– Я помню.

– М-да… То есть, если я правильно вас понял, они кому-то заказали ваше смертоубийство.

– Да, как только Салатко-Петрищев сообщил, что Лыков отказался сойти с тропы войны.

– Какой тропы? – смешался околоточный надзиратель.

– А, так в книгах про индейцев говорят…

– Да? Не читал. Но быстро фартовые сработали. Прислали парня, который карточный должник.

– Очень похоже на то, Федор.

Опять полицейские надолго замолчали. Лыков снова послал банщика за пивом. Ему не хотелось возвращаться в камеру. В раздевальне скопилось чуть не полсотни арестантов, в такой толпе сыщика точно не убьют. А пока идешь из Тюремного переулка на Крюков канал, черт знает что может случиться… Администрация экономила электричество, и закоулки в переходах с этажа на этаж были темными. А на первом этаже потолки сводчатые, там особенно сумеречно. Идти к себе лучше вдвоем с Федором. И как-то надо его отблагодарить за это…

Суббота закончилась для Лыкова благополучно. Они с Пакорой вернулись в «легавую» камеру целыми и невредимыми. Но сыщик уже знал, что охота на него объявлена. Неспроста косоглазый налетчик влез в банное отделение с шорным шилом. Такое достанет до сердца… Следовало принять меры, но какие? Рассказать смотрителю? Кочетков посадит Адуя в карцер, тот не сознается. Лыков, мол, врет или ему показалось. Ничего не докажешь. Ходить теперь всегда вдвоем? А есть ли у него право рисковать жизнью Федора? Конечно, двоих не атакуют – слишком опасно. Но могут приговорить околоточного. Необязательно убивать, можно втянуть в драку, чтобы засадить в карцер. И когда сыщик снова останется один, напасть. Но уже всерьез.

Прошло еще несколько дней. Алексей Николаевич не без усилий заставлял себя покидать коридор. Иначе можно увязнуть в страхе и стать другим человеком: вечно трясущимся, маниакально боящимся за свою жизнь…

Вдруг произошло новое покушение. Татебный коридор не стал откладывать дело в долгий ящик. Однажды Лыков заболтался со старшим надзирателем и пропустил обед. Из кухмистерской доставили судки, на этот раз арестант заказал суп харчо, к которому пристрастился в Тифлисе. Целый час судки остывали, и, когда Алексей Николаевич взялся наконец за ложку, харчо уже стал едва теплым. Арестант зашел в сборную и попросил подогреть суп на бензинке. Надзиратели завели ее себе в складчину для подобных целей.

Добрые люди пошли навстречу знатному узнику. Поблагодарив их, сыщик с судком вернулся к себе в камеру. И увидел жутковатую картину. Огарков стоял на коленях перед парашей, его выворачивало наизнанку. Он бился головой об фаянс, едва успевая дышать… Лицо белее мела, жилы на шее вздулись – казалось, несчастный писака вот-вот отдаст концы. Над ним навис растерянный Пакора и не знал, что предпринять.

– Живо под руки и в госпиталь, – приказал Алексей Николаевич.

Вдвоем они потащили графомана. По дороге тот прошептал сыщику:

– Извините, не удержался… Никогда не кушал харчо… Я всего две ложечки…

Огарков залез в судок, предназначенный для сыщика! Если бы не интересный разговор с Непокупным, Алексей Николаевич сейчас был бы на его месте. Это он сообщил Миронову, когда отравившегося доставили наконец в госпиталь. Эскулап глянул в таз у кровати больного и сказал:

– Э, там уже кровь и желчь. Похоже на гастрическое отравление мышьяком.

Николай Николаевич сделал помощнику пристава промывание желудка белковой водой, затем изготовил антидот – смесь жженой магнезии и сернокислого железа. Он выхаживал пострадавшего всю ночь, давая ему каждые пять минут по столовой ложке противоядия. По счастью, Николай Викторович принял малую дозу отравы. К утру он заснул и спал до вечера. К отбою помощник пристава вернулся в камеру, бледный и слабый. Он много пил и жаловался на мышечные боли. Но лежать ему было трудно: приходилось то и дело бегать в конец коридора. Федор безжалостно смеялся и говорил ему в спину:

– А не ешь впредь чужое!

Сделать анализ еды не удалось. Пока сокамерники спасали отравленного, кто-то вылил харчо в унитаз. Старший врач собрал и отослал в лабораторию рвотные массы. И быстро получил ответ: в супе был так называемый белый мышьяк.

Дознание на скорую руку, конечно, ничего не дало. Посыльный из кухмистерской божился, что никаких ядов не подсыпал. Подворотный указал, что вручил еду одному из «скакунов». Так называли арестантов, дежуривших у ворот на посылках. «Скакуна» разыскать не удалось. Какой-то безликий, их много, разве всех упомнишь…

С трудом взяв себя в руки после нового покушения, сыщик начал изучать тюрьму. Когда еще попадешь сюда? Он же полицейский.

