История Красного террора еще не была полностью рассказана. Отец моей подруги детства однажды сказал примерно следующее: «Мы все были похожи на кроликов, признающих право удава проглотить нас».

– Мы уже знаем, что это владелец дома. Нам отлично известно, что он жил здесь.

Американский писатель Курт Воннегуд также говорил о том, как люди вдруг превращаются в кроликов. Мне посчастливилось встретиться с ним на занятиях литературного класса, проходившего в Свободном Университете Денвера, штата Колорадо, на Федеральном бульваре в 1994 году. Он читал лекцию о писательском труде в целом. После лекции я попросила его прочитать мой рассказ. По прочтении, он сказал мне:

К нам подходит другой полицейский и громко откашливается. Райт проглатывает язык.

— Наслаждайтесь приёмом, который вы выбрали. Он помог вашей истории. Звучит правдиво.

Он имел в виду, что я писала подростковым языком, который помог моей истории о подростках. Я спросила его, могу ли я использовать его в дальнейшем? Он ответил:

Как только осторожный полицейский покидает дом, мы с Джудом в унисон обращаемся к Райту:

— Конечно! Почему нет?

Его книга «Завтрак для чемпионов» вытащила меня из длительной депрессии в 1979 году. Вдруг мне все окружающее показалось смешным.

– Что вы хотите этим сказать? Что значит «нам отлично известно, что он здесь жил»?

Если говорить честно, мне повезло, что это были 70-е, а не 1930-е годы! В 30-е годы я оказалась бы в товарном поезде на пути к грандиозному болоту.

Райт озирается, вздыхает, делает вид, что чиркает в блокноте.

Никаких журнальных номеров «Пагубы» КГБ так и не нашел. Я подозреваю, что их, возможно, сожгли родители Степана. К сожалению, это не помогло моим друзьям. Оба подростка были арестованы позже по обвинению в хранении наркотиков. Степан попал в тюрьму, а символист был госпитализирован опять. Сначала он находился в «Соловьевке», а затем был переведён на долгосрочное государственное психиатрическое лечение в известные всем «Белые столбы» за пределами Москвы.

Однажды я поехала его навестить, но меня не пустили. «Только члены семьи», — сказали они мне и посмотрели на меня, так как будто я украла у них рубль. «Если бы у меня была пара рулонов туалетной бумаги», — думала я, — или билеты в Московский цирк, или, на худой конец, вобла (сухая рыба), меня бы пустили».

– С вами должен был связаться кто-то с сайта. Мы долго с ними препирались в связи со всей создавшейся ситуацией. Они не должны были вас сюда пускать.

Взяточничество творило в СССР чудеса.

– Погодите, вот с этого места поподробнее… – Джуд проводит ладонью по лицу, собираясь с мыслями. – О какой ситуации речь?

Картина Символиста

– Нас вызвали сюда несколько дней назад, вечером, жаловались на нарушение тишины. – Полицейский почти шепчет, и нам приходится наклониться к нему, чтобы расслышать, так близко, что я даже могу сосчитать волоски в его бороденке. – Позвонил один из соседних арендаторов и сообщил о криках и о громком треске. – Он постукивает ручкой по колену, снова озирается. – Оказалось, что этот дом сняла компания девушек и что они увидели на втором этаже смотровые глазки́…

Помните, как Символист хотел нарисовать мои груди, когда мне было шестнадцать? Но с грудями мне не очень повезло, так как я в свои 16 лет едва ли была на стадии «Таннера 3» по шкале половой зрелости. Было решено, что в следующий раз я попрошу кого-нибудь из моих более развитых подруг ему попозировать. Символист собирался увековечить их тела и, возможно, сделать их знаменитыми, если он сам станет знаменит. Состояться этому не было суждено. Знаменитым он так и не стал. Он умер в психушке от перидозировки психотропных средств. У него несколько дней болела голова и шея, поднялась высокая температура, потом начался бред, но ему всё равно не верили, думали — он притворяется.

– Господи! – Я хлопаю себя ладонью по лбу. – Совсем забыла про эти глазки́…

Но в 1973 году Символист был еще очень даже жив, а его старшая сестра владела «вертушкой». Правда, она сказала ему, что если он только подумает о том, чтобы использовать «вертушку» в её отсутствие — она убьет его и сделает это так мастерски, что никому никогда не придет в голову, что она убийца. Это звучало довольно убедительно, но не помешало Символисту всё равно использовать проигрыватель по назначению. «Вертушка» была, что называется, «фирменная», она была сделана настоящей фирмой «Грюндик». Советское электронное производство находилось в утробе. «Сестрица» работала в течение трёх лет на Главпочтам-пте и, наконец, собрала достаточно денег, чтобы купить проигрыватель. Кроме того, найти его на черном рынке было настоящим испытанием, так как советские магазины не продавали никакой «фирменной» аппаратуры. Аппаратуру привозили из-за границы и продавали на черном рынке или частным образом от человека к человеку. Советские вертушки в то время производили ужасный звук и легко ломались. Для советской публики выпускались пластинки 33 оборота, 78 оборотов и сорокопятки голубого цвета: Том Джонс, Дин Рид, Пол Робсон, Битлз или советские популярные песни вроде этой:

– Немудрено, – говорит Джуд и гладит меня по спине, не сводя глаз с полицейского. – То есть мы не первые нашли это небольшое бонусное удобство?

«Вчера ты мне сказала что, позвонишь сегодня».

Нам повезло, что у нас была голубая сорокопятка «Битлз» и Саймон и Гарфункель. Песни были вырваны из оригинальных альбомов и отобраны по соображениям безопасности для советских ушей и мозгов цензурой «Старшего Брата», говорил Степан.

Райт качает головой.

В тот памятный день 1973 года в квартире Символиста мы впервые услышали “The Doors” на проигрывателе сестры символиста. Запретный плод всегда сладок. Вы только можете себе представить, насколько сладким он был для нас. Я бы не солгала, если бы сказала, что мы были на седьмом небе. Нарушив обещание, данное сестре, Символист поставил себя в опасное пложение, тем самым он заработал наше безграничное уважение. Он сразу почувствовал это и посматривал на нас свысока, как на своих детей.

Степан всегда помогал с переводом, как мог. У него был учитель английского языка, нанятый его матерью, и он старательно перевёл для нас много песен. Он сказал, что мы должны быть «всадниками шторма». Время от времени он шептал мне в ухо: «Привет! Я тебя люблю. Как тебя зовут?»

