– Какой ужас, какой ужас! – повторяла в волнении графиня, усердно нюхая флакон английской соли.

– Вы на расходы большой аванс ему дали, графиня?

– Нет, так что-то тысячи три.

– Ну с этими деньгами проститесь.

– Да Бог с ними! Хорошо ещё, что жива осталась! Каково? Савин, корнет Савин! Непременно сегодня же расскажу графу. Воображаю, как и Лили будет изумлена и напугана!

И по глазам графини я понял, что изумление и испуг Лили заслонили в ней все прочие соображения. А потому я раскланялся и вышел. По наведённым мною справкам Савин в самый день встречи со мной выехал из Петербурга.

На чужбине{25}

Зарождение мысли о возобновлении розыскной деятельности за границей произошло у меня при весьма своеобразных и трагических условиях. Прижавшись к дымовой трубе на палубе «Риона»[118], на котором я бежал из Крыма при врангелевской эвакуации, я меланхолически покачивался на волнах Чёрного моря. Запасы угля и продовольствия давно иссякли, аппарат радиотелеграфа не действовал. Если Робинзон томился в тоске от безлюдья, то я переживал обратное, на пространстве всего лишь нескольких сот квадратных саженей[119] со мной было девять тысяч человек. 18 тысяч глаз тревожно обшаривало горизонт, чая случайной помощи. Не буду описывать подробно всё, пережитое за эти дни, скажу лишь, что помощь свалилась буквально с неба – мы были взяты на буксир американским крейсером и доставлены к Константинополю. Вот тут-то, узнав о предстоящем месте назначении и не имея в дальнейшем представления о способе существования с семьёй на чужбине, я на «Рионе» же поделился с несколькими эвакуировавшимися москвичами, по преимуществу служившими в прошлом по судебному ведомству, своим проектом об организации в Константинополе розыскного бюро.

В первые дни я попал, в числе многих других беженцев, на остров Халки, а затем, напуганный слухами о предстоящей якобы новой эвакуации в Сербию, дал скрепя сердце подписку об отказе на будущее время от помощи союзников и перебрался в Константинополь.

Я начал хлопоты об открытии частного детективного бюро. Оккупированный город был разбит на зоны – английскую, итальянскую, французскую, но истинными хозяевами положения являлись англичане. К ним я и обратился.

В сопровождении жены моего старшего сына[120] в качестве переводчицы явился я в управление английской полиции, где и изложил своё ходатайство. Приняли нас кисло-сладко, заявив, что уже более десяти аналогичных прошений поступило за эти дни от русских. Очевидно, попутчики по «Риону» опередили меня. Моя невестка принялась, однако, судорожно доказывать мои якобы преимущества, указав, в частности, что в Англии доныне применяется моя система регистрации дактилоскопических оттисков[121]. Это обстоятельство как будто бы несколько поколебало англичан, и нам обещали прислать через несколько дней извещение о том или ином принятом решении. Действительно, вскоре мы снова были приглашены в управление. На этот раз любезно принятые самим начальником, мы получили в письменной форме просимое разрешение и копию с него.

Из соображений простой вежливости с тем же ходатайством отправились мы и к турецким властям. Там нам заявили, что подобная просьба настолько необычна для Турции, что вопрос этот может решить лишь сам Великий Визирь[122]. Не без труда удалось попасть к нему на приём. Нас встретил благообразный старичок в чёрном европейском сюртуке и красной феске. Не стану говорить о приёме, оказанном нам в чисто турецком духе; приседаниям и поклонам не было конца. В результате наша мысль была названа гениальной, и Великий Визирь, всячески приветствуя её, пожелал успеха новому делу и выразил надежду, что мы будем дружно работать с турками. В конце беседы он попросил оставить у него выданное нам англичанами разрешение, но я из осторожности передал лишь копию и, как оказалось, хорошо сделал.

От турок я не только не получил разрешения, но и переданная им копия исчезла бесследно.

Пренебрегши турецким разрешением, я бюро всё-таки открыл. Вот что сохранила моя память об этих трагикомических днях. Помещение для бюро было снято на Пера в пассаже[123]; состояло оно из одной комнаты, разделённой пополам перегородкой. Первая половина изображала приёмную для посетителей, вторая – мой директорский кабинет. Обстановка была соответствующая: большой кухонный стол, служивший мне письменным, пара соломенных стульев, и опрокинутый ящик, покрытый какой-то хламидой, изображавший бюро моего секретаря.

Разозлившись, он без всякой задней мысли наклонился и припал губами к ее рту. Но если поначалу он просто хотел заставить ее замолчать, го это желание вскоре улетучилось и сменилось другим. Губы ее были холодными и влажными, с привкусом корицы, одновременно терпкие и сладкие, словно она только что съела спелое яблоко. И та же волна прошла по его телу, как в то самое мгновение, когда он впервые встретился с ней взглядом на Шариде.

