— Странный синяк, — судмедэксперт подошел к Емельянову, когда тот только собирался выходить из комнаты, чтобы допросить соседку.

— Чем странный? — остановился оперативник, привыкший всегда прислушиваться к его мнению. Тем более, что сегодня ему повезло.

Судмедэкспертов было у них два. Первый, громогласный, двухметровый пенсионер, любил поговорить ни о чем, громыхал как пустая бочка и с огромной вероятностью ошибался в своих выводах. Очень часто из-за его неправильных заключений следствие не только затягивалось, но и заходило в тупик. С ним пытались бороться, но это было бесполезно. У него были связи — родственники в самой партийной верхушке. И, несмотря на очень плохую работу, он все равно оставался на своем месте.

Вторым же был бывший врач, тихий, застенчивый еврей лет 45-ти. Он ходил в огромных очках, которые очень ему не шли, делая его лицо гротескным и даже уродливым. Поговаривали, что он был разжалован в судмедэксперты по политическим убеждениям после блестящей карьеры хирурга. Емельянов не знал его биографию в точности, знал он только одно: каждое слово этого эксперта было чистым золотом. Он не только никогда не ошибался, он еще обладал невероятной интуицией, позволяющей делать абсолютно верные выводы буквально из воздуха. И вот теперь на этот вызов приехал именно он, а потому Емельянов считал, что ему невероятно повезло.

— Судя по форме кровоизлияния, его били с огромной силой. Если бы так били трезвого человека, он обязательно должен был бы закричать, — задумчиво произнес эксперт, — но покойный был пьян. А алкоголь не только подавляет чувствительность, но и очень сильно снижает болевой порог. В больших дозах алкоголь может быть серьезным болеутоляющим. Поэтому, если с такой силой били пьяного человека, он мог вообще ничего не почувствовать.

— Зачем бить пьяного? — спросил Емельянов.

— Вот это вопрос, — эксперт вздохнул. — Нелегкая здесь задача. Странное дело. Особенно неприятное потому, что погиб талантливый человек, артист. Дело в том, что я слышал его игру.

— Он был хорошим скрипачом?

— Он был гением. Казалось, скрипка разговаривает различными человеческими голосами. И с концерта ты выходил, как будто слышал голос богов. Но ему было тяжело в этой стране. Гениальный скрипач, по воле какого-то ничтожества — руководителя филармонии, натасканного партийными приказами, он играл роль второй скрипки, почти аккомпаниатора, пока какое-то бездарное существо с партбилетом строило из себя солиста и уродовало драгоценный, старинный инструмент.

— Вы были лично знакомы с ним? — удивился Емельянов.

— К сожалению, нет. Но у нас были общие друзья. И я сам знаю, как ему жилось в этом мире. Как и всем нам.

— Вы имеете в виду евреев? — Емельянов спросил прямо, потому что привык называть вещи своими именами. Тем более, что знал: бывший врач — это единственный человек, с которым можно это сделать. Он поймет.

До Емельянова доходили слухи о подобной несправедливости, но он никогда не придавал им значения, потому что не сталкивался с этим сам, лично. И вот тут, впервые, глядя в задумчивые, печальные глаза за уродливыми очками в толстой оправе, задумался, что в этом мире что-то не так.

Человек с блестящим умом, с невероятной памятью и склонностью к анализу занимался тем, что исследовал трупы всяких пропойц, самоубийц, мелкой шантрапы, двинувшей друг дружку бутылкой по голове. А прославленный скрипач — человек, который обладал невероятным, уникальным талантом, жил в аду огромной коммунальной квартиры, где кроме него проживали еще пять семей, и был вынужден довольствоваться общей уборной и готовить еду на общей кухне, где над плитами сушились панталоны какой-то пьяной уборщицы.

Емельянов никогда не задумывался о несправедливости этого мира, но здесь они воочию встали перед ним во всей красе. И он вдруг почувствовал странный привкус горечи в горле. Может быть, причиной роковой петли для знаменитого скрипача стала такая вот жизненная несправедливость?

Емельянов неожиданно усмехнулся: звучит как название дешевого детективного романа, той позорной и похабной литературы, с которой изо всех сил борются советские критики, но которая продается из-под полы за большие деньги: «Роковая петля»! Однако ухмылка вышла вымученной, и смеяться ему не хотелось.

— Вы умный человек, — вздохнул бывший врач, — вы видите вещи, которые многие люди просто не замечают. Вы даже смотрите человеку прямо в глаза. Это такая редкость в наше время! Сейчас боятся смотреть прямо в глаза, предпочитают отводить их в сторону, прятать взгляд.

— У вас печальные глаза, — сказал Емельянов.

— В таких глазах собрана вся скорбь моего народа, — усмехнулся эксперт. — Так говорят. Но не будем о печальном. Я знаю, что скрипачу жилось не сладко — так же не сладко, как живется в этом мире всем евреям, которые всегда чужие. А знаете, как сложно жить, когда даже в той стране, где ты родился, ты всегда чужой?

— Скрипач тоже был чужим? — прямо спросил Емельянов.

— Конечно. Но это было бы слишком просто. Взял и повесился из-за притеснений? На самом деле все творческие люди обладают очень тонкой душевной организацией. А успешно заниматься творчеством и добиться успеха в своем искусстве может только человек без кожи. Представляете себе, как больно жить человеку без кожи?

Емельянов задумался. Причины, по которым успешный, талантливый, известный человек мог решиться на такой шаг, не шли у него из головы.

— Но я позвал вас не для того, чтобы морочить вам голову! — улыбнулся эксперт. — Просто подумайте про синяки. И еще очень интересно, почему человек, который собрался уезжать, и уезжать за рубеж, в капиталистическую страну, решил напиться, а потом повеситься?

— С чего вы взяли, что в капиталистическую страну? — поразился Емельянов.

— А вы чемодан его видели? Это дорогой, фирменный чемодан из натуральной кожи. На нем наклейки из капстран, в которых он уже был. Такой чемодан не берут для гастролей в Житомире.

