Или на диване.

В мыслях мелькает киновоспоминание о Мадде и Моллое, порхающих по пещере Шерилда.

– И у тебя нет своей комнаты?

— Слушай, я тут думал. Пока я собирал в пещере ягоды, нашел аппараты для клонирования.

– Нет.

– Она будет против?

— Ладно. И? — говорит Мадд.

Я не сдерживаю усмешки.

– Нет.

– Есть несколько условий, на которых ты можешь здесь остаться, Элли.

— Что, если мы себя клонируем…

Услышав такое, я мрачно смотрю на нее.

— Ты хочешь себя клонировать?

– Мы будем только рады предоставить тебе дом, – продолжает она и встает с дивана. – Но ты должна получить аттестат, ты будешь помогать мне по дому и с покупками. Взамен тебе не придется беспокоиться о деньгах, и у тебя всегда будет полный холодильник.

— Я так и сказал. Если мы себя клонируем…

Я приподнимаю брови.

— Зачем?

– Ладно.

— Я же как раз пытаюсь объяснить. Если мы…

– И еще кое-что. Тебе придется написать письмо с извинениями каждому, кто принимал участие в сегодняшнем событии, включая директора и Кортни.

Я перевожу на Шарлотту злой взгляд.

— Ладно, говори.

– Вы с ума сошли? Я не собираюсь писать открытку с извинениями этой потаскухе, залетевшей от моего парня! Вы с катушек слетели!

– Карма сама о ней позаботится.

— Я и пытаюсь.

– Разве карма это делает? – удивляюсь я и сдвигаю брови. Внутренний голос предостерегает меня быть осторожнее. – Разбирается с плохими людьми?

– Конечно.

— Ладно.

– Да ни за что на свете, – я вцепляюсь в окровавленный заусенец. – Я из-за нее получила эту идиотскую кличку!

– Ты о чем?

— Если мы себя клонируем, а потом воспользуемся той машиной времени…

– Мой папа умер от цирроза. Я никогда не могла правильно запомнить это название. Мне было всего семь, и я спутала цирроз с болезнью, которая вызывает плохой запах изо рта.

— Той машиной времени?

– Халитоз?

– Ага, – я трясу головой. – Все говорили мне, что я сбрендила, что от халитоза умереть невозможно. А потом меня начали звать Вонючкой, – я закатываю глаза. – Конечно, с подачи этой сволочи. Это было в средних классах.

— Да. Чтобы отправить наших клонов во время, когда родились…

– Это Кортни придумала?

— У нас есть машина времени?

– Да, – со стоном говорю я. – И песенку еще. И велела своим подружкам называть меня только так.

— Пока я собирал в пещере съедобные грибы, нашел компьютер, который может отправлять всякие штуки в прошлое.

– Ладно, – смиряется Шарлотта, – можешь не приносить Кортни извинения. Тогда ты напишешь письмо ее родителям. И в школу.

— Это возможно?

Я начинаю протестовать, но Шарлотта не обращает на это никакого внимания.

— Почему бы и нет. Для компьютера есть простое руководство по эксплуатации.

– Ложись в кровать. В шкафчике есть парацетамол – я уверена, синяк у тебя болит. Поспи немного.

— Ладно. Хорошо. Только один вопрос.

– А вам нравится командовать, да?

— Да?

Шарлотта не ведется на подначку.

– Ты так долго играла на моих нервах, что сегодня мне начинает это нравиться.

— Что такое клон?

После этого кошмарного дня у меня не осталось никаких сил на то, чтобы продолжать спорить, так что я устало тру глаза, тащусь на второй этаж и падаю на мягкую кровать прямо в одежде – просто перекатываюсь на бок, обнимаю плед, лежащий рядом, и почти тут же отключаюсь.

Но потом я слышу стук в дверь.

— Генетическая копия человека.

— Как скульптура.

Глава 38

Шарлотта

— Нет.