Служебный персонал был немногочисленный: мой компаньон и второй директор, владетель половины «акций» нашего предприятия, бывший начальник Московского Жандармского Управления полковник Мартынов[124], мой старший сын – бывший гвардейский офицер, ставший ныне моим чиновником особых поручений, его жена – моя племянница в роли секретаря. Из посторонних к делу были привлечены три бывших московских моих агента да переводчик. Была повешена вывеска, даны объявления в газетах, и мы с нетерпением принялись ожидать клиентов.

Для большего веса первая выданная клиентам квитанция носила сразу № 177.

Наверное, и она почувствовала то же самое. Чувства сменяли друг друга на ее лице.

Первый клиент был нами встречен не без торжественности. Я восседал за своим письменным столом, секретарь спешно что-то строчил за своим ящиком. Просьба, с которой обратилась к нам наша первая посетительница (это была француженка), оказалась несложной: надо было разыскать её пропавшую собаку. Взяв с неё аванс в 20 лир, я позвал к себе десятка два уличных мальчишек, дал им по 20 пиастров каждому и обещал лиру тому, кто принесёт по точно описанным приметам собаку. Часа через два последняя была уже найдена.

– Что… что ты делаешь?! – хрипло прошептала она, когда он отнял свои губы от ее губ.

Мойши прокашлялся и невольно ослабил хватку.

Помню также одну гречанку, просившую проследить за изменявшим ей мужем. Мы взяли с неё гонорар в 15 лир из расчёта по 5 лир за день. На следующий день она уже явилась в бюро вместе с мужем, радостная и примирённая, и попросила вернуть ей 5 лир за неиспользованный третий день.

Вследствие бедности вначале приходилось пробавляться подобными делами, но, в общем, судьба нам покровительствовала. Даже случаи, грозившие, казалось, неприятностями, неожиданно нам благоприятствовали. Так, в первые же дни пьяные американские матросы сорвали вывеску с нашего бюро и не нашли ничего лучшего, как прогуливаться по всему городу, неся её высоко над головами и горланя песни. Эти добровольные «сэндвичи» сослужили нам большую службу – и реклама получилась сногсшибательная, американские же власти заплатили с лихвой стоимость пропавшей вывески.

– Я только хотел, чтобы ты замолчала… – Он было дернулся, но она уже держала один из его кинжалов у его горла. Он лежал, не шевелясь, ощущая всем телом ее, наполовину лежащую на нем, ее тепло, тяжелое колыхание ее груди под тонким шелком. Она не слишком напрягалась, и, заглянув в ее глаза, он уловил в них отблеск внутренней борьбы и понял, что она тоже испытывала желание.

Наши объявления в турецких газетах произвели почему-то на турок большое впечатление. Целыми днями бродили они около нашего бюро, с любопытством заглядывали в окна и усиленно о чём-то шептались. Наконец, как-то трое из них вошли к нам в приёмную. Радуясь клиентам, мы поспешили принять деловые позы. Но турки, любезно улыбаясь и кланяясь, осмотрели приёмную, мой «кабинет» и, не переставая говорить «чок-и», «гюзель» (хорошо, прекрасно), также с поклонами мерно удалились. Разочарованию нашему не было пределов.

– А теперь скажи правду. – Она попрежнему говорила тихо, и в ее голосе сквозило сдерживаемое чувство.

Впоследствии бюро моё завоевало себе некоторую репутацию, и к нам стали обращаться всё с более и более крупными делами. О некоторых из них, наиболее сенсационных, я постараюсь рассказать при случае.

– Или ты вспорешь мне глотку? – спросил он. Она не ответила, просто прижала кинжал чуть сильнее к его горлу.

Подделка пятидесятилирных кредиток{26}

Через несколько месяцев после того, как было открыто мною частное розыскное бюро в Константинополе, я получил, наконец, возможность применить свой опыт в деле, стоящем внимания.

– Я ведь уже сказал тебе правду, Офейя.

По Константинополю стали усиленно распространяться поддельные билеты в 50 турецких лир довольно искусной выделки.

– Я предупреждала тебя – не пытайся меня обдурить! – Теперь острое, как бритва, лезвие кинжала начало пропарывать кожу. – Ты знал, что я далузийка. Откуда ты это знал, если не работаешь на него?

Полная никчёмность турецкой сыскной полиции и дилетантская постановка этого дела у союзников побудили последних, в частности англичан, испробовать и мои силы, так как уже к этому времени моё бюро успело завоевать себе в городе кое-какую репутацию.

Ко мне обратился английский лейтенант Кенеди, стоявший во главе английской полиции Стамбула, заявив, что располагает для розысков подделывателей 500 лир, отпущенными для этой цели «Dette Ottomane» (Международная Контрольная Комиссия в Константинополе).

– Я даже не знаю, кто такой этот самый «он». – Он почувствовал, что по шее потекла струйка крови, хотя самого лезвия не видел и не ощущал, как оно погружается в плоть. – Я лоцман, помнишь, я говорил тебе? Я много где бывал. И дважды плавал в Далузию. А далузийские имена не забудешь. Я сразу понял, что ты далузийка, как только услышал твое имя.