– Девица, увидевшая дырки, позвонила своему папаше, водителю-дальнобойщику, и тот примчался сюда рассерженный, что понятно, вот только он не стал обращаться в полицию, а велел своей дочери вызвать хозяина дома и успел здорово его взгреть, прежде чем мы нагрянули и разняли их. Девушки согласились не заявлять на владельца с тем условием, что им возместят моральный ущерб и не привлекут к ответственности папашу-дальнобойщика. Но полиция Барнстейбла поставила в известность сотрудников сайта StayInn.com, они должны были вас оповестить.

Бутылка советского портвейна под названием «777», которую некоторые из бывших советских граждан знают просто как «Счастливый номер», имела большие черные цифры на своей этикетке и оставила незабываемые воспоминания. Подобно реактивным моделям самолётов «Ту», советские дешевые портвейны имели все более высокие цифры с течением лет. Каждый раз, когда новая «модель» сходила с конвейера, все хотели ее попробовать. До этого был, как вы помните № 33, и т. д.

На полках семейных шкафов Символиста не было чистых стаканов. Меня попросили, как женщину и партнёра по преступлению в команде «нон-комформистов», вымыть три стакана. Раковина выглядела ужасно. Пустые банки пахли рыбой. Степан остановил меня, сказав, что мы должны пить из грязных стаканов, как настоящие «панки».

— Тебе не нужно ничего мыть, девочка, — сказал он мне, улыбаясь. — Равенство мужчин и женщин — это первый шаг к демократии.

– Еще как должны были! – Мысленно я уже сочиняю суровую отповедь проштрафившейся службе, содержащую такие изысканные формулировки, как «эмоциональная травма», «юридическое содействие» и «банковский счет». – Они поймали Оскара за подглядыванием?

Мне понравилось его заявление. Я с готовностью согласилась не мыть стаканов.

Символист тонко нарезал «отдельную» колбасу, чёрный хлеб и даже посыпал закуску петрушкой. Он сказал, что колбаса не так стара, как выглядет, возможно она приобрела зеленоватый оттенок от петрушки. Он также сказал, что портвейн достаточно ядовит и убьет всё что нужно, включая самые жуткие бактерии. И, возможно, нас, если мы проявим слабость.

– Нет. – Райт медлит, а потом сообщает главное: – Но они нашли камеру на треноге.

Заметив мое недоверие, он сказал, поднося бутылку к свету:

— Посмотри! Фиолетовый!

Затем он снова выкатил свои глаза из орбит:

Даже не глядя на брата, я знаю, что его гримаса отвращения идентична моей.

— Чума!

Затем он разлил портвейн по трем стаканам.

Мне противно от того, что в доме, где я намеревалась провести шесть дней, незаконно подглядывали за женщинами. Но это не мешает мне предложить объяснение всему дальнейшему.

В следующее мгновение мы слушали музыку так громко, как только позволяла ручка проигрывателя. Бессмертную «Фиолетовую дымку» Джимми Хендрикса. Тогда я думала, что Хендрикс, без всякого сомнения, гений. Я не могла полностью объяснить, почему. В то время он был еще жив. Англия первая признала его гений, без лишних разговоров.

– Полагаю, побои на лице Оскара – результат драки с взбешенным отцом. Но ведь убийца – не отец девушек? Оскар был еще жив при урегулировании той ситуации?

В этот момент Степан сказал, что у Символиста есть живопись, которую я должна увидеть. Хотите — верьте, хотите — нет, но она принадлежала Галке, сестре Символиста, она её прятала, как антисоветскую.

Райт пожимает плечами.

— Она взяла картину, чтобы продать каким-то иностранцам, — сказал Символист. — Ну, я подумал, почему бы нет?

– По мнению моего заместителя, папаша не успокоился и вернулся завершить начатое. Чтобы домовладелец схлопотал по физиономии от одного подозреваемого, а потом погиб от руки другого? И все это в пределах одной недели? Нет, мы не верим в совпадения. В такие – нет.

Мать Символиста, по рассказам Степана, вызвала скорую помощь, когда увидела картину сына. Его сестра была дома. Когда она поняла, что за её братом едет скорая помощь, она выбросила картину из окна в кусты. Картина упала с седьмого этажа, пережив удар об асфальтированную дорожку под окнами благодаря солидной резной раме. Когда картина упала, рама сломалась, и осколки стекла полетели в компанию советских работяг, игравших на дворовом столике в домино. Они были так пьяны, что не заметили, как их поразил шедевр Символиста. Галка быстро сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки в своих суконных тапочках, боясь, что кто-нибудь из рабочих поднимет ее и понесёт в милицейский участок. Картина была успешно сохранена ею, а позже была таки продана иностранцу во время переворота 1992 года. Она всегда верила, что ее брат может стать советским панк-артистом, поскольку он был достаточно сумасшедшим для этого жанра, а также имел антигосудрственные настроения. Цена, за которую она продала картину, никому неизвестна. Символист был уже мертв, когда картину купил американский бизнесмен из Оклахомы. Сестра Символиста уехала в 1994 году в Турцию в качестве туриста и пропала. Название картины было «Правда».

ОТСТУПЛЕНИЕ.

– Так-то оно так, но только…

Однажды Символист спросил меня, если бы у меня была возможность выехать из СССР, что бы я сделала?

Что-то в этом сценарии кажется мне нескладным. В нем чувствуется какая-то нелепость. Пора мне прекратить попытки во всем наводить порядок, когда повсюду царствует хаос, но беда в том, что я не в состоянии оставлять загадки нерешенными. Правда, в моих головоломках обычно тысяч по пять элементов, а тут всего-то две дырки в плинтусе и одна – во лбу…

Тогда в СССР не было иммиграционных законов, кроме как для евреев. Они могли подать законное заявление на выезд на родину, что называлась репатриация, и получить визу в Израиль. Это не означало, что каждого из них выпустят, но, по крайней мере, был шанс попытаться покинуть СССР. Некоторым везло.

Что касается остального народа — никто даже не мог думать, чтобы эмигрировать. Только два объяснения существовали для этого неприемлемого желания. Или вы психически больны или являетесь врагом государства. Как вообще можно желать покинуть такую великую страну, очевидное царство братства!

Для тотального контроля миграции населения и прекращения передвижения людей с места на место была придумана «прописка» — штамп в паспорте с постоянным адресом. Милиция имеет право арестовать вас, если у вас нет паспорта (как “Auswice” в Германии во время нацизма) и может держать вас в тюрьме до тех пор, пока не установит, кто вы такой. Следующий вопрос обычно звучал так: “Какого хрена вы оказались в Таллине или в Кишиневе, если вы прописаны в Москве или в Подольске?