Я открываю дверь в гостевую спальню. Элли уже практически уснула, взгляд у нее пустой, сонный. Я протягиваю ей сонограмму и говорю, что хочу ее вернуть. Элли тут же просыпается. Ее глаза словно загораются светом.

– О господи! Спасибо.

— В смысле реально реалистичная скульптура.

– Ты выронила ее в машине, она упала между консолью и передним сиденьем.

Элли счастливо улыбается, разглядывая снимок. Но чуть позже она, похоже, вспоминает о своем незавидном положении и в отчаянии падает назад на подушку.

– Знаешь, Элли, – говорю я, остановившись в дверях, – ты можешь родить ребенка и отдать его семье, у которой не получается зачать своего собственного. Только не думай, что у тебя больше никого нет. Я всегда здесь, если тебе нужно поговорить. Завтра с утра попробуем записать тебя в другую школу.

Я тихо прикрываю дверь, но вместо того чтобы спуститься вниз, в свою спальню, направляюсь к последней по коридору двери слева. Когда украли мой крестик, вместе с ним пропал и ключ от замка, так что мне пришлось искать запасные ключи. Я отпираю дверь и проскальзываю внутрь.

— Нет, он живой.

Воздух в комнате спертый и слегка пахнет плесенью. Я решаю, что надо зажечь ароматические свечи или сходить за освежителем воздуха. Но не сейчас.

— Как когда я был живой скульптурой в начале нашей карьеры? Боже, можно ли быть настолько молодым?

Комнате недолго осталось стоять запертой, хотя все это время в нее нельзя было входить никому, даже Ною. Я отодвигаю в стороны легкие полупрозрачные занавески и выглядываю в окно. На улице моросит легкий дождь, после которого воздух всегда кажется особенно свежим. Затем я распахиваю окно и полной грудью вдыхаю холодный воздух. В комнате постепенно свежеет.

Поверить не могу, что нашему ребенку было бы уже десять лет. А тот, которого я потеряла в старшей школе, сейчас был бы уже совсем взрослый.

— Нет. Как копия. В точности как человек. Двигается, разговаривает.

Я опускаюсь на кресло-качалку и пытаюсь собраться с мыслями. Просто смотрю вперед, в одну точку, и позволяю себе погрузиться в эмоции. Они переполняют меня: вина, раскаяние, апатия.

— То есть как секс-кукла.

Я принимаюсь тихо напевать колыбельную, поглаживая свой растущий живот. Негативные чувства отступают, и я ощущаю умиротворение. А потом прямо так и засыпаю, сложив руки на животе и уронив голову на грудь. Просыпаюсь я только когда за окном начинают чирикать птицы, а на лицо мне падает луч света. Я протираю глаза. От сна сидя у меня затекла спина, а от холодного воздуха першит в горле. Я торопливо крадусь прочь из комнаты, тихо запираю дверь и прячу ключ в карман халата. Потом спускаюсь вниз, чтобы лечь в свою собственную постель. Когда просыпаюсь во второй раз, на дворе уже вовсю разгорается утро.

В гостиной я нахожу спящую на диване Элли. Тихо прохожу мимо на кухню и начинаю готовить завтрак – яичницу и блинчики. Вскоре Элли просыпается. Когда она заканчивает с едой, мы отправляемся в другую школу подавать документы. Как ни странно, сегодня она не спорит – просто тихо сидит всю поездку.

— Нет. Как… однояйцевый близнец.

Мы объясняем директору, что случилось в ее прошлой школе, и отвечаем на множество вопросов. В конце концов ее соглашаются принять на испытательный срок. Это означает – хотя бы одно дисциплинарное нарушение в течение первых девяноста дней, и ее тут же отчислят. К счастью, у них есть и летние курсы, что очень важно, если Элли хочет как можно скорее получить аттестат.

— А. Ладно. Кажется, понял. Как мой близнец Труп, который умер в младенчестве.