Не без колебания согласился я на предложение лейтенанта. С одной стороны, 500 лир по тем бедственным временам представляли для меня заманчивую сумму, с другой – примитивность моего розыскного аппарата, чуждые мне условия быта, малое знакомство с народом не подавали большой надежды на успех. Но, в конце концов, понадеясь на свою счастливую звезду и рассчитывая, так сказать, на интернациональность преступной психологии, я изъявил своё согласие и взялся за дело. Для этого я распылил своих агентов по всему городу, и через неделю примерно им удалось приметить двух турок, не раз сплавлявших то в ресторанах, то в магазинах при расчёте поддельные пятидесятилирные бумажки. Установив наблюдение за ними, удалось выяснить, что турки эти часто посещают небольшое грязненькое кафе на улице Диван-Иойла близ мечети, где похоронен султан Абдул-Гамид. Там они встречались с красивым высоким турком, одетым по-европейски, но в феске и почему-то в высоких лакированных русских сапогах. Выяснилось, что встречи эти происходят довольно странным образом: турок быстро подходит к столику, занятому одним из выслеживаемых нами сбытчиков, спешно бросает ему на стол какой-то свёрток, сбытчик ещё скорее прячет его в карман, затем высокий турок, не обменявшись со своим сообщником ни одним словом, не оглядываясь, выходит из кафе, а его, по-видимому, сообщник, выпив медленно чашку кофе, минут через 10-15 следует его примеру. После таких свиданий деятельность сбытчиков каждый раз усиливалась.

Похоже, она не обратила внимания на его слова, и он уже стал подумывать, что сейчас она настолько близка к истерике, что способна воспринимать только то, что хочет услышать.

Конечно, моё внимание было сосредоточено на высоком турке. Я приставил к нему лучших своих агентов Леонова и Зайцева, которые выяснили, что турок мой встречается ещё с какими-то тремя подозрительными черкесами, назначая им свидания в самых укромных уголках Стамбула.

– Где находится Далузия? – Голос ее звенел, как натянутая тетива. У него появилось неприятное ощущение, что вот с этой самой тетивы сейчас сорвется стрела и полетит прямо в него.

Между тем, он ведёт чрезвычайно рассеянный и широкий образ жизни, швыряет деньги направо и налево и, по-видимому, ни в чём себе не отказывает. После долгой слежки удалось установить его местожительство за городом, в Кадыкёй[125] по улице Джебеджи-баши. Это было сопряжено с немалыми перипетиями. Помню тревогу, которой я был охвачен, когда двое моих агентов, всё те же Леонов и Зайцев, исчезли бесследно и пропадали целые сутки. Люди, пришедшие им на смену, не застали их в заранее условленном месте. Я успокоился лишь на следующее утро, когда Леонов и Зайцев, живые и невредимые, предстали передо мной. Леонов рассказал мне следующее:

– Там есть порт Коррунья. Мы возили туда шелк и древесину кедра.

– С раннего утра следили мы за нашим высоким турком, который проявил почему-то в этот день особенно лихорадочную деятельность, носясь по всему городу. Переведался он с множеством людей, передал обоим сбытчикам по пакету и долго совещался со своими тремя черкесами. Не желая для пользы дела ни на минуту упускать его из вида, мы не имели возможности явиться к месту смены. Поздним вечером мы сели за ним на пароход и добрались до Кадыкёй, где, выйдя на берег, он направился в улицу Джебеджи-баши и вошёл в довольно большой чисто турецкой постройки богатый дом. Прождав час-другой и видя, что турок не выходит, тогда как ночь давно уже наступила, мы решили было прервать нашу слежку до утра и вернуться, тем более что усталость сильно сказывалась, но в последнею минуту мне захотелось попытаться добиться более точных сведений. Оставив Зайцева невдалеке, я обогнул дом, влез на почти вплотную к дому прилегавшее дерево и с него перемахнул на крышу. Я по опыту уже знал своеобразность турецких построек, а потому не без основания надеялся обнаружить где-нибудь на крыше щель, которая позволила бы мне заглянуть вовнутрь помещения, тем более что яркий свет лился из окон во двор. Найдя подходящее отверстие и распластавшись на животе, я прильнул к нему глазом.

– Дескрибаме ла пуэрта делла Коррунья, – рявкнула она на разговорном далузийском. – Йо де Коррунья.