Знаменитое пролетарское выражение «кто не работает — тот не ест» также использовалось для контроля миграции населения. Место работы помогало контролировать передвижение. Так, если вы не предъявите справку от работодателя, что вы трудоустроены в настоящее время, вы также можете оказаться в тюрьме или в психушке. По Советскому трудовому законодательству, если вы не работаете более шести месяцев, вы преступник. Неважно, что рабы в советских лагерях работали чертовски тяжело, но все равно они не ели. Как ни крути, какая же это справедливость? В какой-то момент моего друга, диссидента Александра Шатравку, начали кормить маслом и молоком в течение целого месяца, прежде чем его выпустили из тюрьмы, чтобы он не выглядел таким изможденным перед иностранными журналистами.

После того, как Степан выпил залпом стакан фиоле-того портвейна, он прочел «Гамлета» в переводе русско-советского поэта Бориса Пастернака, известного в Америке своей книгой, а затем фильмом» «Доктор Живаго».

«Проглило что-то в датском королевстве!» Это было определенно своевременно. Затем он продекламировал дореволюционный перевод Рембо на русский язык. Тогда я еще не знала, кто такой Рембо. Степан сказал мне, что он французский поэт-символист, и строки, которые он читал, были из его стихотворения «Бродяги». Я недавно перечитала её, переведенную на английский язык Луизой Варезе с французского. Это звучит примерно так:

«Жалкий братец! Какими ужасными ночами я обязан тебе! Я не был пылким. Я играл твоей немощью. По моей вине мы все теперь должны вернуться в изгнание и в рабство».

Затем Буба-Символист с фиолетовым от портвейна усами продекламировал раннее футуристическое стихотворение русско-советского «поэта революции» Владимира Маяковского, которое мне понравилось. Стихи Маяковского резко отличались от всех других. Маяковский не боялся употреблять грубый русский сленг, на котором люди действительно говорили большую часть времени. Он воспринял революцию, как новое начало в искусстве, а не в политике. Для него важнее было то, что революция была не только обещанием социальной справедливости, но и возможностью для рождения новых форм и жанров в искустве. Он был настоящим новатором в поэзии. Кажущаяся вульгарность нисколько не унизила его поэзии, а даже наоборот — добавила стихам вес и оригинальность.

Символист прочитал:

— Я тут же смазал карту будня, плеснувши краску из стакана.

Я показал на блюде студня косые скулы океана.

Потом они спорили о Сартре, о котором я слышала, но понятия не имела, как интерпретировать сюрреализм или абсурдизм. Сюрреалистический мир СССР смешивался с эфемерной реальностью и был взаимозаменяем в повседневной жизни. Абсурд всегда присутствовал в русской и советской культуре. Гоголь, Хармс, Шемякин, Булгаков. Это когда реальное становится нереальным, а нереальное вдруг становится реальностью.

Большую часть времени я держала рот на замке — слушала этих двух семнадцатилетних подпольных интеллектуалов.

— Теперь твоя очередь, — они оба вдруг посмотрели на меня.

Я должна была что-то делать. Выхода не было! Я встала на стул в кухне и начала декламировать эскимосскую народную сказку о надежде.

«Я поистине самый лучший охотник на оленей — там, на равнине, где лежат валуны. Каждый день я прихожу сюда, и стреляю своими стрелами, туда на равнину, где лежат валуны. Руки у меня слабые, как лапки пуночки, но я все равно прихожу и стреляю своими стрелами туда на равнину, где лежат валуны. Потому что однажды один из этих валунов превратится в оленя, и тогда я стану поистине великим охотником — там, на равнине, где лежат валуны».

Пытливость натуры – единственное, что я унаследовала от родителей. От своей отваги они мне не передали ни капельки. Несколько раз они даже горевали об этом, гладя меня по руке и вымученно улыбаясь.

Они выглядели озадаченными. Степан сказал:

Она такая, наша маленькая школьная учительница… Главная ее забота – безопасность.

— Ну, ладно, хоре. Давай, старуха читай свои стихи, я знаю, что ты пишешь.

То ли дело Джуд: то занимается серфингом в Индонезии, то прыгает с парашютом в Монтане. Он трудится в реабилитационном центре для животных, обычно его питомцы – панды, но ему случается кормить даже львов! На одном разошедшемся по интернету видео он любезничает с одним таким котиком: они вместе валяются на траве, и мой брат со смехом треплет львиную гриву. Когда мне сбросили на почту это видео, я чуть не грохнулась в обморок. Естественно, никому не приходит в голову советоваться со старшей сестрой Джуда об этом его опасном занятии, но с тех пор я кое-как успокоилась – вроде бы.

Я отважилась и прочитала два коротких стихотворения. Одно называлось «В утробе»:

В общем, смелости во мне кот наплакал. Этот отпуск – одно из самых авантюрных моих предприятий за долгое время. Кликая на сайте по клавише «забронировать», я от страха жевала угол диванной подушки. Но когда я вошла в проклятую постирочную и увидела беднягу Оскара, уставившегося в пустоту, внутри у меня что-то произошло.



Земных полей далёкий небосвод
Манит меня мерцающей полоской
Тревожный зов околоплодых вод
Как будто шёпот в Тишине Матросской



Другое было без названия:



Определённо холодны
Во льду московсике пруды
Сверкает снег алмазов полный
Беспечный баловень воды
Скользим в полночном звёзд сияньи
По Чистым призрачным прудам
И от горячего дыхания
Луна разбилась пополам



Вернее, не произошло ровным счетом ничего. Мир не рухнул, несмотря на весь ужас обстоятельств. Я просто замерла, опустив глаза. Сейчас мне уже любопытно, что еще мне под силу. Могу ли я помочь. Проявить смелость, по примеру родителей и Джуда или героев «Высеченного в кости», храбро посещающих места преступлений в маленьких городках и задающих хитроумные вопросы. По плечу ли такое мне? Может, я смелее, чем всегда думала?

Когда они кончили хлопать, я им сказала, что в ночи никто никогда не узнает, что мы погрязли в свободомыслии, если мы будем держать наши языки за зубами. Мы сохраним нашу тайну перед лицом нового дня и даже перед лицом смерти. Мы будем использовать все мистические и сверхъестественные силы, открытые нам нашим коллективным стремлением к самовыражению, чтобы поддержать все одинокие и побеждённые души. Завтра мы покажемся всем такими же, как всегда, но мы уже будем не те, что были, мы трансформируемся из подросткого состояния во взрослое.

Может, да, может, нет, но кое в чем я сильна как никто: все так тщательно обдумываю, что подохнуть легче! Чем и занимаюсь в данный момент. Просеиваю факты через мелкое сито своей логики… и нахожу в сюжете прорехи. Вероятно, это не мое дело, вероятно, мне надо бы сосредоточиться на поиске другого места для ночлега, но я ничего не могу с собой поделать: чувствую личную ответственность, раз это я нашла тело Оскара. Более того, как ни безумно это звучит, мое помешательство на ответственности доходит до того, что я намерена изобличить убийцу и решить головоломку. Не уверена, что смогу с честью выйти из выпавшего мне испытания, пока крышка не ляжет плотно на предназначенное ей место.

