Мягко булькнул мобильник, извещая о приходе эсэмэс. Колосов дернулся, стал умолять: «Еще ведь рано! Рано!» Сидел и таращился на освещенный экранчик. По спине, вискам, лбу словно бы ручьями лился пот, как-то даже журчал. Глаза защипало. Пришлось моргать, и Колосову стало непонятно, пот ли смаргивает или тихо, без рыданий и всхлипов, плачет.
– Да что ж!.. Нельзя так. – Протянул руку, взял телефон, нажал кнопку.
На экранчике появилась запись: «Оплачивайте кредиты 140 банков в QIWI Терминалах: Оплата услуг – ус*некоторый текст отсутствует*»
– Кретины! – с радостью и облегчением выдохнул Колосов. Встряхнулся: – Так, хватит скулить!
Вскочил.
Умыться, смыть этот щиплющий пот. И одеться. Собраться. Выложить лишнее…
Подошел к шкафу, снял с плечиков костюм, в котором чаще всего ездил на встречи. Достал из карманов бумажник, мелкие деньги, носовой платок, мятые квитки…
Что ему нужно для того, чтобы пройти несколько метров за пределами квартиры? Что взять?.. Открыл бумажник. Десятка два визиток, банковские, бонусные карты, бесполезные теперь – теперь почти всё бесполезно – расписки. Права, паспорт…
Карты… На них есть деньги. Мало, но есть. Пин-коды жена не знает… Как передать? Как бы так передать, чтобы не возникло мысли, что специально…
Достал чистый лист бумаги и стал записывать коды в столбик с указанием названия банков. Потом нашел ножницы, вырезал прямоугольничек, потер его, делая несвежим, согнул, еще потер пальцами на сгибе. Засунул в ячейку бумажника. Оставшуюся часть листа изорвал, отнес на кухню, бросил в ведро…
Теперь умыться… Да.
В ванной вспомнил, что стирал белье. Открыл машинку, вынул тренировочные штаны, майку, носки, трусы. Развесил на бельесушилке… Умыться… Пустил воду, стал энергично тереть мокрыми ладонями шею, лицо, плечи.
Вытираясь, глянул на себя в зеркало. Сразу отвернулся. Начнет рассматривать, и снова ужас проколет, жалость к себе… Ничего. Всё. Почти всё.
Время? Восемнадцать тридцать две.
И снова не поверил, что так много. Так быстро. Вроде бы только что было пять… Только что…
Но и какое-то облегчение почувствовал – совсем немного осталось ждать, не надо мучиться, выдумывая, чем бы заняться. Занять себя.
Комната осветилась желтовато-белым.
В ясную погоду заходящее солнце посылало сюда горизонтальные лучи. Дети очень любят эти минуты, а жена иногда в них танцует, кружится. Да и Колосову становится приятно – за мгновение оказываешься в другом мире. И сейчас он замер посреди комнаты, прищурившись, наблюдал за медленным-медленным движением золотистых нитей, парением редких пылинок. Как космос какой-то…
Скоро День города, белые ночи, Алые паруса… Еще много чего хорошего будет скоро. И дальше. И всё будет уже без него. Всё будет происходить уже без него.
Позвонить, сказать: всё уладил, решил и готов предъявить доказательства. Не сегодня – сегодня поздно – завтра. Завтра в три. Точно.
Ему поверят, дадут отбой тому, кто уже наверняка занял свою позицию… Да, наврать, оттянуть, отхватить эти неполные сутки. Вечер с детьми, ночь с женой.
Или – в полицию. Заявить, что ему и его семье угрожают. Смертельная опасность. Попросить взять под охрану.
«Заприте меня в бронированной камере!» – вспомнилась просьба одного из персонажей «Мастера и Маргариты».
– Смешно! – отчетливо сказал Колосов, выпутываясь из жалости к себе.
Ничего это не даст. Ни лишняя ночь, ни охрана. Отсрочит конец, а может, и вообще спасет свою жизнь, только что это будет за жизнь?