– Надеюсь, я за эти девяносто дней успею выпуститься, – бормочет Элли, когда мы возвращаемся с ней к джипу. В прошлом мне было трудно заставить себя ездить на этой машине – мне мерещился Джонатан. Потом это прошло.

– Я тоже надеюсь, – поддерживаю я Элли, сочувственно улыбаясь.

— Да. Только живой. Короче, если мы пошлем в прошлое этих клонов, то они вырастут и получат тот шанс на комедийный успех, которого нас лишили.

Элли разрешили посещать занятия прямо с сегодняшнего утра, так что я оставляю ее в новой школе и уезжаю. Обычно я бы, наверное, заперлась дома в кабинете или в той, пустой комнате, но сегодня решаю остановиться в кофейне и заняться там делами. Мне надо просмотреть рабочую почту и ответить студентам, к чему я и приступаю, но мысли мои постоянно возвращаются к Элли. Один раз я вздыхаю слишком громко, и пожилой мужчина, сидящий неподалеку, начинает с любопытством на меня посматривать. Я немедленно краснею и смущенно улыбаюсь.

— А с чего ты взял, что они захотят быть комиками?

Закончив с письмами, я принимаюсь писать заметки к своей следующей лекции по «Возлюбленной» Тони Моррисон, но все еще не могу сосредоточиться. У меня никак не получается осознать тот факт, что Элли беременна. Она возникла из ниоткуда прямо у меня на пороге всего несколько месяцев назад, и вот я уже полностью погружена в ее жизнь. Даже и не знаю, как ко всему этому относиться.

— Они же мы. Мы хотим быть комиками.

Я хочу позвонить Ною и рассказать ему, что Элли согласилась пожить у нас, но попадаю на автоответчик. Скорее всего, он работает, но я вдруг решаю, что он сейчас с какой-нибудь женщиной. Он обязательно найдет себе кого-нибудь в Нью-Йорке и умотает в Токио, а я останусь здесь, нянчить нашего ребенка. Я в злости пинаю стул и случайно больно ударяюсь лодыжкой о ножку стола. Это только ухудшает мое настроение, и я сдавленно шепчу несколько бранных слов. Затем вхожу в почтовый аккаунт Ноя, яростно вбивая пароль, и вижу, что в этот раз он все-таки ответил Лорен. Его письмо написано в достаточно обтекаемых формулировках, но явно имеет игривый тон.

— Да, но они вырастут в других обстоятельствах. Это может толкнуть на другой путь.

Я рассуждаю, что мне нельзя позволять ей задевать меня. Что ребенок у Ноя будет со мной, а не с ней. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что у меня подскакивает температура. Щеки у меня краснеют, и я чувствую, как пот пропитывает блузку. А я еще упрекала Элли за то, как она обошлась с Кортни.

— Не улавливаю.

Доктор Эверетт говорит, что каждый раз, когда мне хочется начать ругаться с Ноем из-за прошлого, мне следует делать ровным счетом наоборот. Показывать ему любовь и признательность, а не вымещать гнев и обиду. Так что я делаю глубокий вдох и пишу ему милое письмо, а к нему прикрепляю фотографию.

— Это старый вопрос «бытие определяет сознание или сознание определяет бытие».

С работой у меня сегодня не ладится, поэтому я ищу в интернет-магазине новый пододеяльник для Элли, детскую одежду и кресло для кормления, которое, как мне кажется, хорошо впишется в детскую. Еще я нахожу подарок для Лорен.

— И в чем этот вопрос, еще раз?

Магазин предлагает доставить товары уже завтра. Отлично. Я подтверждаю заказ и откидываюсь на спинку стула как раз вовремя, чтобы услышать, как кто-то за соседним столиком говорит про время. Я тут же смотрю его на телефоне.

— Бытие определяет сознание.

Снова неслышно выдыхаю ругательство – совсем забыла, что мне нужно забрать Элли! «Вот были бы у меня часы, я бы тут не оплошала», – печально думаю я.