— Клянитесь, сволочи, что будете молчать!

– Мистер Райт…

Они поклялись. Потом я подняла свой бокал и сказала:

— «Во глубине сибирских руд храните гордое молчанье!»

В следующую секунду оконные стекла содрогаются от горестного вопля:

Степан и Символист переглянулись и потом три раза подряд прошептали в унисон:

— Гип-гип ура!

– Нет, только не мой брат! ОСКАР? ОСКАР!

В этот самый момент, к моему собственному удивлению, меня вырвало, но я умудрилась поймать свою собственную рвоту в целофановый пакет, который быстро схватила со стола. Я увидела, как глаза Символиста вылезли из орбит. Он смотрел на меня с нескрываемым восхищением и сказал:

— Ну, ты даёшь!

В конце концов, я заслужила достаточно доверия от своих новых родственных душ. Наконец Символист показал мне свою картину, названную «Правда». Он вытащил картину из-под дивана сестры. Картина была пыльной, приблизительно 60 X 30 см. Фон был яркого фиолетого цвета, покрытый линиями из цифр 7 написанных черной гуашью тонкой кистью, линия за линией в горизонтальном узоре колючей проволоки. В левом пустом углу было черное пространство с ярко-жёлтым серпом и молотом. За колючей проволокой зеленое деформированное лицо, из носа котрого текла красная гуашь — кровь. Рот был закрыт полоской с напечатанным и вырезанным из газеты словом «Правда».

Мы с Джудом выразительно смотрим друг на друга и дружно оглядываемся на дверь. За ней женщина падает на руки санитаров из фургона «Скорой помощи» и в надрывном крике отчаянно мотает головой. На плече у полицейского Райта хрипит рация.

— Статья № 190.1, «антисоветская пропаганда и клевета», что является страшным преступлением в СССР, хуже чем убийство, — прокомментировал Символист.

– У нас тут сестра потерпевшего. Может кто-нибудь направить сюда социального работника?

Мой новый знакомый легко мог получить 10–20 лет лагеря без возможности условно-досрочного освобождения. Или, в его случае, пожизненного заключения в психиатрической больнице тюремного типа. Примерами были «Черняховская» спецбольница, или «Днепропетровская» спецбольница, где диссиденты были заперты в течение многих лет без какой-либо причины и лишены основных прав человека на общение и право на апелляцию. Будучи психически больными, они подвергались экспериментам с новыми препаратами, вводимыми как «депо», применяемыми в качестве лекарства от «антисоветизма». Они подвергались физическому и психологическому насилию со стороны так называемых «медицинских работников», которые имели беспредельную власть над своими пациентами и не несли ни за что никакой ответственности.

– О нет!.. – У меня уже щиплет кончик носа, и я машинально хватаю Джуда за руку. – Бедняжка! Она потеряла брата. Представляешь, каково ей?

Первая делегация международных психиатров, посетившая Советский Союз в семидесятые годы, сделала запрос посетить Днепропетровскую Спецбольницу. Советы подписали соглашение в Хельсинки по защите прав человека в мире, чтобы получить международное признание и престиж. Их визит в Днепропетровскую спецболницу был непредвиденной случайностью. СССР недооценивал знания международных специалистов по правам человека. Сначала советские власти впустили их и показали несколько образцовых психиатрических учреждений, которые были «специально подготовлены». Также как американские дома для престарелых во время посещения государственными комиссиями. Совершенно неожиданно делегация потребовала показать им именно Днепропетровскую больницу. Советские власти не могли отклонить их просьбу. Это могло выглядеть не хорошо на международной арене. Быстро, как только могли, власти попытались что-то сделать, чтобы улучшить впечатление. Но, как гласит русская пословица — «поспешишь — людей насмешишь».

Полицейский реагирует на мои слова кряхтением.

Члены делегации, врачи — психиатры, подтвердили, что многие пациенты вовсе не были душевнобольными.

– Она почувствует себя иначе, – говорит он, – когда узнает, чем он здесь занимался.

Итак, картина Символиста под названием «Правда» стала для меня реальностью. Символист заметил моё удивление и спросил:

— Сильно?

– Наверное, смутится, – соглашается Джуд. – Но все равно будет горевать. – Он утомленно откидывается на диванные подушки. Бедный мой братишка, так ему и не удалось подремать. Моя обязанность – найти для него безопасный ночлег.

Я согласилась, что идея картины была «сильной». “Но последствия этого вида искусства могли бы быть еще более сильными, думала я. Он заявил, что сделает это в стиле плаката, как это делал Маяковский со своими «окнами роста». Затем он спросил, не напишу ли я под этой картиной короткое стихотворение. В этот момент вмешался Степан, так как понял, что я не ожидала, такой открытой и гротескной «антисоветчины». Я была, откровенно говоря, очарована происходящим и одновременно напугана. Он взял меня за руку и сказал:

– Да уж… – соглашаюсь я с ним и спрашиваю Райта: – Вы уверены, что именно Оскар занимался подглядыванием?

— Нам пора.

После этого я опять отвлекаюсь на безутешную женщину: она, спотыкаясь, входит в дом, заглядывает, держась за стену, в гостиную и как подкошенная падает на диван слева от нас. Я с трудом сдерживаю слезы, представляя себе ее горе. Если бы я лишилась брата, то весь мир для меня перевернулся бы с ног на голову.

Когда мы уходили, они обменялись пластинками. Степан взял у Символиста пластинку “Led Zeppelin”, спрятал её под пальто. Прежде чем исчезнуть в ночи, он хлопнул Символиста по плечу:

— «Рукописи не горят». Пока, приятель!

– Сочувствую вашей ужасной потере, – обращаюсь я к ней. Она поворачивается ко мне – и я, сама того не желая, обращаю внимание на то, что она не пролила ни слезинки.

Мы вышли из здания. Это был первый и последний раз, когда я видела Символиста.

Я уже собралась идти домой, но Степан сказал:

Что ж, каждый горюет по-своему. Взять хоть Аманду Нокс[1]… Никого не собираюсь осуждать, ограничусь совершенно нейтральным мысленным сравнением: ее щеки так сухи, что на них было бы вольготно кактусу.

— Давай навестим еще одного моего знакомого под кличкой Оккультист.

– Не откажетесь назвать мне ваше имя, мэм? – обращается к ней полицейский.