Как его зло, по-звериному веселило, когда какой-нибудь всем задолжавший, всех кинувший, запутавшийся и запутавший партнеров пускался в бега или просил защиты у ментов!.. Менты – это последнее дело. Нет, хуже…
Надо уйти достойно, чтоб и заказавшие его сказали: «Колосов лоханулся, конечно, по-крупному, и мы из-за него просели, но повел он себя достойно. Достойно ушел». Может, и помянут.
– Так, так, так, – вернул себя Колосов из мыслей сюда, в сейчас. – Так, одеться.
Взял брюки и снова будто поплыл… Увидел их вместе с женой на кораблике. На Сене. Сидят рядом, обнявшись, крутят головами, разглядывая дворцы вдоль реки, баржи-дома, мосты… Вот слева Эйфелева башня, и Колосов знает, что вечером они будут на ней ужинать. Без большого шика, но наверняка будет чудесно.
– О! – удивляется он. – А что здесь делает статуя Свободы?
На островке стоит невысокая, но выразительная Свобода, уменьшенная копия нью-йоркской.
– И даже в этом Америка наложила свою лапу.
Жена, которая тогда совсем недавно стала его женой, и Колосов в мыслях называл ее или по имени, или «моя девушка», смеется, показывая свои белые, чуть загнутые внутрь рта зубы, и объясняет, что статую Свободы сделали здесь, а потом подарили американцам.
– Да? – удивляется Колосов. – Интересно, никогда не слышал. Вот что значит пиар – американская стала символом целой страны, части света даже, а французская – так.
И впервые, кажется, именно тогда посмотрел на Юлю не просто с любовью и желанием, а с уважением: «Вот, знает такие вещи. Или хотя бы прочитала перед поездкой».
А через час увидели еще одну Свободу, в Люксембургском саду, и оба захохотали; хохот превратился в объятия, поцелуи. Упали на траву, и проходившие мимо них улыбались одобрительно…
И больше ничего подобного не будет. Да.
Но хотя бы поцелуй. Один взгляд глаза в глаза.
Колосов позвонил жене. Она ответила почти сразу. Голос был слегка раздраженный.
– Да, Жень?
Он хотел спросить, где они, но вместо этого перхнул. Чуть не задохнулся.
– Алло? – К раздражению прибавилась тревога. – Женя-а!
– Да-да… Вы где?
– Ползем по Жукова.
– В каком месте? Петергофку пересекли уже?
– Нет, как раз перед ней… То ли в Стрельне что-то опять. – И после паузы расстроенно: – Стоит Петергофка.
– Понятно. – Колосов взглянул на время – без трех минут семь. – Ладно, не спешите. Всё нормально.
Конечно, если случится чудо и дорога очистится, то они будут здесь минут через двадцать, а так… Что ж, может, это и к лучшему. Мало ли как он поведет себя, когда они окажутся здесь, а ему нужно будет выходить за дверь.
Присел на стул, на самый краешек, готовый тут же, если что, вскочить. В голове вертелось и дергалось – Колосов физически ощущал, как работает мозг. Но работает вхолостую… Костюм лежал на кресле… Надеть… Нет, еще рано.
Из хаоса полумыслей одна задержалась. Воспоминание, как прощались с Дроном.
К девяносто восьмому Дрон уже серьезно поднялся. Открывал магазины обуви, боролся за территорию под торгово-развлекательный центр и в конце концов получил ее на Бухарестской улице рядом с местом, где вскоре должна была появиться станция метро… А потом случился тот кризис девяносто восьмого.
Все от него пострадали. Нет, почти все… Почти все попали на деньги. Но Дрон разорился. То есть оказался не только без своих денег, но и без чужих. Враги и конкуренты, поняв, что Дрон прогорел, стали его добивать.
До последнего он отстаивал тот кусок земли на Бухарестской. Это была его мечта – построить современный, «как в Европе», центр торговли и развлечений. Здесь это было еще в новинку. Бутики лучших фирм, кафешки, «Макдоналдс», детский уголок. На верхнем этаже – боулинг, бильярд, кинотеатр… Подземная парковка.
Перед кризисом Дрон с увлечением занимался планированием центра, изучал архитекторские проекты, может, поэтому и просмотрел, прозевал его зарождение, не подготовился…
Больше года Дрон пытался выпутаться из паутины долгов, отстоять землю, спасти магазины. Отступал постепенно, при этом увязая в липкой паутине сильнее, сильнее. И весной двухтысячного перестал сопротивляться.