Емельянов задумался. Вдруг осознано, отчетливо перед ним встало воспоминание: шкаф скрипача! В шкафу висели только старые советские костюмы, потертые, массового производства, ширпотреб, одним словом. А скрипач был богат. У него были деньги, чтобы покупать хорошую одежду у фарцовщиков. От него пахло одеколоном, который явно стоил больше, чем зарплата Емельянова за 3 месяца! Вопрос — где же все эти дорогие фирменные вещи?

Ответ напрашивался сам собой. Скрипач действительно собирался в такую поездку, в которую планировал взять с собой все самое лучшее. Это уж точно не гастроли в сельском клубе! Значит, надо срочно осмотреть чемодан. Старуха-свидетельница, шпионившая за любовными приключениями скрипача, подождет. Чемодан важнее.

Емельянов развернулся, чтобы пойти обратно в спальню и заняться чемоданом, как вдруг…

Дверь распахнулась, и на пороге появились двое мужчин в штатском, причем один из них был тем, кого Емельянов меньше всего планировал здесь увидеть. Перед ним стоял кагэбэшник из «Ракушки», который неожиданно и зловеще появился тогда на месте происшествия в парке. Второй мужчина был Емельянову не знаком, но он не сомневался ни секунды, что он из того же самого ведомства.

— Добрый день, — знакомый кагэбэшник сунул под нос Емельянову красную книжечку, — майор госбезопасности Александр Печерский.

— Я вас помню, — нахмурился Емельянов. — Чем обязан?

— Где чемодан?

Если бы в тот момент разорвалась граната или если бы кагэбэшник достал из кармана пистолет и принялся стрелять — в него или в потолок, Емельянов удивился бы меньше. Он был совершенно не готов к такому повороту разговора, поэтому, впервые в жизни отупев, смотрел на майора госбезопасности во все глаза.

— Какой чемодан? — не нашел ничего лучшего, чем задать глупый вопрос, Емельянов, рассчитывая, что хоть этим как-то потянет время.

— Чемодан скрипача, — тоном, которым принято разговаривать с дефективным ребенком, произнес Печерский. — Надеюсь, вы в него не заглядывали?

— Заглядывал, — соврал Емельянов.

— Это неправда, — парировал майор. — Чемодан заперт на ключ, а ключа у вас нет. Вы не могли в него заглянуть.

— Тогда зачем вы спросили?

— Хотел проверить вашу искренность.

— И как, проверили?

— Вполне. Теперь мы бы хотели забрать чемодан.

— С чего вдруг? — Емельянов разозлился. — Вы находитесь на месте преступления, чемодан — важная улика! С какой стати я должен отдавать ее вам? Идет следствие!

— Емельянов, вы перетрудились, — спокойно произнес Печерский, — вам пора в отпуск. Или вообще на покой. Какое преступление? Какое следствие? Вы находитесь на месте самоубийства! Это самоубийство, дело никто не будет возбуждать! Все, что вам надо, просто вернуться в участок и оформить закрытие дела, и все.

— Я не могу закрыть дело до получения результатов судмедэкспертизы, — возразил Емельянов, — и вообще, дело закрываю не я. Я старший оперуполномоченный уголовного розыска, если вы не помните.

— Хватит ерничать, Емельянов, — в голосе Печерского впервые послышалось раздражение. — За результатом экспертизы дело не станет. В документах они будут. А теперь отдайте чемодан.

— А если это убийство? — прищурился Емельянов.

— Ты что, наше терпение испытываешь? — впервые вмешался в разговор спутник Печерского, да еще с такой грубостью, что Емельянов просто опешил. — Перед тобой сотрудники госбезопасности! И ты обязан подчиняться приказам! Сказано тебе: чемодан изымается в интересах государственной безопасности!

— Покажите приказ, — разозлился Емельянов.

— Вот, — Печерский протянул ему самый настоящий приказ: выдать чемодан, обнаруженный в коммунальной квартире по улице Челюскинцев.

И пока Емельянов вглядывался в казенные строки, кагэбэшники обошли его с разных сторон и направились в спальню скрипача. Судя по всему, они отлично знали, где находится чемодан.

Сказать, что Емельянов ругал себя последними словами, это означало ничего не сказать! Впервые за все время своей работы в уголовном розыске он допустил такой позорный прокол. Ну что ему стоило заглянуть в чемодан сразу, как только он его увидел? Теперь этот чемодан оказывался самой серьезной уликой, если за ним охотилась госбезопасность!

А ведь он мог действительно это сделать и не нарушить закон. Тогда у него еще не было приказа, и он даже не знал о его существовании! Тогда заглянуть в чемодан не означало попасть под статью! Но он этого не сделал… Дурак, непроходимый дурак! Емельянов поплелся в спальню.

После того как Печерский внимательно осмотрел замок, второй кагэбэшник взялся за ручку чемодана. Емельянов знал такую систему замков. Они были ненадежны, и их можно было открыть простой спичкой.

— Не расстраивайтесь, Емельянов, — майор Печерский дружески похлопал его по плечу, — вы хороший оперативник! Но сами знаете — приказ есть приказ. Мы давно ведем это следствие, и здесь дело о государственной безопасности.

— Что же в чемодане? — спросил Емельянов, не рассчитывая на ответ.

— Важные документы, — ответил Печерский.

— И скрипач собирался вывезти эти документы из страны?

— Тайна следствия, Емельянов, — усмехнулся майор.

— Вы еще скажите, что скрипач был иностранным шпионом, за которым следило КГБ!

— Все граждане, посещающие капиталистические страны с различными целями, попадают в поле зрения КГБ, — продолжал усмехаться Печерский.

Забрав чемодан, кагэбэшники быстро покинули комнату. Только когда за ними захлопнулась дверь, Емельянов увидел дикие глаза следователя Сергея Ильича.

— Ты с ума сошел, Емеля! — прошипел он. — Так с ними разговаривать! Не только себя, но и всех нас погубишь, обормот безмозглый!

— Почему ты мне сразу не сказал, что этим делом интересуется КГБ? — налетел на него Емельянов.

— Я не знал! Мамой клянусь! — по-идиотски продолжал шипеть Сергей Ильич. — И меня никто в известность не поставил! Ты же сам их знаешь. Появляются, как летучие мыши, в самый неподходящий момент, и все портят!

— Интересно, почему они разрабатывали скрипача, — задумался Емельянов. — Как ты думаешь, что в чемодане?