Мне было сделано предложение, от которого я не могла отказаться. Мои горизонты продолжали быстро расширяться. Казалось, что я достигла 3-й космической скорости. Я был уверена, что к этому времени я уже была вне досягаемости любых гравитационных сил. Я была на пути к достижению скорости света. По законам физики, как мы знаем их сейчас, я должна была перейти в безмассовое состояние, стать фотоном, чтобы достичь скорости света, что логически было бы равносильно смерти, но меня это не волновало. Ясно, что тогда я не видела дороги назад из захватывающего меня «подземного царства», в которое я только что вошла на свой страх и риск.

– Лайза, Лайза Стенли. – Она косится на меня и на Джуда. – Вы кто?

Пока мы шли, Степан рассказал мне историю о советском современном искусстве 1960-х годов, представленном московскими консептуалистами-постмодернистами, которые рассматривались как оппозиция государственному шовинизму и тоталитаризму. Выставка была на Сретенском бульваре — мы тогда были детьми. Затем он рассказал мне о новой иконописи. Михаил Шемякин был одним из таких художников — он эмигрировал во Францию, затем в США. И еще Степан рассказал о ленинградской выставке художников-рабочих в 1964 году, за что директор Эрмитажа был отстранен от занимаемой должности.

– Я Тейлор Басси, это мой брат Джуд. Мы здесь остановились – то есть должны были остановиться… Приехали – и сразу нашли Оскара.

По дороге мы остановились у общественного туалета и разошлись в разные двери. Советские женщины — гражданки мочились и испражнялись плечом к плечу. Ни перегородок, ни дверей. Они продолжали безостановочно говорить о купленных товарах и ценах на них. Оказывается, в Гуме продавали колготки. И бюстгалтеры, глубоко вырезанные, с поддержкой, которые назывались «Анжелика». В ЦУМе давали кроссовки и замшевые зимние сапоги. К сожалению, по последним сводкам испражняющихся, расхожие размеры уже были распроданы. Мухи и вонища были невыносимым. Туалетной бумаги не было.

— Вытирайте свои задницы, как хотите! Чёрт знает, что такое! — думала я, покидая отхожее место.

– Очень жаль, что мой покойный брат испортил вам отдых, – мрачно иронизирует она. Я уже открываю рот, чтобы заверить ее в том, что мои слова – вовсе не жалоба, но она спохватывается и морщится. – Ах, простите, просто я… Не хочу никого осуждать. Не могу поверить в случившееся! Говорят, его застрелили. Кто бы стал стрелять в моего брата? Он – сама доброта, у него нет ни одного врага…

Мы встретились на улице. Степан сказал, что неплохо было бы перекусить. Я согласилась, что надо что-то съесть и как можно скорее.

— Булочная на углу, — сказала я, — у меня есть двадцать копеек.

Мы встречаем ее слова молчанием. Правда, Райт, похоже, прогуливал в полицейской академии уроки по покер-фейсу: того и гляди взорвется.

— Через десять минут, мы будем у Оккультиста. У него обычно полный холодильник жратвы.

– В чем дело? – настораживается Лайза, выпрямляя спину.

Мы двигались в сторону метро «Пушкинская». Повернувшись спиной к ветру, Степан спросил:

— Ты слышала про бульдозерную выставку? В 1974 году лианозовская группа абстракционистов открыла выставку. Она была разрушена водометами и снесена бульдозерами. Эта выставка стала известна как «Бульдозерная». Поняла?

Следует до крайности неприятный разговор: Райт ставит Лайзу в известность о стычке покойного с отцом арендаторши из-за дырок и камеры. Узнав подробности, Лайза с упрямым видом смотрит перед собой.

Мы шли на встречу с Оккультистом, которого звали Гриша. Оккультные науки в советской действительности не существовали. Оккультист был одним из тех странных советских подземных существ, с которым я познакомилась через 20 минут после того, как мы покинули Символиста. Ни больше, нименыпе, его интересовали сверхъестественные феномены! Подростки обычно являются большими поклонниками такого рода феноменов.

– Почему он не рассказал мне о побоях?

Тепло и рыбный запах квартиры Символиста, окружавшие нас несколько минут назад, постепенно начали испаряться. Нас обдувал мощный московский ветер со снегом. Смеркалось.

– Постеснялся, наверное, принимая во внимание обстоятельства. – Полицейский со вздохом дает нам свою визитку и встает. – Сообщите мне, если вспомните что-нибудь еще. Насчет места, где скоротать ночь: советую отель Double Tree в Хайаннисе. Там хороший бассейн.

Оккультист

– Благодарю. – Джуд забирает карточку и, дождавшись ухода Райта, встает. – Я позвоню в отель.

Оккультист жил на станции метро под названием “Проспект Мира\". Как вы уже заметили, все в СССР было связано с миром. В самой агрессивной тоталитарной сверхдержаве слово “Мир “было самым распространенным политическим клише, используемым правительством направо и налево, чтобы скрыть свои экспансивные планы. Аппетиты росли. Мировое господство было главной целью существования в СССР. Через несколько минут мы оказались в здании рядом с метро. Это был магазин под названием «Фрукты — Вино». Степан вытащил из сумки шапку с ушами. Надел её и стал выглядеть старше. С уверенностью подростка он вошёл в магазине и направился прямо к кассе. Ему пробили чек на 3.62. Он подошёл к прилавку. Толстая краснощёкая продавщица взглянула на Степана. Он громко сказал:

— Бутылку водки.

– Это необязательно, – торопливо вмешивается Лайза и в ответ на наши недоуменные взгляды вытаскивает из сумки внушительную связку ключей. – У моего брата в этом квартале еще три дома внаем. Я составляю для них график обслуживания, проверяю, все ли в порядке, перед прибытием новых арендаторов и все такое прочее. Сюда я опоздала, иначе сама его нашла бы… – Она горестно вздыхает. – Сам он был тот еще бизнесмен, ко всему относился спустя рукава. Самый обыкновенный человек. Разносил почту, прежде чем заняться недвижимостью. Бог благоволил этому лентяю, который все перепоручал мне. Поэтому… – Она качает головой. – Поэтому все это бессмыслица. Оскар никогда не стал бы подглядывать за людьми.

Продавщица замешкалась, но потом решила со Степаном не связываться. Степан выглядел, прямо скажем, неординарно. На нём была ушанка, длинное пальто и бардовые замшевые брюки, которые заканчивались шёлковой бахрамой от занавески. На ногах его были чёрные советские кеды со звёздами на щиколотках. Она лениво протянула ему бутылку. Это был 500-миллилитровый темно-зеленый сосуд с белой этикеткой, на которой зелёными буквами было написано «Водка».

— Строгий напиток, ничего лишнего. — Степан запихнул бутылку во внутренний карман пальто.