— Это не вопрос.

Но часов у меня больше нет. Я захлопываю ноутбук, убираю его в сумку и спешу к невзрачному серому зданию школы, которое, честно говоря, со стороны немного смахивает на тюрьму. Абсолютно непривлекательное строение без всяких украшений, больше похожее на здание офиса. Элли стоит у ворот, на ней надета желтая парка, а светлые волосы развеваются на ветру. Рядом стоит еще одна девушка. Нос у нее проколот, а руки в татуировках. На ней надета футболка с какой-то группой – точно не «Джонас Бразерс», и это единственное, что я могу сказать.

— Ну, знаешь, ребенок сразу таким рождается, или его характер создается тем, как к нему относятся.

Я чувствую запах табачного дыма, а когда эта девушка поворачивается, я вижу, как она выдыхает целое облако дыма, быстро растворяющегося в воздухе. Элли замечает меня и что-то ей говорит, после чего девушка бросает сигарету на асфальт и затаптывает каблуком ботинка. Я так поспешно паркуюсь, что джип протестующе вздрагивает, и быстро расстегиваю ремень безопасности.

— Рождается.

– Да что ты творишь? – кричу я, вылетая из машины.

— Откуда ты знаешь.

– Мне восемнадцать, – пожимает плечами девушка.

— Я чувствую комедию у нас в крови.

– А она беременна! – говорю я.

— Это нелогично.

– Мы уходим, – Элли хватает меня за локоть. Губы у нее сжаты в тонкую линию. – И вам здравствуйте.

— Как тогда объяснишь Пикассо, Моцарта, Джо Юли-мл.[199]?

– Тебе нельзя стоять рядом с курильщиками.

— Отцы научили их своему роду занятий, который в итоге перешел к ним.

– Почему? – она с вызовом прищуривает голубые глаза.

— Исключение подтверждает правило.

– Мне рассказать тебе о влиянии пассивного курения на развитие ребенка? О врожденных пороках развития?

— Почему бы просто не оставить их в нашем времени и не вырастить комиками самостоятельно?

– Да какая уже разница.

— Юмора больше нет. Я вообще не знаю, какого черта там творится. Не удивлюсь, если комедию скоро объявят вне закона.

Рассерженная, я вырываюсь из ее хватки.

— «451 градус по Баринхольцу».

– Отлично! Так ты собираешься безрассудно относиться к собственному здоровью и к жизни твоего будущего ребенка?

— Чего?

– Как будто вы были лучше! – выпаливает Элли. Затем она в ужасе прижимает ладонь к губам.

— Айк Баринхольц — это такой комик.

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Ага.

– Ни о чем, – пытается сгладить неловкую ситуацию Элли, раздраженно фыркает и протискивается мимо меня в машину. Я опираюсь на капот машины, изо всех сил стараясь успокоиться и собраться с мыслями. Я не хочу ругаться, но сейчас слишком зла, поэтому, закрыв глаза, считаю до десяти. Затем до двадцати. Потом делаю глубокий вдох и сажусь за руль. По щекам у меня текут слезы, и окружающий мир видится мне размытым.

— Ну, из MADtv?

– Я не должна была такое говорить, – тихо произносит Элли. – Мне очень жаль.

— И?

Некоторое время я сижу молча, выдерживая паузу, а затем поворачиваюсь и с отвращением окидываю Элли взглядом.

— Как «451 градус по Фаренгейту».

– Да, не должна была.

— Что — как?

Снова напряженное молчание.

— «451 градус по Баринхольцу».

– Почему вы оставались с ним?

— Ага. Хотя все равно не понял, о чем ты вообще.

– С кем? – не понимаю я. – С Ноем?

— «451 градус по Фаренгейту» — роман Рэя Брэдбери.

– Нет, – она качает головой. – С вашим агрессивным бывшим. Не могу представить, чтобы я позволила кому-то меня бить, если бы могла просто уйти.