Тут мне представилась картина в чисто восточном духе, и мне вспомнились вдруг коробки турецкого табаку, продававшиеся у нас в России, где на крышках изображались турки в пёстрых шёлковых шальварах, красных, загнутых кверху сафьяновых туфлях, в разноцветных чалмах, с длинными трубками, усыпанными бирюзой и янтарями. Нечто подобное увидел я и здесь: довольно большая, устланная восточными коврами комната, вдоль стен – широкие оттоманки, и на одной из них, скрестив ноги по-турецки, в ярком халате сидел наш турок с длиннейшей до полу трубкой; у ног его лежала молодая полуобнажённая женщина и костяной палочкой пошевеливала золу его трубки. Справа и слева от него на оттоманке восседали ещё две восточные красавицы. Очевидно, наш турок благодушествовал в своём собственном гареме. Вдруг он хлопнул в ладоши. Сидевшая слева от него женщина быстро вытащила из шальвар какой-то инструмент, похожий на нашу флейту, и, приложив его к губам, начала издавать невероятно унылые и однообразные звуки. Лежавшая у его ног баядерка не спеша встала, вышла на середину комнаты и лениво начала танец живота. Редкому европейцу выпадало на долю созерцать это восточное времяпрепровождение, так сказать, в подлиннике. А потому я, забыв о времени и месте, не отрываясь, глядел на это зрелище, как вдруг кто-то сильно ударил меня по затылку, чье-то тело тяжело навалилось на меня, и в один миг мои руки оказались скрученными за спиной. Я с ужасом узрел здоровеннейшего турка самого свирепого вида. Он, ни слова не говоря, схватил меня за шиворот, поднял на воздух и, подойдя к краю крыши, свесил меня вниз и разжал руки. Я слетел и упал во двор на ноги, к счастью, было не особенно высоко. Турок нагнал меня, сгрёб меня в охапку и, притащив в дом, бросил на пол в какой-то тёмной комнате. Связав мне ноги, он удалился. Меня охватил ужас. Что будет теперь со мной? Как спастись? Я остановился, наконец, на решении изобразить из себя голодного иностранца, тайно пробравшегося в дом в чаянии куска хлеба.

Значит, она была из самого города. Коррунья была столицей Далузии, он это знал. Он рассказал ей все, что мог припомнить насчет тамошней гавани.

Вскоре дверь моей комнаты раскрылась, и в неё вошли преследуемый мною турок и связавший меня на крыше человек. Я немного понимаю по-турецки, а потому кое-что разобрал из их разговора.

Она мотнула головой. Ее волосы даже в темноте горели медью.

Мой красивый турок, оказавшийся хозяином дома, проявлял свирепость и не раз хватался за корявый кинжал, очевидно, собираясь со мной покончить. Другой же, видимо, отговаривал его, принимая меня за простого воришку и рекомендуя иной способ воздействия. В конце концов, хозяин отдал ему какое-то приказание, и последний, взвалив меня на спину и вынеся во двор, сбросил в отдалённый угол не то в помойную яму, не то в какой-то грязный погреб, буркнув мне по-турецки: «лежи здесь, христианская собака».

Я остался один, тревожно ожидая, что будет со мной дальше. Не приходилось думать, чтобы эти молодцы обратились в полицию, – у них было слишком много оснований всячески её избегать. Тогда что же сделают они со мной?

– Это ничего не значит. Если он тебе платит, то ты наверняка хорошо подготовился.

Я терялся в догадках и предвидел самое худшее, как вдруг услышал неподалёку громкий шёпот: «Леонов, а Леонов». Я тихо ответил: «Я здесь, я здесь». Это Зайцев, видавший всю сцену, разыгравшуюся на крыше, пришёл ко мне на помощь. Он быстро перерезал связывавшие меня верёвки, мы выбрались со двора через лазейку, открытую Зайцевым, и быстро пошли к морю. С первым пароходом мы вернулись в Константинополь.

Прежде всего, надо было задержать главаря шайки, то есть всё того же высокого красивого турка. Но я желал арестовать не на дому, а где-либо в городе, для того чтобы не дать ему, с одной стороны, времени для уничтожения следов и доказательств его преступной деятельности, которые могли храниться в его обиталище, а с другой – найти при нём компрометирующий его товар. Чтобы бить наверняка, я решил усилить наблюдение за плохеньким кафе близ мечети Абдул-Гамида и произвести арест в момент передачи высоким турком фальшивых денег одному из сбытчиков.

– Господи, Офейя, чего тебе от меня надо?

– Только правду.

Оповестив лейтенанта Кенеди о предстоящих арестах, я просил его помощи. Мои скромные кадры агентов были пополнены англичанами, и согласно выработанному плану слежка за всеми была усилена. Целые сутки я лично в обществе лейтенанта просидел в авиационном клубе, почти напротив наблюдаемого кафе, и лишь на вторые сутки наши люди дали нам знать, что в кафе появились два известных нам сбытчика. Надо было думать, что и высокий турок явится скоро. Едва мы с лейтенантом Кенеди вышли из клуба, как ожидаемый турок вошёл в кафе и, как всегда, быстро приблизился к столику сбытчиков. По данному нами сигналу все трое были немедленно арестованы и очутились в наручниках.

– Кто этот человек, о котором ты говоришь?..

В Стамбуле в «Красном доме» – главном английском полицейском управлении – высокий турок, назвавшийся Ишим-Ханом, был доведён до сознания. Он долго и упорно отрицал очевидную вину и, лишь припугнутый немедленным арестом его любимых жен, наконец признался и назвал два адреса в Кадыкёй, где, по словам его, проживали двое граверов по камню, изготовлявшие ему поддельные кредитки.