– Точно, бессмыслица! – поддакиваю я ей по наитию.

— Дешево и сердито, — заключил он.

Когда мы вышли из магазина, у меня было ощущение, что мы собираемся пройти через опыт близкий к тому, что испытали американские индейцы, когда они впервые попробовали виски во время «белого паломничества». Они описали его как питье огненной воды. Я до этого не пила водку никогда. Меня пугало, что напиток был прозрачен. В то же время мне было любопытно.

– Тейлор!.. – шипит на меня Джуд. – Попридержи коней.

Роль, которую водка играла в СССР, была схожа с той, какую виски сыграли для американских индейцев. Виски уничтожили многочисленные племена. Для многих выпивка становилась образом жизни. Люди пили в самых неожиданных местах. Публично и уединенно на стройках, в подъездах, арках, свалках, за углом. Они гушили спиртное в невероятных количествах, ежедневно, без еды, из горла или стаканов, украденных у автоматов с газированной водой.

Казалось, что люди пили из чувства ужасного презрения к самим себе и к другим, и это было все, что осталось для их потеряных душ. Они глотали огненную воду без закуски и сожаления. Дешёвая теплая водка была единственным развлечением для многих советских граждан в те времена. Иногда использовался чёрный хлеб или солёный огурец, чтобы смягчить токсический вкус. Эта функция называлась «занюхать». Соленый огурец или кусок ржаного хлеба передавался по кругу следующему выпивающему, обычно в компании «на троих», хлеб не ели, а только нюхали. Рассол от огурцов или кислой капусты выпивали утром, перед тем как пойти на работу, производить миллионы тонн по плану.

– Это же ее брат, – шепчу я ему в ответ. – Я на ее месте тоже не оставила бы неперевернутым ни один камень.

Степан сказал:

– Я тебя люблю, но, умоляю, не встревай в расследование убийства.

— Это зелье однажды уничтожит СССР.

– Никуда я не встреваю, просто интересуюсь подробностями.

Его пророчество сбылось. Во время встречи на высшем уровне в Исландии в Рейкявике, Рейган без стеснения продиктовал свои условия лидеру СССР Горбачёву, у которого не было другого выхода, как только их принять. Я до сих пор не знаю, что профессора советской экономики думали? Страна явно годами игнорировала важные экономические законы. Невежественные и пьяные лидеры-стяжатели уверенно вели страну к её концу. «Жареная курица», жёстко и без промаха клюнула СССР в её огромную, красную задницу.

На улицы Москвы опускались сумерки. В холодном воздухе вот-вот должны были зажечься огни в окнах и уличные фонари. Мы остановились на перекрестке, чтобы перейти улицу. Степан схватил меня за руку и уверенно повел.

– Загляни в словарь, это и значит «встревать»!

Когда мы вошли в дверь квартиры Оккультиста, мы оказались в большом коридоре с красивой полированной и недавно вытертой от пыли мебелью. Квартира явно принадлежала «зажиточным» гражданам СССР. Отец Оккультиста находился за границей и работал в качестве торгового представителя.

— И ещё кое-кого, — сказал, ухмыляясь, Степан.

Лайза садится напротив нас за кофейный столик, там, где до нее восседал полицейский Райт, упирается локтями себе в колени, наклоняется вперед. На таком близком расстоянии я вижу, как велико ее внешнее сходство с Оскаром. Обоим пятьдесят с небольшим, оба горбоносые, высоколобые, волосы с сединой. Вот только Лайза, скорее, миниатюрная, в отличие от ее братца…

Пожилая женщина, няня Оккультиста, была готова покинуть квартиру до завтра. Она погрозила указательным пальцем перед лицом Степана и сказала:

– Великоват… – вырывается у меня. – Великоват он был, чтобы там поместиться.

— Не создавай проблем. Ты знаешь, что его отца и матери нет в стране. Помилуй их господь!

Потом она заглянула в сумку Степана. Она была пуста. Бутылка водки была спрятана в глубоком внутреннем кармане его пальто. Она вздохнула удовлетворенно и, улыбнувшись, сказала:

Понятно, Лайза навострила уши.

— Выпейте чаю. Шоколадные конфеты на столе, и у нас есть свежая клубника и мороженое.

Она была уже на лестничной клетке, когда сказала:

— Не безобразничать, — и посмотрела на меня, как будто я была причиной всех предыдущих безобразий, сотворённых Степаном и Оккультистом.

– Вы про тот закуток, где просверлены дырки?

В этот момент Степан шепнул мне в ухо:

– Именно. – Я отмахиваюсь от Джуда с его предостерегающими стенаниями. – Он бы туда даже не пролез.

— Строга, но справедлива. Как в лучших домах.

Вдруг в коридоре появился Оккультист. Степан представил его как «Акулу русской философии». Я подумала, что он должен быть Аккультистом (от слова акула), но ничего не сказала. Му пожали друг другу руки. Степан продолжал:

– По лесенке – вполне, Ти, – нехотя вступает в разговор мой брат. – Но это чисто гипотетически, – оговаривается он, глядя на Лайзу. – Дырки легко было просверлить что с одной стороны, что с другой. В закутке ему самому нечего было делать. Установил камеру – и порядок.

— Самородок, как Ломоносов. Самостоятельно изучал Адама Смита, Плеханова, Шпенглера.

— Ладно, затыкай! — коротко отрезал Оккультист. — Что новенького?

Потом он вдруг с ходу подошёл ло мне и поцеловал меня прямо в губы. Это было неожиданно и, прямо сказать, ошеломляюще. Я оторопела. Я не знала, что мне делать с моим собственным языком или его языком. Так же быстро, неожиданно он остранился и спросил:

– Только если он не собирался пользоваться этими дырками сам. – Я вдруг чувствую себя Оливией Бенсон из сериала «Закон и порядок». Мне не хватает только пальто, бездонных карих глаз и не отлипающего от меня хмурого напарника, красавца Стеблера. – Зачем было сверлить целых две штуки? – Я перевожу взгляд с брата на Лайзу. – А вот зачем: чтобы через них смотрел человек. Если Оскар – гипотетически – хотел просто снимать своих жильцов, то ограничился бы одним отверстием. А их два.

— Что не нравится?

Я ответила:

Джуд некоторое время смотрит, насупившись, вниз.

— Ты напустил слишком много слюней!

Оккультист расхохотался.

– А ты права! Странно все это, мягко говоря…

— Не слюни это, балда, а эмоции! Тебе не кажется, что мы давно знакомы? Мы встретились тысячу лет назад. Не помнишь?

— Мата Хари в теле мужчины, — сказал Степан, указывая на Оккультиста, — из него культивируют советского шпиона-дипломата.