— Так?

– А ты всегда можешь уйти, Элли?

Она какое-то время размышляет над ответом, а потом я продолжаю: – Взять хотя бы Диану. Ты чувствуешь, что у тебя есть власть над всей этой ситуацией?

— О том, как в будущем объявят вне закона чтение.

– Нет. Я чувствую себя беспомощной.

— О’кей.

– Хорошо. А теперь поставь себя на мое место. Что, если бы у тебя были проблемы, но ты бы не чувствовала, что у тебя есть возможность хоть что-то предпринять?

— И «Баринхольц» звучит похоже на «Фаренгейт».

– Но я недостаточно взрослая, чтобы я могла уехать, – мямлит Элли. – Решения за меня принимают все же взрослые.

– Может быть, но иногда мы оказываемся в такой ситуации, что забываем, что у нас есть выбор и возможность уйти. Или нам постоянно повторяют это, – я ненадолго замолкаю. – Скажем, Джастин. У тебя же нет никакой возможности повлиять на то, как он отреагирует на известие о ребенке, поддержит он твое решение или нет? И все же, ты не одна ответственна за то, что ребенок появился.

— Ну, допустим.

Элли – умная девочка, и я вижу, что она действительно слушает. Затем она что-то говорит – не шепотом, но довольно тихо. Мне не услышать ее слов за шумом городского трафика, как бы я ни напрягала слух.

– Что ты говоришь?

— И ты сказал, что введут запрет на комедию. Вот я и пытался придумать комедийное слово, чтобы вставить после «451 градус» ради прикола про запрет комедии. И «Баринхольц» — самое лучше, что я придумал. По крайней мере, навскидку. Он комик.

– Я просто злюсь из-за всего этого. Из-за того, что я беременна и осталась одна…

– Но ты не одна. Мы говорили об этом прошлой ночью, – я прикусываю губу. – И не смей говорить мне, что я была безрассудна. Тебя там не было. Я совершала глупые ошибки в своей жизни, но терять своего ребенка из-за падения с лестницы я не собиралась.

— Ладно. Мы с этим закончили?

Элли сжимается, когда я произношу эти слова. И хорошо. С ней невозможно обходить тему того, как я потеряла ребенка, равно как и невозможно сгладить ее, назвав «происшествием» или «несчастным случаем». Если ей нравится намекать на эти ужасные вещи, то ей придется выслушать и отвратительную правду.

– Я думаю, я просто пытаюсь выместить на вас злость, которая на самом деле направлена на Джастина и Кортни.

— Да. Но мне кажется, твоя идея опасна. Невозможно изменить прошлое без страшных последствий.

– Он с тобой не пытался поговорить?

– Он разблокировал меня. Теперь он хочет поговорить, сказал, что мы должны «прояснить атмосферу», что бы это ни значило. Видно, что он не в себе. С ребенком он никогда не смирится, – с полной уверенностью произносит она, и ее плечи начинают дрожать. – Он хочет, чтобы я сделала аборт.

— И на чем основано это утверждение?

– Ты же не собираешься ему потакать? – почти ужасаюсь я. Кажется, сильнее сжимать руль уже невозможно.

– Не знаю, – отвечает она со вздохом. – Теперь от него еще и Кортни беременна. А вообще, нет, я не думаю, что смогу сделать аборт. Пусть Джастин не хочет быть отцом или брать на себя ответственность, я все равно этого не сделаю.

— На фильмах. На парадоксе убитого дедушки.

– С твоей стороны это взрослое решение.

— Это еще что?

– Из некоторых людей просто не выйдет родителей, – добавляет Элли после непродолжительного молчания.

— Маленькая перемена в прошлом может вызвать огромные изменения в настоящем. Нет, погоди, это эффект бабочки. Парадокс убитого дедушки — это что нельзя убить в прошлом своего дедушку, потому что тогда ты не родишься, а следовательно, не сможешь вернуться в прошлое и убить своего дедушку.