Наступившей ночью я с моим помощником Мартыновым и лейтенант Кенеди с несколькими агентами и английскими капралами пробирались к Галатскому мосту, куда нам были поданы два небольших турецких паровых катера – старых и сильно потрёпанных. В первый уселись я с Кенеди, забрав с собой Ишим-Хана под эскортом трёх капралов и трёх моих агентов. Во второй катер сел Мартынов с четырьмя агентами и тремя капралами. В полночь мы отчалили и поплыли в Кадыкёй.

– Тут я спрашиваю! – отрезала она.

Доехав до Кадыкёй, мы вышли на берег и разбились на две группы, соответственно тому, как сидели в катерах. Наша группа с Ишим-Ханом и по его указанию отправилась к дому одного гравера, Мартынов со своими людьми – к дому другого.

– Как хочешь.

Подойдя к намеченной цели, мы стали стучаться. Долго никто не открывал, но наконец в дверях показался какой-то турок. Завидя его, Ишим-Хан упал на колени, высоко подняв над головой скованные руки, и залопотал что-то по-турецки. Захваченный нами с собой переводчик быстро перевёл: он просил не проклинать его и простить за невольную и вынужденную крайностью выдачу. Стоявший в дверях турок ответил что-то по-турецки. Оказалось, он молил Аллаха и великого пророка Магомета лишить Ишим-Хана рая. Мы вошли в дом и произвели тщательнейший обыск. Но напрасно выстукивали мы стены, поднимали плиты пола, вытряхивали мангалки – нигде малейшего следа фальшивых денег и каких-либо приспособлений для их выделки не оказалось.

– Да, как я хочу. – Она замолкла, словно в раздумьях. – Да почему я должна тратить время и рассказывать тебе о том, что ты уже знаешь?

Разочарованные, мы собирались было уже уходить, как вдруг переводчик наш, близко знакомый с турецким бытом, сказал:

– А вдруг не знаю?

– В каждом турецком доме где-либо должна находиться цистерна или колодезь с водой, без этого необходимого приспособления турки не строят домов.

Мы спросили хозяина о цистерне, но он заявил, что у него таковой не имеется.

Она подумала и позволила ему сесть, и он прислонился к стене. Острие клинка маячило совсем рядом, готовое к удару в любой момент, вздумай он напасть на нее.

Мы вновь тщательно принялись выстукивать полы помещения и, наконец, приметили, что одна из каменных плит у самого входа как-то шевелится. Приподняв её, мы увидели нечто вроде колодца. Осветив внутренность его сильными электрическими фонарями, имеющимися у английских капралов, мы обнаружили ряд железных прутьев, вделанных в стену колодца и образующих собою лестницу. Один из капралов, обвязав себя верёвкой вокруг пояса и передав конец её товарищам, стал медленно спускаться по прутьям. К восьмому пруту оказалась привязанной какая-то верёвка, которую капрал принялся вытягивать и на конце её обнаружил железный ящик. Разбив его, мы нашли в нём два клише верхнего и нижнего рисунка пятидесятилирного билета. Тут же лежало сорок свежеизготовленных фальшивых кредиток.

За ее спиной тонкая розовая линия начала растекаться по далекому горизонту. Очертания кораблей на приколе тут и там разрывали ее. Небо серело, оттесняя темноту ночи, и теперь он скорее чувствовал, чем видел, как чайки чертят круги нал водой. Скоро они будут приветствовать криками восходящее солнце.

Поручив арестованных Мартынову, мы с Кенеди погрузились на катер, захватив с собой Ишим-Хана, и поплыли обратно. Наши небольшие и нагруженные катера глубоко сидели в воде, борта возвышались не более полуаршина над водой. Ишим-Хан в наручниках помещался на продольной по борту скамейке, между двумя капралами, против него сидел третий капрал. Преступник казался сильно удручённым, часто поднимал глаза к звездному небу, словно молился. Когда мы были на широте «Девичьей башни», в том самом месте, где Босфор достигает наибольшей широты и глубины и особенно изобилует водоворотами, Ишим-Хан совершенно неожиданно вскинул руки и ноги к верху и быстро перекинулся за борт. В одно мгновение оба капрала, как по команде, прыгнули за ним, и в воде завязалась отчаянная борьба. Между тем наш катер по инерции успел отлететь на несколько десятков саженей. Мы захотели круто повернуть и подплыть к утопающим, но этим несчастным на роду была написана смерть именно в эту ночь в Босфоре. Руль нашего старого катера неожиданно испортился, и мы не смогли проделать нужного маневра. Между тем у катера, шедшего за нами, случилась какая-то поломка, и он отстал от нас больше чем на версту. Мы дали задний ход машине, бросили утопающим спасательный круг, но, когда один из капралов хотел ухватиться за круг, Ишим-Хан, подняв высоко руки, сильно ударил его стальными наручниками по голове. Вскоре вся эта трагическая группа погрузилась в море.