Колосов хорошо помнит, как они в последний раз встретились все вместе. Дрон, Вэл, Джон, Макс. Жизнь уже давно их всех развела. Вэл в Костромской области бился за завод, Колосов входил на строительный рынок, который тогда, перед трехсотлетием Питера, становился золотой, но и опасной жилой. Макс только что выбрался из Крестов и, без копейки денег, с условным сроком, думал, как ему быть дальше…
И вот в начале лета все оказались вместе, собрались в офисе Дрона. Офис находился в начале Суворовского проспекта, в двух шагах от площади Восстания. Возле дверей ярко блестела золотистая вывеска «ОАО Прогресс-гарантия», которым руководил Дрон. Двери были тяжелые, из красного дерева. Казалось, там, за ними, кипит работа.
Но внутри было пусто и тихо.
Унылый охранник дернулся, увидев входящих, на лице его мелькнул ужас… Узнал Колосова, который здесь бывал, и снова стал унылым…
Дрон сидел в кабинете, серый, обмякший. Из решетки кондиционера бил холодный воздух, и вентилятор гонял холод по помещению. А Дрон был в одной рубашке.
– А, здорово, – слабо улыбнулся. – Пришли попрощаться?
Вэл и Колосов в ответ возмутились, стали говорить, что ничего страшного, и не из таких переплетов выскакивали; Макс же угрюмо, остановившимся взглядом, как-то именно по-зэковски смотрел на вентилятор.
– Хорош, парни, – перебил Дрон. – От меня уже все сбежали… даже секретарша… Бухнуть, конечно, не принесли?
Колосов побежал в магазин, купил вина, сыра; уже у кассы решил, что не помешает и водка с виски… Набрал в итоге целый пакет алкоголя и закуски.
Потом сидели в кабинете, пили, вспоминали. Слушать советы Дрон не хотел, сразу переводил разговор.
– Кстати, тут одну песню классную услышал, даже записал! – вдруг искренне оживился и мгновенно из почти старика превратился в прежнего Дрона Андрюху. – Сейчас.
Подошел к компьютеру, пощелкал мышкой. Повторил на выдохе:
– Сейча-ас.
Зазвучала песня «Город, которого нет».
Ночь. И тишина, данная навек…
Позже Колосов слышал ее десятки раз, и сейчас сложно было сказать, понравилась ли она ему тогда. Скорее всего, он и не особенно слушал, а удивлялся, как это Дрон, всегда активный, боевитый, напористый, так покорно ждет конца. Сидит в обезлюдевшем офисе и ждет… Бежать, спрятаться, переждать. Тем более он один, без семьи… До родителей, живущих на каком-то глухом хуторе в Краснодарском крае, вряд ли доберутся. Хотя… Да нет, не из-за страха, что родители поплатятся за его ошибки, Дрон сидит здесь и ждет, а из-за чего-то другого…
Через неделю после их той встречи его застрелили. Выходил из офиса и получил две пули.
Теперь, спустя двенадцать лет, так же сидит и ждет конца он, Колосов. Тоже не бежит, не спасается. И опять же не страх за детей, за жену его держит, а другое… Правильнее как-то получить пули, чем прятаться… Этих, прячущихся, называют в последнее время Хусейнами. И они хуже убитых, ниже. Их презирают, они как опущенные. Доживи хоть до глубочайшей старости, переживи всех врагов, всё равно останешься живым мертвецом. От тебя будут шарахаться, с тобой никто не станет иметь дела.
– Правильней выйти, – сказал себе Колосов, подводя итог хоть смутным, невольным, но сомнениям. – Правильней.
Потер лицо, надавил пальцами на глаза так, что стало больно… Поднялся. В который раз оглядел просторную комнату, удобную мебель… Да, правильней выйти. И запел тихо, грудью, слова из той песни, что тогда поставил Дрон:
Там для меня горит очаг,Как вечный знакЗабытых и-и-истин…
Перхнул горьким, спросил с ухмылкой кого-то:
– А что за истины? Какие это забытые истины?