— Безопаснее и спокойнее нам этого не знать! — Сергей Ильич возвел очи горе.

— Всегда был трусом, — пробормотал Емельянов, очень стараясь, чтобы эти слова достигли ушей следователя. И, судя по тому, как тот нахмурился, понял, что попали они точно в цель.

Теперь его больше ничто не задерживало в комнатах покойного скрипача. И Емельянов решил выйти на кухню, чтобы допросить соседку свидетельницу.

Однако не успел он сделать и двух шагов по коридору, как случилось второе неожиданное происшествие, такое же невероятное, как и визит кагэбэшников. Перед ним выросла собака. Нет, она совсем не была агрессивной. Это была немецкая овчарка, очень крупная, совсем молодая собака с невероятно умными глазами. Преградив путь Емельянову, она уселась посреди коридора.

Емельянов очень любил животных, но собакам предпочитал котов. Дома у него жили два кота. Одного котенком он подобрал зимой на морозе. Второго спас из реки в одном из одесских сел, когда был на осмотре места происшествия. Котята выросли, освоились, стали огромными, вальяжными котярами, и Емельянов прекрасно находил с ними общий язык. Однако с собаками общаться он не умел. Он даже их побаивался. Особенно таких, в глазах которых светился ум — если честно, в собачьих глазах иногда было больше ума, чем в глазах некоторых людей.

За весь день Емельянов растерялся во второй раз. Для него это вообще было невероятно, потому что он не терялся никогда в жизни. Его умение сконцентрироваться даже вошло в поговорку в отделе. А вот тут — второй раз за день!

Во внутреннем кармане пиджака у него лежал пистолет. Это был служебный пистолет Макарова, который Емельянов очень часто носил с собой. Однако ни за что на свете он не стал бы стрелять в собаку, даже если бы та на него напала. Он ни за что не смог бы это сделать.

Но собака не нападала! Она молча сидела посреди коридора, глядя на него своими умными глазами, и просто не давала ему пройти. А сама овчарка была такой огромной, что даже сидя доставала ему до груди!

— Ты… чья? — спросил растерянно Емельянов, про себя подумав: «Откуда такое чудовище?» Но собака не залаяла на него, только наклонила голову набок.

Несколько раз Емельянову приходилось брать на место происшествия собак. Это были вот такие же овчарки, специально обученные милицейские собаки, которые не ошибались практически никогда. Они были очень эффективны. Но с ними возились специалисты — кинологи. Емельянов же предпочитал держаться от них подальше. Вдруг ему подумалось, что эта овчарка чем-то похожа на тех милицейских собак.

— Простите, пожалуйста. — Мужской ровный голос раздался откуда-то сбоку, и из какого-то поворота коридора появился мужчина в черных очках. — Марс, ко мне.

Собака встала и подошла к мужчине, не спуская с Емельянова внимательных глаз.

— Это ваша собака? — спросил Емельянов.

— Моя, — сказал мужчина, выходя в коридор.

— Как вам позволяют держать такую большую собаку в коммуне! — вздохнул Емельянов.

— А это необходимость, — спокойно ответил мужчина. — Я слеп, и собака — мой поводырь.

Только теперь Емельянов заметил, что походка мужчины очень аккуратная, и идет он собранно, так, как двигаются только слепые люди. А черные очки в полутемном коридоре теперь смотрелись трагически.

Оперативник внимательно рассматривал его. Было ему лет 40–45, высокий, широкоплечий. Темные, коротко стриженные волосы с проседью. На мужчине была рубашка в зелено-синюю клетку и серые брюки. Он не выделялся ничем особенным, кроме этих очков.

— И что же, соседи не возражали против собаки? — снова поинтересовался Емельянов, хорошо знающий коммуны.

— В первое время, конечно, возражали, — улыбнулся мужчина, — но мне по документам положена собака-поводырь. И Марсик очень умный. Он никогда никому не доставляет неприятностей. Так что им пришлось смириться. Я недолго живу здесь. Вторую неделю всего.

— И давно это у вас? — Емельянов не решился сказать «слепота».

— Несчастный случай на производстве, — ответил мужчина. — Я на заводе работал. Обожгло глаза кислотой. Теперь вот живу на пенсию по инвалидности и прохожу лечение в институте Филатова.

— Понятно, — сказал Емельянов, настроение которого испортилось от этой печальной истории. — А своего соседа-скрипача знали?

— Даже не видел ни разу, — улыбнулся мужчина, гладя своего пса по голове.

Глава 11



— Я понимаю, как вам сейчас тяжело, — краем губ улыбнулся слепой, — мне уже донесли соседи о том, что произошло. Вам надо говорить с людьми, которые не хотят говорить, и заставлять их рассказать то, что они видели, но делают вид, что ничего не видят. И хотят поскорее забыть. Либо наплести с три короба, чтоб похвастаться.

— Видели и делают вид, что не видят? — Емельянов улыбнулся в ответ. — Вы слишком грамотно говорите для заводского рабочего!

— Это иллюзия. Просто я прочитал слишком много книг.

— Книги пошли вам на пользу.

— Нет, — слепой мужчина покачал головой, — знания увеличивают страдания. Иногда мне кажется, что людям, которые не читали книг и чей мозг находится в гладком состоянии зародыша и совершенно не развит, гораздо проще жить.

Емельянов смотрел на слепого во все глаза. Было в нем что-то такое, что он никак не мог объяснить. Это была не настороженность, не предчувствие опасности — вовсе нет. Просто ему вдруг захотелось продолжать этот разговор до бесконечности, разговор, в котором, на первый взгляд, не содержалось никакого смысла. Однако он вдруг стал значить намного больше всего, что окружало его вокруг. Даже больше, чем загадочное содержание исчезнувшего чемодана.

Этот странный человек очень сильно отличался от всех. И совсем не слепотой. Было в нем необъяснимое благородство и сила характера, звучащие в тоне и уже понятные по первым словам. Этот человек был интересен. Чувствовалось, что он на все имеет свою точку зрения. И эта точка зрения очень сильно отличалась от общепринятой.

— Но вы не могли не общаться с этим человеком, с покойным скрипачом, — вдруг сказал Емельянов, немного запнувшись перед словом «покойным».