– Рассвет – мое любимое время, – сказал Мойши. – Мы, моряки, зовем это время часом баклана. – Он подумал о назначенной встрече с Эрантом и прибывающей буджункой. Скоро ему придется уходить.

Крайне взволнованные, с болью в сердце, продолжали мы наш путь. Ужасной казалась гибель этих людей: этого преступника и этих героев служебного долга. Столь блестяще начатое дело вдруг закончилось ужасной катастрофой. Мне казалось, что английские власти не простят нам этих смертей, и встревоженное воображение рисовало уже закрытие моего бюро и связанных с этим новых лишений и бедствий.

Моё беспокойство разделял и лейтенант Кенеди, не ожидавший для себя ничего доброго.

Она внимательно смотрела на него.

Но опасения наши, к счастью, не оправдались. Полковник Баллар трезво взглянул на дело и не только не выразил никакого неудовольствия по нашему адресу, но поблагодарил меня за блестяще ликвидированное дело, и, расхвалив лейтенанта Кенеди за уменье воспитать столь блестящих исполнителей служебного долга, он доложил о нас командующему английской оккупационной армией, который выразил нам благодарность в особом приказе. Местные английские власти отслужили торжественную панихиду по погибшим капралам, широко обеспечив материально старушку-мать одного из утонувших.

– Если бы у тебя был корабль, ты поплыл бы домой, в Искаиль. Ты так говорил.

Всего по этому делу было арестовано двадцать восемь человек, которые и предстали перед судом.

– Да? – удивился он. – Как странно. Нет. Сначала я отправился бы в Кинтай.

Страдивариус{27}

От этих слов она вздрогнула, как от удара. Но достаточно быстро пришла в себя, чтобы выдавить:

Этот рассказ относится к константинопольскому периоду моей деятельности.

– Что ты знаешь о Кинтае?

После крымской эвакуации в Константинополь прибыло около шестидесяти тысяч русских. Большинству беженцев пришлось существовать в самых тяжёлых условиях на грошовый заработок. Отдельные лица, неустойчивые в моральном отношении, шли на компромиссы с совестью и искали более лёгкой наживы в различных «комбинациях», эксплуатируя подчас восточное суеверие. Так, например, какой-то капитан во время рамадана, раздобыв какими-то судьбами подзорную трубу, за 5 пиастров разрешал каждому правоверному взглянуть на луну и узреть на её теневых поверхностях не то образ шайтана, не то давно умерших своих предков.

Другой предприимчивый субъект, обзаведясь человеческим скелетом и выставив эту эмблему смерти вместе с чёрным гробом и зажжёнными свечами на самом бойком месте Пера, тут же плакатами на разных языках давал свой адрес, обещая за лиру раскрыть настоящее, будущее, просто прошедшее и давно прошедшее всякому «любознательному» уму. К предсказателю потянулись вереницы гречанок и мусульманских женщин, и изобретательный автор этой выдумки заработал недурной куш монет.

– Ничего, – развел он руками. – Честно говоря, я только сегодня утром узнал о его существовании. Если ты хоть чтото об этой стране знаешь, я был бы очень тебе…

Но царящая нужда не могла не породить и преступлений. К тому же в эмигрантскую массу затесалось, надо думать, и немало профессиональных мошенников. По крайней мере, на «Рионе», на котором я совершил переход из Крыма, мне бросились в глаза несколько человек моих бывших «клиентов», что меня немало удивило, ибо я считал их либо сидящими по тюрьмам, либо отбывавшими каторгу, а тут вдруг увидел их во френчах, с погонами и со скорбными лицами политических жертв.

– Как ты узнал о нем? – В голосе ее снова звенела напряженность, и Мойши собрался.

Вот почему, когда мне после ряда хлопот удалось получить через английские власти разрешение на открытие в Константинополе частного детективного бюро, в мои сети часто попадали как старые уголовные профессионалы, так и новички, павшие под давлением крайней нужды.

Много на моих глазах в России прошло разных мошенничеств, но по совести должен сказать, что венец изобретательности в этой области принадлежит моим константинопольским клиентам.

– Прошлой ночью тут было убийство. Несомненно, одно из многих в ту ночь. Но это было не обычное убийство. Два человека были убиты поразному. Один, сын тайпана Чин Пан, был убит умелым и очень опытным воином. Другого убили страшно. После ужасных мучений его убили при помощи, мне кажется, древнего чародейского искусства под названием коппо. – Он замолчал, чтобы посмотреть, какое впечатление его слова произведут на нее, если произведут впечатление вообще. Глаза ее были мертвыми, пустыми и тусклыми, словно камни на солнце. – Этот убитый был здесь чужаком. Мы думаем, он прибыл из Кинтая. – Она сидела на корточках, глядя кудато в пространство. Сейчас он мог обезоружить ее почти без риска для себя. И все же он, как ни странно, не шевельнулся. – Мне кажется, мы могли бы помочь друг другу, Офейя. Похоже, что наша встреча – не простое совпадение.