– Я частенько говорила это о своем бывшем, – в тему добавляю я и облизываю губы. – Что из него не выйдет отца.

— Это нашей темы не касается.

– Его это оскорбляло?

— Значит, в плане нет никаких убитых дедушек?

– Да нет, не особенно. Он знал, что это правда.

— Ни одного.

– Разве люди не учатся этому со временем?

— Ну, тогда, наверное, ладно. Полегчало. Но как мы поймем, что у нас получилось?

– Некоторые, наверное, да. Но не все.

— Мы поймем мгновенно. Потому что если получится, они станут знамениты в прошлом.

Элли задумчиво кивает.

— А если не станут?

– Как думаете, Ной в этот раз будет рядом? Будет хорошим отцом?

— Будем слать клонов, пока какие-нибудь двое не станут.

Я кидаю на нее удивленный взгляд и повторяю:

— Такое ощущение, что тут есть какой-то логический подвох, но не могу его нащупать.

– В этот раз?

— Ш-ш-ш. Дай возьму мазок с твоей щеки.

Затем с любопытством кошусь на нее:



– Я что-то о нем не знаю?

«Десять центов с каждого проданного бургера мы жертвуем „Книгам на пленке“ для слепых, „Книгам на бумаге“ для глухих и „Книгам на колесах“ для паралитиков. Мы в „Слэмми“ заботимся о ваших проблемах! Слепой, глухой или на коляске — с нами в „Слэмми“ вы как в сказке!»

Хоть я и стараюсь обернуть это в шутку, но у меня не слишком получается.

– Я имела в виду… Черт, я просто устала, – говорит она и стучит себе по лбу. – Не знаю, что я несу. Я просто имела в виду – вы думаете, он будет рядом? Он ведь так часто уезжает в командировки.

Здесь, в этом месте, я в печали. Миновали дни, возможно, и недели. Я три раза звонил насчет моего клона, но он все еще не готов. Сломался какой-то насос. Я сижу один, ем обед и смотрю, как у оброненных крошек «Слэммитальянского Кальцони-О» роятся пещерные муравьи. Я уже давно восхищаюсь трудолюбием и чувством общности муравьев. С раннего детства был исследователем энтомологии со специализацией в мирмекологии. Более того, позже, в Гарварде, со мной занимался сам Эдвард Осборн Уилсон. «Вы выдающийся молодой человек, — написал Уилсон убористой палмеровской каллиграфией в моем выпускном альбоме. — Среди лучших, с кем я имел удовольствие заниматься. В будущем вы обязательно далеко пойдете на любом поприще, будете заниматься со множеством великих людей. Я люблю вас. Наша любовь форева. — Эдди». Муравьи, вероятно, самые интересные члены отряда перепончатокрылых — бесспорно, самые разумные. Но только в виде суперорганизма, ибо интеллект проявляется только в колонии в целом. Давайте признаем: отдельный муравей — дебил. Тогда как конкретная колония из 700 000 муравьев в Судане показала IQ выше, чем у Мэрилин вос Савант из журнала «Парейд»[200]. Также они легко разбили Бобби Фишера в шахматы. Да, это произошло во время его очередного психического припадка, когда, по всей видимости, его больше интересовало орать на исландских зрителей с еврейской внешностью. Но все-таки: это же муравьи!

Пока что я решаю не обращать внимания на этот уклончивый ответ.

– Я надеюсь, он будет чаще бывать дома, когда ребенок родится. Сейчас он пытается разобраться с крупной сделкой, чтобы после появления малыша на свет уделять внимание нам. Так что я просто стараюсь помнить об этом.

«„Слэмми“: в двух шагах и одном туннеле от вас».

Затем я кидаю на Элли взгляд и прошу: – А теперь можешь, пожалуйста, немного уняться?

Она с несчастным видом рассматривает собственные ноги.