— Вы хотели сказать — убитым, а не покойным, — мгновенно отреагировал его собеседник.

— Впечатление такое, что вы просто читаете мои мысли, — невесело усмехнулся Емельянов, — а это плохо для опера.

— Расслабьтесь. Это не самое страшное, что может произойти!

— Что же, по-вашему, может быть самое страшное? — теперь Емельянова уж точно было не оторвать от этого разговора.

— Оно уже произошло. Это убийство, которое потребуют списать как самоубийство. А если вы этого не сделаете, это будет самый страшный в вашей жизни «глухарь». Висяк, который будет позорить весь ваш отдел и из-за которого вас начнут уничтожать на собраниях.

— Вы говорите так, словно разбираетесь в этом! — опешил Емельянов.

— Я же говорю, что прочитал много книг. Не обращайте внимание.

— Почему вы сказали, что это убийство?

— Интуиция. Чувствую ваше беспокойство, хотя ничего и не вижу. Если б вы были твердо уверены, что это самоубийство, вы бы так не волновались.

— У вас редкая проницательность, — усмехнулся Емельянов, — с вами опасно говорить! Но вы не ответили на мой вопрос.

— Ну конечно, я его знал. Мы разговаривали несколько раз. Он даже показал мне и описал старые армейские часы. Кстати, вы нашли их в квартире?

— Нашел. А почему он показал их вам?

— Разговорились о старине. Столкнулись на кухне. Шла передача по радиоточке об антиквариате. И я сказал, что когда-то увлекался старинными предметами. У меня даже был когда-то настоящий морской кортик 1864 года. А он пригласил меня подержать в руках часы.

— Пригласил в свои комнаты? — Емельянов слушал очень внимательно.

— Да. Это был первый и единственный раз, когда я был у него. Часы, кажется, лежали в спальне, в тумбочке возле кровати. Он так сказал.

— Верно, — кивнул Емельянов. — И какое впечатление сложилось у вас об этом человеке?

— Он был умен. Интересный собеседник. Но у меня сразу создалось впечатление, что он живет двойной жизнью. Он был из числа тех людей, которые не раскрываются никогда.

— Двойная жизнь? — насторожился оперативник. — Как вы думаете, что это могло быть?

— Не знаю. Я недостаточно хорошо знал его для того, чтобы делать выводы. Просто у меня сложилось такое впечатление от разговора.

— Потом вы еще общались?

— Несколько раз сталкивались на кухне. Это происходит постоянно, когда живешь в одной коммунальной квартире. Он, кстати, просил меня зайти к нему завтра. Хотел дать пригласительный на свой концерт в филармонию. Я обещал ему, что пойду. Как я понимаю теперь, концерт отменяется… Навсегда.

— Как вам показалось, он был одиноким человеком? — наугад спросил Емельянов.

— Мне показалось, что очень. Хотя я недостаточно хорошо его знал, — повторил слепой. — Если вы имеете в виду женщин, то этого добра у него было предостаточно. Я сам слышал, как к нему часто приходили барышни. А я тут совсем недавно живу. Но это были просто постельные подруги. Несмотря на обилие таких приключений, человек всегда может остаться одиноким. Мне показалось, что он одинок.

— Вы не знаете, он собирался куда-то уезжать?

— Нет. Я ничего не знаю об этом.

— А когда вы видели… встречали его в последний раз?

— Два дня назад. На кухне. Обменялись парой ничего не значащих слов. Если вы имеете в виду, что я делал сегодня ночью, когда он погиб… Я был в своей комнате, спокойно спал и абсолютно ничего не слышал. Вообще ничего.

— Он пил? — Емельянову было интересно услышать ответ на этот вопрос.

— Нет. Я никогда не чувствовал от него запаха алкоголя. А слепота развивает обоняние. Компенсация, если слышали.

— То есть пить было для него не свойственно?

— Я бы сказал, что нет. Здесь есть такие кадры, которые каждый день синячат по-черному. Заслуженные бухарики. Он был не из таких.

— А если бы вам сказали, что перед смертью он был пьян… Очень сильно выпил, напился допьяна, что бы вы подумали?

— Я бы предположил, что в его жизни произошли какие-то трагические, неожиданные обстоятельства, с которыми он уже не мог справиться. Люди запивают от тревоги, страха, горя, от растерянности и беспомощности, в попытке убежать от проблем. Я бы сказал, что у него произошло что-то серьезное. Но это можно узнать у его собутыльника.

— А если он пил один?

— Тогда это еще больше подчеркивает, что неожиданно случилось что-то плохое. Он был к этому не готов. Но, повторяю, это всего лишь мои предположения. Чтобы делать конкретные выводы, я слишком плохо его знал.

— А как вы оказались в этой квартире?

— Обыкновенный обмен. Жил на Пушкинской. Разменял квартиру после развода с женой. И оказался на Кузнечной. То есть, пардон, Челюскинцев. Мне понравилось здесь. Выбрал из всех вариантов.

— Понимаю, — Емельянову по-прежнему не хотелось прекращать разговор.

— Скрипач, кстати, был единственным человеком, который не возражал против Марса. Все остальные жаловались на меня в домоуправление.

— И что ответили в домоуправлении? — улыбнулся Емельянов.

— Что слепому собака положена по закону. А потом они привыкли. Марсик очень спокойный и умный пес.

Емельянов хотел еще что-то спросить, как вдруг почувствовал странную реакцию собеседника, тот словно насторожился. И обернулся. А потом — не поверил своим глазам!

Из комнаты скрипача снова вышел кагэбэшник Печерский, который только что ее покинул. У него был такой вид, словно ему принадлежал весь дом!

— Спасибо, — Емельянов быстро свернул разговор. — Вы очень помогли мне, правда.

— Да не за что, — пожал плечами слепой и, взяв собаку за поводок, медленно двинулся по коридору. Но вдруг обернулся.

— Документы, — произнес он. — В чемодане были его документы.

— Какие документы? — опешил Емельянов, снова растерявшись, что уже попросту стало его бесить.

— Личные документы, — сказал слепой и закрыл за собой дверь.

— Емельянов! — кагэбэшник шел прямо на не-го. — Зачем вы тревожите соседей? Уголовного дела не существует!