Вот один из ярких примеров врезавшейся мне в память своей почти гениальной простотой, в своём роде настоящий chef-d\'ouevre[126].

Она взглянула на него, но не произнесла ни слова.

На улице Брусса помещался богатый греческий колониальный магазин некоего, кажется, Эвандопуло (за точность фамилии не ручаюсь).

Вот этот самый Эвандопуло обратился как-то за помощью в моё розыскное бюро и рассказал мне, почти впадая в истерику, о постигшем его несчастии следующее.

– Может, теперь расскажешь мне о том человеке? Я правда ничего о нем не знаю.

Как-то раз днём приходит в его колониальный магазин хоть и скромно, но всё же прилично одетый русский беженец, неся в руках великолепной старинной работы футляр со скрипкой. Купив на несколько лир товаров, посетитель этот обращается к хозяину магазина, понимавшему и кое-как говорившему по-русски, как и большинство константинопольских греков, с такими словами:

– Мне необходимо ещё сделать другие покупки, а таскать по городу футляр со скрипкой так неудобно. Не позволите ли мне оставить покамест у вас футляр, а потом я за ним зайду?

– Его зовут Хелльстурм Адский Гром, – наконец промолвила она странным, какимто металлическим голосом, – и он уже десять тысяч лиг идет по моему следу. Теперь, если то, что ты рассказал мне, правда, только я одна заступаю ему дорогу. Это он убил Каскараса.

– Пожалуйста, оставьте. Вот я поставлю его сюда на полку.

– Только, ради бога, не позволяйте его никому трогать. Эта старинная скрипка большой ценности. Досталась она мне от отца, и мне стоило огромных усилий её вывезти из России и еле-еле удалось взять её с собой на пароход.

– В смысле – того человека из Кинтая? Она кивнула.

– Будьте покойны, никто не тронет!

– Он только что приехал из Кинтая. он там разыскивал… Он далузиец, как и я. Торговец.

И посетитель отправился по своим делам.

Через несколько времени в тот же магазин входит элегантно одетый молодой человек, делает на несколько десятков лир покупок, платит за них и просит отправить ему купленное в гостиницу «Палас» князю Д. Выбирая товар, князь обратил внимание на лежащий на полке футляр со скрипкой и спросил:

– Но что?..

– Что это у вас за футляр от скрипки? Какая великолепная старинная работа!

– Это тот, в черном плаще. Тот, с кем ты торговался. Хелльстурм.

– Это оставил какой-то русский, он скоро за ним зайдёт. Говорит, что в нём дорогая старинная скрипка, просил её поберечь.

– И он убил того человека из… Он убил Каскараса?

– Это интересно! Я знаток старых скрипок. Нельзя ли её посмотреть?

– Отчего же? Только, пожалуйста, осторожнее!

Она снова кивнула:

Грек снял с полки футляр и поставил его на прилавок перед князем.

– Это мог быть только он. – Она сжала правую руку в кулак и стукнула себя по колену. – Ох, как он, наверное, злорадствовал, увидев меня там! Это все тот проклятый шторм! Мне не надо было и приближаться к Шаангсею! Мы с Каскарасом разделились, он – чтобы приехать сюда и спрятаться, а я… Ладно, теперь это уже не имеет значения.

Последний, внимательно разглядев футляр, раскрыл его и вынул скрипку. Когда князь осмотрел футляр со всех сторон снаружи, лицо его стало как-то напряжённо серьезно, и он быстрыми шагами направился со скрипкой к окну, приподнял её на высоту глаз и стал что-то пристально разглядывать через прорезы на деке. Долго продолжалось это разглядывание, скрипка поворачивалась во все стороны, и, наконец, князь выговорил, как бы отвечая самому себе:

– Да, это так! Это бесспорно!

– Очень даже имеет, Офейя. – Он протянул раскрытую ладонь. – Может, вернешь кинжал?

Затем, обращаясь к хозяину магазина, он сказал:

– Нет, – ответила она. – Нет. Я думаю, я могу тебе доверять, но я не знаю здешних мест. И я буду чувствовать себя в большей безопасности, если оставлю его на некоторое время себе.

– Знаете, эта скрипка стоит целого состояния! Это, несомненно, настоящий Страдивариус! – и князь стал показывать греку на какую-то плохо разбираемую надпись на внутренней стороне деки, на какую-то значащуюся на ней дату, на потемневший, видимо, от времени цвет дерева и прочие подробности. Говорил он всё это взволнованным голосом, видимо, ужасно поражённый своим открытием. После некоторого раздумья он спросил:

– Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы случайно, не продаётся ли эта скрипка?

– Ладно, – сказал он. – Держи его сколько хочешь.

Грек ответил:

– Я в сущности этого не знаю; но, думаю, что раз скрипка принадлежит русскому беженцу, он, вероятно, будет не прочь её продать, если ему предложат хорошие деньги. Ведь все русские так нуждаются!

Она спрятала его в шелковых шароварах, которые Мойши ей ссудил. Это была одежда Ллоуэна, которую Мойши стянул, когда они поднимались вверх по лестнице, придя в харттин. Для Офейи они оказались слишком широки.