Подождал, прислушиваясь, будто ожидая ответа. В квартире было тихо. Ни звука. Полная тишина. Надежные стеклопакеты…
Надежные. Хотя душно. Надо кондиционер включить.
Колосов повернулся к журнальному столику, на котором обычно лежали дистанционки, но глаза сразу наткнулись на часы… Без двадцати восемь.
Не удивился, но на волосы дунуло холодом. Точно бы кто-то сзади махнул ледяным веером… Или вроде такого… Что-то такое…
Колосов снова потер, помял лицо. «Вот так и седеют». И даже шагнул к зеркалу… Нет, волосы были темными, а та легкая седина над ушами появилась уже давно… Слышал, что иногда седеют мгновенно… Трудно поверить. Но – говорят.
– Всё, так, – отрывисто, резко сказал Колосов, взял брюки.
Чистые, отглаженные. Приподнял правую ногу, чтобы всунуть ее в штанину, и чуть не повалился. И сразу ощутил, как все-таки ослабел, всерьез ослабел, и снова пот, густой, обжигающе-холодный, вязкий, медленно потек по телу, солеными каплями сползал на губы…
– Так, так, одеться! – зашептал себе Колосов, дрожа и приседая от ломоты в коленях. – Одеться и… одеться и – всё!..
Вспомнилась сцена из какого-то фильма ужасов. Парень сидит, пристегнутый в кресле, и плачет, просит его отпустить, а маньяк в резиновых перчатках перебирает щипцы, ножи, пилы и отвечает: «Не хнычь, будь мужчиной».
«Идиотизм!»
Упал в свое мягкое, глубокое кресло, в котором так любил под чипсы и пиво смотреть поздно вечером эти фильмы; как парализованный на одну сторону или маленький, криво, корчась, вдел ноги в штанины. Приподнялся, натянул брюки до пояса. Пряжка ремня противно, но все-таки подбадривающе звякала.
Застегнул молнию, пуговицу, стал вдевать язык ремня в пряжку, но вспомнил, что не надел рубашку…
– А-а, – простонал совсем как инвалид.
Встал, дошаркал до шкафа, сдернул с плечиков белую рубашку. Она не надевалась, липла к рукам, шее… Справился, втиснул пуговицы в петельки… Правильно?.. В детстве часто застегивался косо, и если мама не проверяла, шел так в садик. Обнаружив это, ребятишки смеялись, долго дразнили…
– Правильно! – с удивившим его самого торжеством сказал Колосов. – Всё правильно. – И повторил эти слова еще раз десять; повторял, и уже забыл, по какому поводу повторяет.
Кое-как вернулся к креслу, поднял пиджак.
И тут зазвонил мобильник.
Колосов глянул не на него, а на часы. Без семи. «Еще без семи! – крикнуло внутри. – Семь минут!»
– Семь минут, – сказал уже вслух. Не сказал, а прорыдал.
Но что-то в горле словно перекрыло, отсекло рыдания. Как перегородку там поставили. И Колосов мгновенно успокоился. Нет, как-то омертвел… Шевелился, и даже свободнее, чем минуту назад, но не по-живому.
Подошел к столу, взял звенящий и подрагивающий телефон, увидел на дисплее имя жены. Увидел, что это она, а не те, кто ждет до восьми, и снова ожил, обрадовался, но перегородка исчезла, рыдания рванулись вверх, забулькали там, где гланды, где начинается язык…
Но надо ответить…
– Надо ответить.
Продохнул, проглотил. Нажал кнопку ответа, поднял мобильный к уху.
– Да. – «Да» получилось хриплым, но все же связным.
– Жень! – радостный голос Юли. – Женя, мы подъезжаем! Будем минут через десять.
– Хорошо… Хорошо.
– Жень, ты что – простыл? У тебя с голосом что-то сегодня…
– Немного, наверно… – Колосов кашлянул. – Першит.
– Выпей «Колдрекса». На холодильнике упаковка.
– Ладно… Жду вас.
– Да, уже Обводный переезжаем.
«Не успеют».
– Давайте, жду. – И Колосов нажал отбой.
С надеждой оглянулся на часы. Они показывали без пяти.
«Не успеют».