— У меня нет официального подтверждения этому, — поморщился опер.

— Моих слов недостаточно?

— Я не сомневаюсь в вашей компетенции. Но… А, кстати, что вы забыли на этот раз?

— И еще один совет, Емельянов, — Печерский, не отвечая, вперил в него тяжелый, почти не мигающий взгляд, — прекратите копаться в убийстве возле «Ракушки». Просто не лезьте в это дело! Закрывайте, вот как угодно, любым способом! И сдавайте в архив. Вам же будет дороже, если продолжите лезть!

— Что? — опешил Емельянов, уже успевший устать от подсчета замешательств, в которых он полностью терялся за этот день.

— Что слышал, Емеля! — грубо ответил Печерский. — Не твоего ума это дело!

— То есть после того, как я установил личность убитого и причину его смерти, я должен от этого отказаться? — мертвым голосом произнес опер.

— Именно! Другого выхода у вас нет! Вам, кстати, никто этого не скажет. Ни прокурорский, ни ваше начальство. Ну это так, между нами. Вы мне глубоко симпатичны своей настырностью, поэтому я решил дать вам добрый совет. Поверьте, это просто моя инициатива. Потом благодарить будете. Спишите убийство в «Ракушке» на кого угодно и смело сдавайте в архив, — улыбнулся майор. Однако ничего хорошего у его улыбке Емельянов не увидел.

— Я приму к сведению, — поджал он губы. Больше всего на свете он просто не переваривал, когда с ним разговаривали таким наглым, приказным тоном. Ну и когда обращались к нему «Емеля».

— Примите, — с этими словами Печерский развернулся и вышел из квартиры, демонстративно громко хлопнув дверью. Это было просто неприлично для квартиры, в которой произошла такая трагическая, непонятная смерть.

Когда Емельянов вернулся туда, где жил покойный скрипач, тело его уже увезли. С ним уехал и судмедэксперт, бывший врач. Несмотря на то что все было осмотрено достаточно тщательно, опер еще раз прошелся по комнатам, заглянул во все ящики и шкафы. Странные слова слепого мужчины не шли у него из головы.

Он знал из истории, что многие слепые бывали провидцами. Но его опыт да и здравый смысл подсказывали, что никакой мистики здесь нет. Слепой что-то знал о документах. Но расспрашивать его он не спешил. Времени во всяком случае точно было достаточно.

Однако ничего нового в комнатах обнаружено не было. И все же, несмотря на издевательское предупреждение, можно сказать, даже прямую угрозу Печерского, Емельянов все-таки решил допросить старуху-соседку, которая убирала комнаты скрипача. Он просто чувствовал, что это необходимо сделать. А потому решительно постучал в ее дверь.

Женщина заметно нервничала и все пыталась сказать, что у нее мало времени. Но Емельянов не собирался отступать.

— А вот расскажите мне о барышнях покойного, — спокойно попросил он. — Вы же говорили, что их было две.

— Ну да, две… — Глаза соседки бегали по сторонам. — Только я не знаю, как их звали. Он же мне не говорил.

— Хорошо. Тогда опишите их.

— Ну… Первая — рыжая. Пухленькая такая, низкого роста. И очень приличная девушка! — воскликнула вдруг она. — В одном оркестре с ним работала. Она ведь тоже музыкант. Или музыкантша?..

— А откуда вы это знаете? — встрепенулся Емельянов.

— Так я ж утром как-то пришла убирать. А она как раз домой уходить собиралась. Так смутилась — страшно! А ведь только приличные так смущаются. Он, когда ее проводил, вдруг разговорился со мной. Сам сказал, что это очень приличная девушка, порядочная. Музыкант… ша и работает с ним. Ну и надеется, что он женится на ней…

— А он действительно собирался жениться? — Емельянов достал блокнот и сделал несколько записей.

— Та ну! Он сказал, что вообще жениться не собирается и что ему эту девочку очень жалко, — соседка вздохнула. — Разочаруется она в жизни, мол. Так и сказал. А я ж и говорю: — Чего ж вы с ней крутите? Оставьте ее в покое, да и всего делов. А он даже не рассердился, посмеялся только. Говорит: забавная она… А теперь вот надоела. И сам бы избавился, да еще не придумал, как…

— Хорош гусь! — хмыкнул Емельянов.

— Нет, он добрый был! — воскликнула соседка. — Правда добрый. Хороший. Просто с женщинами не умел обращаться. Творческие люди все такие…

— А вторая? — уточнил Емельянов.

— Вторая… Ну что? Брюнетка. Возрастом постарше. И красотка! Ну такая, ну прямо кинозвезда! Я ее пару раз видела. Роскошная, а фигура… Только вот думается мне, что была она замужем.

— Почему это? — насторожился Емельянов.

— Так понимаешь, каждый раз, как в квартиру входила, голову заматывала платком и очки черные напяливала, чтоб пол-лица закрывали! Чего так прятаться? Черные очки — зимой! Вот я и решила, что она замужем. Да и приходила, в отличие от рыженькой, всегда днем. На ночь ни разу ни оставалась. Ну точно — замужняя.

— И часто приходила?

— Часто. Зимой — так почти каждый день. Да, и она выпить любила. После нее он всегда выносил пустые бутылки из-под шампанского. Дорогого, между прочим, — добавила, подняв палец.

— Ну, я так понимаю, рыжая не знала о существовании брюнетки?

— Ничего не знала, бедняжка! — закивала головой соседка. — Он после ухода красотки всегда комнату проветривал, чтоб духи ее выветрились. А духи у нее всегда были французские. Я же говорю: одевалась она, как кинозвезда! Я как ее увидела, сразу подумала, что она артистка.

Емельянов все пытался направить разговор в нужное русло:

— Он что-то говорил об этом? Кем она работает, где живет, например?

— Ни разу! — воскликнула соседка. — Вот правда, ни разу! Он всегда ее прятал, вот делал вид, что она вообще не к нему приходит. Ну я и поддавалась, играла в эту игру. Но на самом деле все же ж видела!

— Как вы думаете, он ее любил?

— Ох! — тут соседка задумалась. — Но думаю, любил, конечно. Иначе чего столько времени с ней путался? Он и когда с рыжей встречаться стал, все равно не смог от нее отвязаться. Вот все таскалась и таскалась!