В следующую секунду Оккультист вдруг оказался в конце коридора. Как-будто перместился в пространстве. Он наклонил голову в сторону двери в гостиную:

– Получается, что тот, кто их просверлил, так мал, что сумел там поместиться, – медленно говорит Лайза, кивая головой. – Женщина, что ли?

— Добро пожаловать дорогие гости!

Степан вынул из внутреннего кармана бутылку водки:


Все бы ничего, но почему она не плачет? Ни слезинки не пролила!


— Это может помочь почувствовать себя более уверено, — он пристально посмотрел на меня и без предисловий поставил мне ультиматум. — Выбирай — я или он?

Я не знала что сказать, они мне нравились оба. Вот задача!

– Не исключено.

Следующие несколько дней мы провели в квартире Оккультиста, теряя счёт времени, но не мысли. Степан заставил меня позвонить родителям. Он боялся, что они позвонят в милицию, если я не появлюсь. Я сказала им, что я на даче, хотя была поздняя осень, и было холодно. Мама спросила:

— Где дача?

Я сказала:

Джуд все сильнее мрачнеет. Я улавливаю его настроение по тому, как он теребит волосы у себя на макушке.

— Под Подольском. Адреса я не знаю.

Мама ахнула. Я успокоила её, пообещав приехать завтра.

– Лучше нам позвонить в Double Tree, Тейлор. Уверен, у мисс Стенли много дел…

Степан и Оккултист спорили постоянно, а я слушала не отрываясь. Другие люди, друзья Оккултиста, приходили и уходили, исчезали в ночи. Оказалось, что Оккультист был первокурсником — студентом философского факультета МГУ. Он получал плохие оценки, потому что отказался с самого начала изучать диалектический материализм — государственную науку, на основании того, что это была фальшивая наука, как сказал он. Я бы не удивилась, если бы одним из его профессоров была будущая первая леди СССР госпожа-гражданка Раиса Горбачева. Родители Оккултиста отсутствовали уже 6 месяцев и не знали, что Окультист может быть исключён из МГУ после первого семестра.

– Полиция уже решила, что это сделал отец последней арендаторши. – Лайза смотрит в окно, на кучку полицейских в конце подъездной аллеи. – Давайте начистоту: не станут они сбиваться с ног ради убитого, зачисленного в извращенцы. – Ее взгляд становится жестким. – Пожалуй, я не обойдусь без частного детектива. Мой близкий знакомый вырос в Бостоне, он дружен с одним бывшим детективом, ставшим «охотником за головами». Вот кто мог бы дать прикурить местным увальням и заодно снять подозрения с моего брата!

В его квартире я увидела книги Яна Потоцкого, мадам Блаватской, Владимира Соловьева, Бердяева, Шпенглера, Кьеркегора, Канта, Ницше, Шопенгауэра, Яспера и множество других. Его родители, очевидно, были тесно связаны с КГБ и изучали книги для шпионской деятельности и для общения с интеллектуалами.

Как я погляжу, каждый из нас горюет по-своему. Я лью слезы, Лайза мстит за оболганного брата.

Оккультист, как говорится, хорошо одевался и выглядел. На нём был красивый тёмно-зелёный свнтер с коричневой полоской, прекрасно сочетавшийся с его темными кудрявыми волосами, зелеными глазами и белозубой улыбкой. Он не был похож на философа. Он был похож на Дон Жуана или Сатану.

Когда Степан познакомил меня с Оккультистом, он представил меня так же, как он представил меня Символисту: «Анна, она из моего детства».

Мораль: я самая малодушная из всех.

— Надеюсь, не Каренина? — прищурился Оккультист, мягко пожимая мне руку. А потом:

— Какая шлюха. У неё был заботливый пожилой муж, у которого были деньги и за которого она согласилась выйти замуж, чтобы спасти свою семью от банкротства.

– Верно, частный детектив здесь не помешал бы, – говорю я и, сжалившись над Джудом, встаю и сбрасываю с плеч одеяло. – Поверьте, Лайза, я искренне сочувствую вашей утрате. – Я протягиваю ей руку. – Жаль, что мы познакомились при таких грустных обстоятельствах.

Потом добавил:

Она неуклюже обнимает меня.

– Спасибо, что не отнимаете у меня надежду, Тейлор. Не хочу, чтобы он остался в памяти людей каким-то уродом. Обязательно выясню, что произошло на самом деле. – Она сует мне в ладонь что-то железное, твердое – связку ключей. – Это совсем рядом. Дом шестьдесят два. Я настаиваю.

Я пытаюсь вернуть ей ключи.

– Благодарю, но мы как-то не…

– Вы уверены? – Она приподнимает брови. – Там ванна на лапах.

На лбу у меня выгравирован мой пунктик, что ли?

– Неужели?.. – выдыхаю я.

Джуд на секунду опускает голову, потом нехотя поднимает наши чемоданы.

– Номер шестьдесят два, говорите?

Прежде чем выйти, я задерживаюсь у пристенного столика.

Читая отзывы об этом доме, я обратила внимание на фотографии с гостевой книгой. Пусть таких, как я, дразнят «ботаниками» – все равно я мечтала оставить в этой книге свой отзыв для будущих гостей. На полях, рядом со своим отзывом, я бы нарисовала кальмара…

И верно, на столике красуется книга в кожаном белом переплете, с золотым буквенным тиснением. Называется «Впечатления гостей». Не знаю, что заставляет меня схватить книгу и незаметно засунуть в сумку, к дезинфицирующим салфеткам и солнечным очкам. Джуд укоризненно качает головой. Я сама удивлена последовательностью своих действий после обнаружения трупа. Даже подумать страшно, что еще я способна выкинуть! Лишь только замаячила перспектива раскрыть страшную загадку, как я исполнилась рвения. Наверное, играет роль сомнение, что полиция станет расследовать это убийство, не довольствуясь первоначальной версией. Не знала, что обладаю шестым чувством!

Чем бы ни объяснялось внезапное похищение ценной улики, я непременно верну ее уже завтра, когда исследую. Велика важность!

Глава 3

Майлз

Я слезаю с мотоцикла и закидываю себе в рот таблетку антацида.

В этот солнечный четверг Кейп-Код мил как никогда. Аж с души воротит, насколько мил.

Судя по табличкам на всех дверях, между жизнью и пляжем здесь стоит знак равенства. Пляжная жизнь – что может быть лучше? Жизнь на пляже лучше жизни где-либо еще. Лично я, правда, диву даюсь. Откуда у людей такое пристрастие к песку? Мне уже хочется умчаться куда подальше. Я уже от многого на свете отказался, но сейчас препятствием гнать куда глаза глядят служит Пол, мой друг. Не смог отказать своей подруге, подумать только! Однажды, когда я расколотил витражное окно церкви молодецким броском мяча, Пол меня не выдал. Поэтому сейчас я здесь. Я его должник, мы вместе выросли в Бостоне. Заплачу должок – а потом только меня и видели!