Взял пиджак и надел. Сунул мобильник в боковой карман пиджака, бумажник – во внутренний. Носовой платок в левый карман брюк. Мелкие деньги – в правый. Так. Ну, всё-о… Всё.
– Всё.
Пошел в прихожую. В комнатах на полу был ковролин, а в прихожей – ламинат. И как только Колосов шагнул на ламинат, понял, что он без носков. Босиком.
Посмотрел вниз, на торчащие из-под брючин пальцы… Большие были крепкими, с желтоватыми ногтями, а остальные – тонкие, слабые. Мизинцы вообще не различались…
Колосов стоял и смотрел на них. Пристально, будто стараясь запомнить… Когда-то он умел шевелить всеми десятью пальцами на ногах, растопыривать. Лежал в кровати, задрав ноги, шевелил пальцами и смеялся… А теперь?.. Попробовал. Шевелились только большие, а остальные лишь слегка двигались вместе со всей ступней. А скоро ничего не будет шевелиться. Ничего. Всё замрет. Умрет.
– Тьфу, твою!..
Вернулся к шкафу, выдвинул нижний ящик. В ящике были носки. И новые, соединенные попарно нитками, и уже стиранные, попарно завернутые друг в друга – такие колобки… Несколько секунд Колосов выбирал. Всерьез, мучаясь, решал, какие взять. Взял колобок. И не потому, что новые ему уже не нужны – просто не был уверен, что разорвет соединяющую нитку.
Выбрав, еще несколько секунд думал, как надеть. Садиться не хотелось – «сяду и не встану», – прислонился к стене, приподнял одну ногу, надел, потом вторую… Глаза защипало от пота. Точно двадцать раз подтянулся…
– Теперь туфли, – сказал себе.
Туфли стояли на полочке. Не рискуя больше нагибаться, Колосов ногой сбросил их на пол. Снял с крючка ложку на длинной ручке – очень удивлялся в свое время, зачем жена купила, шутил, что у них дома все молодые и здоровые, а вот пригодилась – обулся с ее помощью.
С нескольких попыток повесил ложку обратно.
– Ну, всё, – выдохнул необыкновенно легко, всеми легкими.
Открыл внутреннюю дверь, вспомнил про сигареты. И поразился, что за весь день покурил только раз. Или остальные разы не помнит… Вошел на кухню, взял сигареты и зажигалку, глянул в пепельницу.
Два окурка.
Покурить?.. «Потом, на улице…» Усмехнулся этой мысли.
Прежде чем отпереть замок внешней двери, достал мобильник. Часы в углу дисплея показывали «20:02».
Две минуты девятого… Две минуты назад был последний момент, когда он мог позвонить и сказать. Заверить, что расплатится, рассчитается, что все будет возвращено. Но он не позвонил.
Не позвонил. Забил. Как говорили в армии – совершил бросок через хуй.
– Там та-ра-ра горит очаг! – весело запел Колосов и отпер стальную дверь. – Как вечный знак!..
Но только притронулся к ручке, чтобы нажать и отворить ее туда, на площадку, веселость исчезла, и внутри умоляюще попросило: «Только не здесь, не на пороге. Не здесь».
Нажал на ручку, в замке щелкнуло, и дверь поползла прочь от него. Колосов остался стоять.
Площадка была пуста. Пусто и тихо. Шагнул, ожидая, что теперь вот здесь, справа… с лестницы вниз… И даже сморщился.
Нет.
Вернулся, закрыл внутреннюю дверь, достал связку ключей и запер ее. Запер и внешнюю.
«Сейчас Юля приедет. Дети».
Постоял на площадке. Четыре двери, четыре квартиры… Лифт старой конструкции между пятым и четвертым этажом. Прозрачные решетчатые двери… Лучше пешком.
Положил ключи в карман и пошел вниз по ступеням.
Площадка между четвертым и третьим. Пусто.
Расслабился, замычал:
– М-м, горит очаг… как вечный знак…
Площадка третьего этажа.
– Как вечный знак…
– Евгений Николаевич? – спросили за спиной.
Не оборачиваясь, Колосов сказал:
– Да.
Голову его сильно дернуло вперед и вбок. Звука выстрела Колосов уже не услышал.
2013 г.