— А накануне его смерти кто-то из них был? Ну днем или вечером приходил?

— Никто не был, — мотнула головой соседка. — Никого не было. Рыженькую я давно уже не видела. А брюнетка… была два дня назад. Но они, похоже, поругались.

— А почему вы так думаете?

— Так потому, что она сидела у него всего 15 минут! А всегда ж оставалась на два, а то и три часа. А один раз часов пять даже просидела… А тут вдруг явилась и почти сразу ушла. А когда уходила, очки эти свои позабыла нацепить. И по глазам было видно, что она плакала. А с чего плакать-то, если все хорошо? Значит, поругались они!

— А раньше не ссорились?

— Да никогда она в слезах от него не выходила! Точно — что-то произошло.

Емельянов про себя усмехнулся. Интересно, подозревал ли скрипач, с каким интересом наблюдают за его личной жизнью? Старуха буквально дневала и ночевала у замочной скважины в его двери, запоминая всех его женщин с той тщательностью, которая сделает честь любому детективу.

Ее умозаключения слушать было очень интересно. Емельянов ни секунды не сомневался в том, что они верны. Теперь у него были очень интересные факты по поводу общения скрипача с замужней брюнеткой. Чем это не повод для убийства?

— Ну с этим понятно. А мужчины к нему приходили? Друзья там, коллеги? — спросил он.

— Очень редко, — снова охотно отозвалась доморощенная шпионка. — Этот… скрипач был необщительным человеком. Да и друзей у него почти не было. В общем, ни родственников, ни друзей. — Тут она искренне вздохнула. — Одиноким он был очень, несмотря на этих девиц… Одиноким, и, знаете, он устал от этого…

Емельянов вспомнил, что почти то же самое сказал ему слепой сосед. Поблагодарив соседку за такую нужную информацию, Емельянов снова вернулся в комнаты скрипача. Пора было уходить отсюда, но он все не мог уйти. Ему не давала покоя одна мысль. Что мог искать снова здесь майор кагэбэшник?

Когда Печерский во второй раз вышел из комнат скрипача, руки его были пусты. Однако… он был в пальто. И если что-то мог оттуда вынести, то вполне мог спрятать это в карманах…

В общем, это было вероятно. Но зачем же он вернулся? Что искал? Емельянов снова почувствовал, как поднимает голову его интуиция. Это невероятно важно! В гостиной он снова бросился осматривать шкафы, заглянул в книжный шкаф… Но вовремя остановился. Все не так. Все не так, как он думает…

Печерский забрал не одежду и не книги. Ведь эти предметы были объемными и не поместились бы в карманах пальто. А в руках — Емельянов снова и снова возвращался к этому — ничего не было…

Он пошел в спальню. Драгоценности — цепочка и перстень — так и остались на месте. Емельянов снова вспомнил слова соседа. Интуитивно открыл ящик тумбочки… И тут — присвистнул!

Из ящика исчезли армейские часы. Вот, значит, что унес Печерский, вот зачем снова вернулся в эту квартиру! Что ж такого было в этих часах? Стоили они недорого. Ремешок потертый, на стекле — царапины. Никакой именной гравировки. Кому могла понадобиться эта вещь? С каждым часом загадок становилось все больше и больше!

Емельянов все еще пребывал в своих размышлениях, как вдруг услышал звук, который нельзя было спутать ни с чем — кто-то открывал дверь.

Он не торопясь достал пистолет, мгновенно, за секунду спрятался в платяном шкафу в спальне. Войти в комнаты скрипача мог кто угодно, в том числе и предполагаемый убийца — Емельянов из практики знал, что такие случаи происходили гораздо чаще, чем можно было подумать: убийца, например, мог обронить что-то на месте преступления или понять, что оставил следы и вернуться…

К счастью, пистолет его был заряжен. Емельянов сжал оружие в руке и немного расширил щель в шкафу, откуда можно было наблюдать. В комнате появился слепой сосед. Он двигался на ощупь. Приблизился к тумбочке возле кровати, открыл ее. И положил в ящик… армейские часы.

Глава 12



Метров через десять дорога пошла под уклон. Для приморского побережья это было характерно. Склоны, холмы, камни, резкие крутые спуски, нарезанные на острые ломти скалы, торчащие из песка, — всего этого он насмотрелся достаточно, уже в первый год своего пребывания в Одессе, когда вместе с Пауком прятал контрабанду в прибрежных скалах.

На Фонтане было много таких лазеек, под холмами, в камнях — входы в катакомбы, в которых можно было запутаться, как в самом настоящем лабиринте, и никогда уже не выйти наружу. Катакомбы внушали ему мистический ужас, и он искренне недоумевал, как разбирается в них Паук.

— Неужели ты никогда не ошибался во всех этих ходах, брат? — однажды спросил он Паука, когда, после совместных обильных возлияний тот находился в отличном расположении духа.

— Конечно ошибался, и не раз, — последовал холодный ответ. — Но я ходил здесь с самого детства. Как и все нормальные одесские пацаны, свое детство я провел в катакомбах. Вечно там пропадал.

— Отец, наверное, за такое не раз надирал тебе задницу, — хохотнул он, даже не представляя себе картинку, когда кто-то может поднять руку на Паука.

— Мой отец умер до моего рождения, — в тоне Паука прозвучал настоящий лед. — Я никогда не видел своего отца. Мать одна крутилась как могла.

— Брат, прости, — он готов был провалиться сквозь землю.

— Знаешь, однажды мне было 12 лет… — Паук неожиданно заговорил откровенно, — я впервые в своей жизни переступил порог самого настоящего притона на Молдаванке. Я ведь и до того момента воровал, был знаком с серьезными людьми. Но в такое место попал впервые. И мне все думалось: если бы был жив мой отец, он надрал бы мне задницу за то, что в такие годы я хожу по таким местам… И мне так хотелось, чтобы он был! Но его не было… А всем остальным было плевать, хожу я по таким местам, или нет… Так я стал взрослым.

— Понимаю, брат, — вздохнул он.

— Поэтому про катакомбы я знаю все. Со мной не заблудишься.