Моя задача – в порядке возврата долга – найти истинного убийцу Оскара Стенли.

В моей работе «охотника за головами» такое происходит сплошь и рядом. Семья правонарушителя все отрицает. Сын нарушил условия досрочного освобождения, но по похвальной причине – намерен сойти со скользкой дорожки. Дочь в бегах, но только потому, что предъявленное ей обвинение в сбыте наркотиков ложное, а ей никто не верит. Слыхал, не морочьте голову, в одно ухо влетело, в другое вылетело – как всегда. Моя работа – доставить нарушителя закона к двери полицейского участка и удалиться, посвистывая, с чеком в кармане. Вся остальная волокита и бюрократия – не мое дело.

Это дельце, правда, отличается от других: за него мне оплата не светит. Речь не идет о поимке беглого преступника. Никто не снабдил меня именем-фамилией, фотографией, историей судимостей. Все, что у меня есть, это здоровенный знак вопроса и намерение отплатить за давнюю услугу. Правда, услышав от Пола про этого Оскара Стенли, получившего по заслугам за подглядывание, а потом и вовсе пущенного в расход, я в кои-то веки склонен согласиться с версией местных полицейских. Папаша девицы вернулся и поставил точку. Мне потребуется день-два, чтобы окончательно это доказать – и облегченно перевести дух: дружеский долг исполнен, и я свободен!

По пути сюда, на Кориандер-лейн, я заехал к Лайзе Стенли за ключами. Говоря технически, это место преступления с желтой ленточкой перед дверью, но подчинение правилам – не мой конек. Никогда им не подчинялся. Потому и был неважным детективом, а уж мужем и вовсе никудышным. Может, и хранил верность, но когда забываешь про ту часть свадебной клятвы, где обещал «заботиться», все остальное катится к чертям.

С пляжа несутся смех и завывания Тома Петти. В небе кувыркается полосатый, как пчела, воздушный змей. Ветер приносит сильный запах хот-догов и бургеров. Сюда приезжают отдыхать целыми семьями. Люди ищут счастья.

А мне не терпится отсюда смотаться.

Я подбрасываю и ловлю ключи, шагая через улицу. Вот и дом с продиктованным мне номером. Здесь, как мне сообщили, произошло убийство. Фотографий с места преступления я не видел, зато располагаю описанием потерпевшего и не представляю, как убийца тащил через дом убитого с таким мощным телосложением. И главное, зачем ему было упрощать поиск тела? Нет, преступление, без сомнения, совершено в состоянии аффекта.


Поскорее бы с этим покончить.


Дойдя до середины улицы, я чувствую спиной чужой взгляд. Не спеша оглядываюсь через плечо и вижу молодую русую женщину лет двадцати пяти, поливающую цветок в горшке на крыльце одного из домов. Хотя «поливающую» – громко сказано: вода льется из лейки мимо горшка, прямо на крыльцо, частично – на ее голые икры, а она почему-то этого не замечает.

– Вам помочь? – резко обращаюсь я к ней.

Она с грохотом роняет лейку, разворачивается и врезается головой в закрытую дверь. Даже с расстояния ста ярдов видно, как у нее из глаз сыплются искры. Вот зачем я к ней полез?

Я достаю из кармана джинсов очередную таблетку антацида, забрасываю ее себе в рот и завершаю свое мерное шествие через улицу, чтобы сорвать и бросить на землю желтую ленточку. Уже занеся над порогом ногу, я слышу за спиной шаги – легкие, совсем девчоночьи. В стекле защитной двери отражается шумная соседка. Меня вдруг разбирает злость.

– Хотите вызвать копов? – Я грозно оборачиваюсь к ней. – Будьте моей…

Странное дело: в следующую секунду я забываю, что собирался сказать.

Раньше со мной такого не случалось. Обычно каждое мое слово нагружено целью и смыслом, и слушатель сразу улавливает, что в его интересах будет напрячь слух. Но сейчас мне невдомек, зачем я собирался ее облаять. Человек только что врезался лбом в дверь и испытывает боль. К тому же у нее забрызганы водой ноги, а главное, она…

Факты в студию: она чудо как хороша!

У меня правило: не смотреть на миловидную женщину дважды. Все миловидное мне противопоказано. Представьте трактор, восхитившийся одуванчиком: ну куда такое годится? Просто посмотреть – куда ни шло, но назначение тракторов – скашивать одуванчики. Мне ни к чему обращать внимание на веснушки, засыпавшие ее нос и хлынувшие с подбородка и щек на шею и на грудь, стиснутую розовым верхом от бикини. Один лишь цвет этой вещицы заставляет меня стыдливо отвести взгляд. Но при этом я не стыжусь мысли про то, как удобно улеглись бы ее груди в мои ладони… И все прочее: что бедра, что колени. Как было бы приятно обхватить ее лицо.

Затылком она едва достает мне до подбородка. Боже. Что со мной творится?

Я откашливаюсь.

– Я говорю, хочешь вызвать копов, Дюймовочка? Валяй! Они знают, что я здесь.

– Дюймовочка?! – возмущенно повторяет она и убирает со лба за ухо прядь волос, как будто нарочно, чтобы я увидел, какие у нее зеленые-презеленые глаза. Чтоб мне было пусто!.. – Да будет вам известно, на работе я самая рослая.

– Вы работаете одна или воспитательницей в детском саду.

Она немного колеблется, переступает с ноги на ногу.

– А вот и нет.

Я подмигиваю, она полна негодования.

– Я никогда не ошибаюсь.

Мне кажется или она краснеет, начиная с шеи? Боже, она лет на восемь-девять моложе меня, ей примерно двадцать пять против моих тридцати пяти. Разве мне пристало подмечать то местечко, где у нее врезается в плечо – совсем несильно – лямка лифчика? И я могу думать о том, как просунуть под эту лямку палец и приспустить ее? Развернуть эту Дюймовочку, как подарок к дню рождения? Да ни за что на свете!

Так, мне нужен секс! Это стало очевидно только сейчас, когда я вдруг возжелал незнакомку в сердце Города-Отпускников-из-Среднего-Класса и стал воображать, как смотрелись бы на ярком солнце ее соски, блестящие от моей слюны… Скорее всего, она замужем: незамужние девушки ее возраста не проводят отпуск в Кейп-Код. Провинстаун – еще туда-сюда, как и «семейная» часть Фалмута. Но где тогда ее обручальное кольцо?