Муравьи существуют на Земле практически без изменений около двухсот миллиардов лет и считаются одним из самых успешных видов на планете. Сравните, скажем, с хомо сапиенс при их каких-то жалких полутора тысячах лет. Вопрос в том, чему мы, человечество, можем научиться о долговечности у муравья? Муравьи, как и люди, существа социальные. Думают и действуют с мыслью о других. Их индивидуальные решения всегда идут во благо общества. Конечно, они могут быть агрессивны и воинственны по отношению к другим муравьям — но только к муравьям вне их собственной колонии. Вот где муравьи и люди расходятся. Люди — животные социальные, но даже в собственных сообществах ведут себя враждебно по отношению друг к другу. Эта индивидуальная состязательность и станет нашей погибелью. Выход для людей — рождаться в кастах, как муравьям. В идеальном мире нельзя взять и решить, скажем, стать кинокритиком; им либо рождаешься, либо нет. В подобном мире не будет зависти. Мне бы после возмужания доверили должность кинокритика «Нью-Йоркера», и все бы понимали, что я — эксперт во всем кинематографическом. Другие бы рождались врачами, или гимнастами, или заготовщиками болванок для шляп. Мы бы вносили равный вклад в нашем конкретном роде занятий во имя общего блага. Могли бы, как и муравьи, по-прежнему ненавидеть всякие другие колонии, но в пределах своей собственной поддерживали бы мир. Никто бы не считал себя неудачником, потому что у представителей так называемых «низших» профессий не было бы особых ожиданий (или разочарований). Так что, например, мусорщика уважали бы так же, как…

– Ага.

– Я знаю, что ты сейчас переживаешь большие перемены в жизни, но и у меня тоже бушуют гормоны. И когда ты постоянно придираешься ко мне, лучше никому не становится. Если ты правда считаешь меня ужасным человеком, так и скажи. И ты совершенно точно не обязана оставаться в нашем доме.

Концовка фильма! Ей-богу, теперь я ее вспомнил! Она происходит через миллион лет, в будущем! Ну конечно! Кальций! Ну конечно! Все еще не вспоминается миллион лет до нее. Остается пробелом. Возможно, благодаря последовательному припоминанию заключительного сегмента этот огромный провал вернется сам собой, или хотя бы получится восстановить его по частям. Как кинокритик, киноман, режиссер, наперсник покойного Джозефа Кэмпбелла (при жизни, конечно же! Ха-ха!), изобретатель и, возможно, единственный практик кинопросмотра задом наперед, я считаю себя чрезвычайно и уникально подготовленным для обратной реконструкции сюжета. Прямо как мой новообретенный друг Кальций. Мы во многом похожи — этот самый непохожий на других муравей и я.

– Да тут и думать нечего, – говорит Элли со стоном. – Я знаю, что вы просто пытаетесь помочь.

– Я знаю, что тебя подводили многие люди. Было бы здорово, если бы ты перестала относиться ко мне так, будто я одна из них.

И вот так просто возникает полностью вспомненный конец фильма Инго. Где же все это время он был погребен в этом чудовищном чуде под названием мой человеческий мозг? Как был погребен? Ответа нет, но концовка тем не менее — вот она. Я уверен. А фильм в пещере — неправильный, ложный, поддельный, дезинформирующий вздор (но ради чего и от кого?). Вот остаток настоящего фильма. Да, многое еще отсутствует. Еще отсутствует миллион лет. Не говоря уже о всех путаных и взаимоисключающих моментах, продолжающих сосуществовать в теле фильма, а также пропусках и прочем, но эти противоречия и отсутствующие отрывки есть и в воспоминаниях о моей собственной жизни. Быть может, как раз это и пытался сказать своим фильмом Инго: такова неразбериха человеческого разума, и не только моего. А может, и только моего, ведь фильм, кажется, снят для меня и только меня одного, но при этом разве в той пустой версии, которую я недавно видел, Инго не сказал, что до меня были и другие зрители, и не намекнул, что другие зрители будут и после? Так что я вообще уже ничего не знаю. Но знаю одно: вот он, конец. Так что, возможно, смогу додумать и остальное. Пока что я знаю вот что:

– Я знаю, – соглашается она и запускает руку в свои светлые волосы.