И он действительно ходил по всем этим катакомбам с Пауком, раня ноги об острые обломки камней и песок. И постепенно привык к тому, что дорога к морю здесь никогда не была гладкой и ровной. Наверное, в этом был определенный философский смысл. Дорога к чему-то стоящему и важному никогда не может быть ровной.

И он должен был бы понять, что после ровной, гладкой щебенки вдруг поползет вниз косогор. Почему же споткнулся сейчас? И почему этот резкий спуск стал для него такой неожиданностью?

Ноги разъехались в разбавленном камнями песке. Он едва не упал. В лицо пахнул солоновато-сладкий, приторный запах водорослей. Море было совсем рядом. Ему так хотелось просто погулять по берегу, наслаждаясь исчезающим на глазах закатом. Но это было не только опасно — просто невозможно. Совсем. И от этого тревожное, острое предчувствие сжало его душу. Но выбора не было. Карты розданы, все игроки за столом, и надо было включаться в игру, даже если платой за это будет сама жизнь.

Он спустился вниз достаточно быстро, даже после того, как стало темнеть уже на глазах. И сверху, с холма, разглядел темнеющую глыбу — спокойную поверхность моря, от крепкого запаха которого у него, как всегда, перехватило дух. Он так и застыл бы, любуясь морем, на вершине холма. Но внизу у пыльной, словно рваной дороги, виднелись рыбацкие лачуги.

Он быстро стал приближаться к самой крайней из них, стоящей на отшибе и одной стеной, выходящей прямо на песок. И почти сразу разглядел у калитки знакомую темную фигуру.

Лицо старухи было опухшим, все в желтоватых пятнах. Он подумал, что она, видимо, пила сутки напролет, оттуда и эта одутловатость и желтизна, которую можно было разглядеть даже в сумерках. Однако все больше приглядываясь к ней, он понял, что она вовсе не старуха, наверняка ей еще нет и пятидесяти. Просто алкоголь и разгульный образ жизни состарили эту женщину раньше времени.

Как всегда, она почти по подбородок куталась в плотную шаль из тяжелого шелка, обтрепанную по краям и давно потерявшую свой вид. В ушах ее, сморщенных и плотно прижатых к черепу, качались тяжелые золотые серьги.

— Ты Дато? — Она вперила в него тяжелый, мутноватый взгляд. — Ты правая рука Паука?

— Я, — кивнул он, думая о том, почему так остро, так пронзительно пульсирует чувство тревоги, затапливая невидимым пламенем всю его душу. Ведь на все это он пошел добровольно, сам.

— Тебя ждут, — она кивнула головой, и тяжелые серьги издали пронзительный звон, в котором ему послышалось что-то утробное. — Принес?

— Деньги со мной. — Дато не верил никому в своей пестрой, авантюрной и порой глупой жизни, но тут скрывать было бессмысленно. Единственное, что он сделал — не потянулся инстинктивно к месту, где лежали деньги, собранные с таким трудом, — пачка, завернутая в газету, во внутреннем кармане пиджака, единственное, что осталось от его прежней жизни.

— Ну хорошо, — настороженно оглядевшись, женщина сделала ему знак рукой, приглашая зайти. Следом за ней он приотворил скрипучую калитку и оказался в убогом, неухоженном дворике, в котором ничего не росло. Только тучи песка покрывали землю с пожухлыми прошлогодними сорняками, на которой к тому же были разбросаны обрывки газет и прочего мусора. Не задерживаясь, стараясь не наступать на эту мерзость, старуха провела его в дом. И моментально исчезла в одной из дверей. Дато оказался в пустой, почти без мебели, проходной комнате.

Окна ее выходили прямо на пляж, и, несмотря на то что они были плотно закрыты, все равно слышался тягучий, взволнованный шум моря. Он подумал, что к вечеру начнет шуметь, и от этого почувствовал себя еще более неуютно.

Вдруг в полу открылся люк, и изнутри, поднимаясь по лестнице, из подвала показался уже знакомый ему человек. Тот самый, на встречу с которым он шел сюда, понимая, что рискует своей собственной жизнью.

Это был совсем молодой мужчина, до тридцати пяти лет, высокий, худощавый и с таким бледным лицом, что эта бледность вызывала в памяти названия жутких болезней. Самых страшных, поражающих человека такой вот мертвящей белизной. Казалось, лица этого человека никогда не касался солнечный свет, и всю свою жизнь он прожил в закрытом, не пропускающем ни одного солнечного луча подземелье.

Внезапно Дато вспомнил, куда пришел, и подумал о том, что так действительно могло быть на самом деле. И от этого еще больше почувствовал, как по его коже пробегает мороз, и без того тревожащий его душу. Сейчас эта тревога обрела абсолютно реальные очертания, и у него даже разболелся живот, словно в него насыпали горящих камней.

— Здравствуй, Дато, — человек наконец выбрался из люка и стал напротив. — Вижу, ты настроен решительно. Мне это нравится.

— У меня нет другого выхода, — буркнул он, инстинктивно ступая на шаг назад, потому, что от этого смертельно бледного человека веяло каким-то неизъяснимым ужасом.

— Паук тоже боялся, когда пришел к нам в первый раз, — улыбнулся человек — и ты боишься. Это правильно. Но у тебя есть цель.

— Есть цель, — повторил он, не понимая, почему так откровенно содрогается от ужаса.

Кроме бледности, отторжение вызывал и внешний вид этого человека. Он был одет во все черное. Черные брюки, черная рубашка, черная обувь… Весь этот абсолютно черный облик дополняли его такие же черные тонкие волосы, которые были более длинными, чем положено мужчине.

Пуговицы на рубашке были расстегнуты и виднелась узкая, впалая грудь, на которой болтался очень странный предмет. Дато видел такое впервые, поэтому не мог не обратить внимания.

На простом кожаном шнурке висел серебряный крест, но он был не простой — это было распятие, расположенное вверх ногами. Отчетливо была различима фигура Христа, который находился на этом распятии головой вниз, а ногами вверх. И от этого привычный символ христианства выглядел совершенно жутко.

Мужчина поймал взгляд пришедшего, направленный на крест, но никак не отреагировал, только произнес:

— Ты принес деньги? Наши услуги стоят дорого.