– Ну так вот что: я готов купить её за 10 тысяч лир. Не возьметесь ли вы предложить эту сделку вашему покупателю, когда он вернётся? А за ваше посредничество я предлагаю вам десять процентов с покупной суммы. Если владелец согласится, то не откажите меня известить в гостиницу, и я сейчас же приеду с деньгами и возьму скрипку. Пока же позвольте оставить вам хоть 100 лир задатку.

Море было залито розовым и бледножелтым светом, над горизонтом показался краешек солнца. Закричали чайки, ныряя в спокойные волны за завтраком. Их печальные крики наполнили воздух.

Глаза жадного грека разгорелись, воображение рисовало ему, что он тут может заработать крупный куш помимо комиссионного вознаграждения; ведь он не дурак, чтобы предлагать нуждающемуся русскому 10 тысяч лир; тот согласится, может быть, и на пятую часть этой суммы, если не на меньшее, и тогда остальное достанется ему. Князь собственника скрипки не знает, а, следовательно, не узнает, за сколько в действительности скрипка будет куплена. Словом – Бог послал ему очень счастливый случай!

– Ты сказал, что Каскараса пытали, – промолвила Офейя. – Насколько жестоко, как думаешь?

Когда вернулся собственник за скрипкой, грек небрежно спросил его:

– Боюсь, страшнее некуда. – Он описал ей, что видел.

– Что вы будете делать с этой скрипкой? Вы играете на ней сами?

– Нет, не играю. Я думаю её продать, но надо будет подождать подходящего случая, так как скрипка дорогая и надо напасть на любителя.

Она вздрогнула, как будто жизнь на мгновение оставила ее.

– Сколько же вы предполагаете за неё взять?

– Тогда придется предположить, что Хелльстурм сломил волю Каскараса и теперь ему известно то, что тот знал.

– Право и сам не знаю. Думаю, что она стоить много тысяч лир.

– Ну уж и много тысяч?! Хорошо, если и тысячу дадут.

– Знал о чем? Насчет планов нападения на Шаангсей? – спросил он, вспомнив об опасениях Эранта.

– Нет, как ни нужны мне деньги, а за тысячу лир не отдам.

Офейя хрипло рассмеялась.

В таком роде разговор продолжался несколько времени, и, наконец, сговорились на двух с половиной тысячах лир, грек поскорее тут же уплатил эту сумму и спрятал скрипку.

Отправляя товар князю Д. в гостиницу «Палас», грек одновременно послал и письмо к князю, приглашая его приехать за скрипкой, сделку, мол, удалось осуществить.

– О нет. Уверяю тебя, это не касалось столь мирских дел.

В «Паласе» никакого князя Д. не оказалось. По справке стоимость скрипки далеко не достигала 100 лир.

Грек кинулся в полицию, где ему посоветовали обратиться за помощью в моё бюро.

Внизу, на берегу, послышались звуки, быстро перекрывая друг друга и сливаясь в обычную мелодию дня. Армада рыболовецких суденышек уже вышла в море, благополучно миновав запруженные проходы для судов, где уже маневрировали груженные товаром клипперы и шхуны со всех сторон континента человека, чтобы причалить к пристани на место судов, проведших ночь в гавани и ныне, загрузившись, поднимавших паруса и якоря. Суда проходили мимо друг друга в величественном ежеутреннем танце.

Очень скоро мне удалось установить личности «авторов» этой проделки. Но жулики, оказывается, в самый день продажи сели на пароход и уехали в Болгарию. Дальнейших поисков грек не пожелал оплачивать, и, таким образом, на этом дело и кончилось.

У Мойши было столько вопросов к Офейе и так мало времени, чтобы выслушивать ее ответы. Честно говоря, виновато подумал он, времени совсем уже нет. Настал час баклана, и ему пора было идти. Как бы он ни желал остаться с Офейей, у него был долг не только перед регентом, но и перед самим ДайСаном.

– Я хотел бы, чтобы ты оставалась здесь, – сказал он и встал. Там, внизу, уже суетились кубару. Он подумал было о том, чтобы попросить помощи у Ллоуэна, но сразу же понял, что это было бы нечестно. У смотрителя порта и так дел выше крыши каждый день, так что даже на них времени не хватало. Да и к тому же Коссори лучше защитит Офейю, пока он не вернется. А он вернется как можно быстрее, да еще и Эранта за собой притащит.

Офейя тоже встала. Ее красивое лицо было полно тревоги.

– Ты куда? – Она инстинктивно сунула руку за пояс, за кинжалом.

– У меня встреча. Официальная, и, боюсь, пропустить ее мне не удастся.

– Тогда возьми меня с собой.

– Нет, Офейя, прости, но это невозможно. Тут дело государственное.

– Я одна тут не останусь. – Ее глаза снова вспыхнули, и он обрадовался этому. В таком состоянии она была на многое способна… Он усмехнулся двусмысленности своих мыслей.