– Нам нужно что-то забрать из твоей квартиры?

Глава 80

– Нам не стоит туда ехать. Я могу просто принести свои вещи сама. У меня их немного.

– Или мы можем заехать туда сейчас, пока у нас есть время, – все-таки настаиваю я и выдавливаю улыбку. – Какие-то вещи же у тебя есть.

Фильм кончается через миллион лет, в будущем. Люди давно вымерли. Основное существо на планете — гиперразумный муравей. Всего один. Все остальные муравьи — те же самые нормальные тупые муравьи нашего времени. В смысле, конечно, не тупые, потому что муравьи, спору нет, интересные и таинственные насекомые, как я и говорил, et chetera, но этот самый умный муравей знает исчисление, интегральное исчисление и умеет летать, но не как крылатые муравьи. Этот умеет летать на истребителе, который построил собственными руками. А, и у этого муравья есть руки. Четыре. И две ноги. В общем, этот муравей, почему-то назвавшийся Кальцием (намекая на свои калькуляционные навыки?), хоть остальные животные не настолько умные, чтобы вообще понимать идею имени, господствует на планете. Но даже со всей своей властью, особняками и драгоценностями он очень одинок, потому что ему не с кем разделить жизнь. Какое-то время он живет с муравьихой, которую звал Бетти (и искренне любил), но она не представляет, что происходит, просто то и дело пытается вернуться обратно в колонию, тыкаясь в стены особняка. В конце концов он ее отпускает и смотрит вслед под песню Пола Саймона — кажется, «Зови меня Эл», которую, по размышлении, наверняка взяли из-за этих строчек:

Элли, кажется, понимает, что я не собираюсь принимать отказ.

– Наверное, – бормочет она.



Меня беречь ты будешь,
Чтоб о тебе я пел.
Тебя звать буду Бетти,
И, Бетти, если хочешь,
Зови меня Эл.



– К тому же, я должна говорить с Дианой, – добавляю я и опускаю солнцезащитный щиток. – Как бы она к тебе ни относилась, она все равно будет волноваться, если ты не появишься дома. И вдобавок заявит в полицию о похищении. Я хочу дать ей контактную информацию, чтобы она знала, как с тобой можно связаться.

Мы замолкаем – слышно только, как в тишине Элли грызет ногти.

Вся остальная песня не очень подходит, насколько я могу судить. В конце концов, муравья зовут Кальций, а не Эл и даже не Альций. Так или иначе, Бетти уходит, и Кальций (Эл?) одинок. Он читает. Он смотрит брейнио. Он глядит на звезды и дивится безмерности космоса. Он трудится в лаборатории, изобретая вечные двигатели и различные препараты в помощь человечеству — в смысле муравечеству.

– О чем задумалась? – спрашиваю я.

У одного из изобретенных им препаратов есть необычное и неожиданное свойство. Он путешествует назад во времени. По крайней мере, так заподозрил Кальций, потому что обнаружил капсулу в отделе «Вторник» своей еженедельной таблеточницы, хотя изобрел ее только в среду. На следующий день таблетка лежит в отделе «Понедельник». «Как это может быть?» — гадает вслух Кальций. Раскрывает капсулу, чтобы изучить гранулы лекарства, но они мгновенно исчезают.

– Просто думаю о мальчишках, – Элли отворачивается к окну. – Не хочу, чтобы они чувствовали, что я их бросила.

— В прошлое? — снова гадает он, тоже вслух.

– Ты очень о них заботишься, да? – я дотрагиваюсь до ее руки. – Не беспокойся, они могут приходить в гости.