— Вот, — Дато расстегнул карман и достал сверток с деньгами.

— Хорошо, — человек кивнул, молча взял сверток, не стал его разворачивать и пересчитывать деньги. — Я знаю, что ты не пытаешься нас обмануть. Я это вижу. Твоя цель не изменилась?

— Нет, — Дато сглотнул горький комок, — я хочу занять место Паука.

— Ты займешь его место. Идем.

Он указал на люк в полу и, подавая пример, первым стал спускаться по ступенькам. Дато последовал за ним.

Лестница вилась среди желтых камней. Кое-где было тусклое освещение. Спускались они достаточно долго, и он был прямо поражен тем, какой глубины это помещение в катакомбах.

Дато сразу понял, что они спускаются в катакомбы. Это было ясно без всяких объяснений. Через время он почувствовал резкий, пронзительный холод и вспомнил, что в катакомбах всегда холодно. И от этого ему стало еще более жутко.

Когда ступеньки закончились, они оказались в довольно большом ярко освещенном помещении, на стенах которого были развешаны зажженные факелы. В глубине стоял какой-то диван, похожий на турецкий, полукруглой формы, с большими подушками. Он увидел, что на нем кто-то сидит. Приблизившись, разглядел девушку с длинными каштановыми волосами, которая прикрывалась подушкой. У нее были обнаженные ноги. На низеньком столике рядом с диваном в плоской бронзовой чаше курились какие-то благовония. Не обращая на вошедших ни малейшего внимания, девушка задумчиво смотрела на поднимающийся над чашей дым.

Они обогнули диван и пошли дальше, в глубь помещения, к стене, возле которой стоял письменный стол и два кресла.

Опустившись в одно из них, мужчина жестом велел пришедшему занять другое. Тот сел, чувствуя, что руки его начинают дрожать. Только теперь Дато реально осознал, на что пошел — он собирался предать своего лучшего друга.

Перед ним вдруг встало лицо Паука. Он увидел его воочию, ясно, прямо на каменной стене, с такой четкостью, словно там проявилась его фотография. Паук, который вытащил его с самого дна, из тюрьмы. Паук, который…

Когда Дато вышел на волю, то приехал в Одессу благодаря Пауку. Он был болен, избит, из всех вещей у него были только рваные сандалии, спортивные штаны на два размера больше и такая же рваная майка, в которой было страшно холодно. Ничего другого у него не было.

Дато был абсолютно никем, последней босотой, растерявшей даже крошки бывшего у него когда-то имущества. В тюрьме его ободрали как липку следователь и действующий заодно со следствием адвокат. Он вышел нищим и в таком отчаянии, от которого хотелось лезть в петлю!

А Паук обул его, одел, накормил, пристроил к делу и перевез в Одессу — через своих людей он наблюдал за ним на зоне. И когда Дато вышел, решил сделать его своей правой рукой. И тот никогда не подводил Паука, был готов за него в огонь и в воду. Убить любого, перерезать горло за какую-нибудь мелочь, что там еще? Паук знал об этой его преданности и потому в последнее время стал доверять как себе. Доверие это всегда окупалось сторицей.

Когда Паук оказался на очередной отсидке, Дато следил за его делами так, как следил бы за своими. Из тюрьмы Паук продолжал руководить всем, и он четко выполнял его инструкции.

После освобождения Паука — раньше срока, за что пришлось дать довольно большую взятку — он приготовил своему другу роскошную встречу. Пауку сняли отличную квартиру. Дато лично купил ему все новые, самые дорогие вещи, построив знакомого фарцовщика, который работал у порта, в районе Таможенной площади. И с замиранием сердца ждал своего единственного друга.

Когда Паук вышел из зоны и оказался в Одессе, они гуляли три дня в лучших ресторанах Аркадии.

Через день после этой грандиозной попойки Паук назначил ему встречу, чтобы обсудить самое важное. С замиранием сердца Дато понял, что Паук вознамерился передать ему часть своих дел и даже, может, сделать равным себе. К этому он шел всю свою жизнь. Он был готов занять принадлежащее ему место. Как сам думал — по праву.

Но через день после попойки Паук вдруг исчез. В тот самый день, когда он хотел отдохнуть в тишине, поправить здоровье от обильных трехдневных возлияний. Причем из своей собственной квартиры. После того, как он туда вошел, его никто не видел. И что с ним сталось, было совершенно не понятно.

Дато отчетливо помнил те страшные дни конца апреля — дни исчезновения Паука, перевернувшие разом весь криминальный мир Одессы. И, конечно, он потерял все. Власть Паука захватили совершенно другие люди, а его карьера стремительно покатилась вниз. И тогда Дато вспомнил…

Вспомнил о том, что когда-то ему рассказывал Паук — к кому он сам обратился однажды, чтобы добиться такого положения и власти. И, скрепя сердце, Дато принял решение: сделать так, чтобы забрать себе всю власть Паука. Даже если это означало предательство его единственного друга. Он больше не хотел оставаться никем. И Паук, его единственный близкий человек, понял бы его намерения — Дато был в этом уверен. Но все-таки угрызения совести, какая-то непонятная муть время от времени мучили его, кромсали его душу острыми зубами, поднимая свою оскаленную пасть.

— Ты мучаешься сомнениями, — человек, к которому Дато пришел, смотрел на него своими тяжелыми, почти немигающими глазами, словно испытывал. Взгляд у него был такой, что хотелось сразу спрятаться, зарыться под землю.

— Ну, да, — Дато с трудом выдержал этот взгляд.

— Не утомляй свою душу. Твой друг мертв. И ты хочешь получить то, чем он владел, по полному праву.

— Мертв?.. — Дато задохнулся от ужаса. — Где, когда, кто посмел?..

— Стал пешкой в чужих играх, — человек равнодушно пожал плечами. — Его судьба была предопределена. Твоя — нет.

— А почему никто не нашел его тело? — Дато вдруг почувствовал, что не может в это поверить. — Его ведь искали везде…

— Ты помнишь белый порошок, который купил Паук в Аркадии, в последний день вашего кутежа в ресторанах? — спросил хозяин.

— Да, но как… Как ты… вы узнали об этом, — Дато не мог скрыть удивления. — Паук сказал, что это был чистейший кокаин.