Исправительное отделение – любопытное место. По роду службы Лыков чаще посещал следственные тюрьмы, иногда – каторжные. Клиенты арестантских рот были для него мелковаты. Воры, мошенники, грабители, бродяги составляли в них большинство. Но попадались и серьезные фартовые. Старая уловка: когда сыщики наступают тебе на пятки, нужно спрятаться от них в домзаке, сев за мелкое нарушение. И тогда среди пескарей поселяется щука… Поэтому бывший статский советник решил закинуть удочки.

У него было для этого сразу несколько причин. Одна – профессиональное любопытство. Когда всю жизнь ловишь и сажаешь, хочется узнать, а как там дальше? Вторая – разведочная задача. Если в замке имеются его враги и готовят нападение, надо их выявить. Ясно, что это не карманники с поездушниками, а жильцы татебного отделения. Придется проникнуть туда. Осмотреться и, возможно, подбить ребят на агрессию. Потом через администрацию выяснить, кто они. А там будет видно. Третья причина – сыщик хотел разобраться в тайнах арестантских работ. Где деньги, там всегда преступление. Он обещал Трифонову сообщить факты, которые не узнать из кабинета на Греческом проспекте[92].

На опасную рыбалку Лыков собирался целую неделю. И решился на нее не сразу. Глубоко в подсознании у Алексея Николаевича таилась горькая мысль. Он до конца так и не смирился с тем, что оказался в тюрьме. По ночам, просыпаясь, разжалованный дворянин долго лежал с открытыми глазами. Храпели сокамерники, графоман Огарков вскрикивал во сне, из коридора доносились шаги надзирателя. Как он, его высокородие, сюда попал? За что? Неужели это явь, а не болезненный бред? Свершилась вопиющая несправедливость, все утерлись и молчат… Закон, который сыщик Лыков всю жизнь защищал, теперь обернулся против своего защитника. И ничего нельзя сделать. Финт судьбы, игра краплеными картами. А вдруг это навсегда? Товарищи ничего не докажут, он отсидит весь срок и выйдет ошельмованным? Ведь никаких гарантий нет. Судебная система бесчеловечна, ей проще не возвращаться к единожды сломанной жизни, а нестись дальше своим ходом. Много ли он, Лыков, знает случаев отмены приговора? Да это бывает один раз в сто лет! Крокодил не умеет разжимать зубы, он наловчился лишь кусать. Не иллюзия ли его надежда на помощь с воли?

Такие ночные мысли пугали Алексея Николаевича посильнее бандитского ножа. Сыщика Лыкова больше никогда не будет, он исчез навсегда? Вполне возможно. Это даже наиболее вероятный исход. Внутри поселился и начал обживаться страх. Ужас безнадежности и неисправимости произошедшего. И прежде случалось, что Лыков чего-то боялся. Его легендарное мужество было вовсе на столь несгибаемым, как думали многие. Всякий раз, давая слабину, он с трудом заставлял себя отыграть малодушие. Через новую робость, в драку собаку, вперед до победы. Иначе конец, и надо признаться себе, что зло непобедимо. Отойти и жить потом в сумеречном углу, постоянно ожидая, что за тобой придут. Возьмут за руку, выведут под лампу и скажут: ну, вот и свиделись… Выход тут только один, хоть и трудный: собственными руками удушить свой страх. Встать над ним, треснуть кулаком, загнать в землю и объявить: подходи, кто смелый – удавлю на гашнике. Снова сделаться самим собой, от которого разбегается нечисть.

И однажды ночью, под сонное бормотание сокамерников, Лыков решил: хватит. Бояться не буду. Я здесь случайно и на время. Как бы в командировке, которая скоро кончится. Рядом враги? Они скрылись от наказания и дуются в картишки? И даже грозят ему, сыщику Лыкову? Так-так… Пойду и все узнаю. Берегись, ребята! Разорю, в муку изотру, такой я сильный и страшный. Кто встанет на пути, пусть пеняет на себя…

Очередным утром, когда Пакора с Курганом ушли в мастерские, а Огарков углубился в писанину, Алексей Николаевич собрался в набег. Он знал, что татебный коридор находится на втором этаже западного корпуса, рядом с женским отделением. Его заправилы, конечно, на работы не ходят, а сидят по камерам, занимаются своими блатными делами. Если ввалиться неожиданно, можно застать врасплох. Поглядеть им в глаза, обменяться угрозами и удалиться восвояси. Пускай муравьи в разворошенном муравейнике побегают. Пускай они дрейфят, а не он.

И Лыков двинулся в поход. Он выбрался из благородного отделения, прошел насквозь мастерские и проник в корпус по Тюремному переулку. Ага, вот второй этаж. На пороге стоял крепкий детина с гомбой младшего надзирателя на плечевых шнурах.

– Куда прешь? – грозно спросил он.

– До Зозунька на ярмарку[93].

– Чего?!

Сыщик смерил его начальственным взглядом и предложил:

– Давай попробуем еще раз. Но уже вежливо. Я Лыков из Четвертого. Ищу Пашку Адуя. Такой кудлатый, сильно косит. Он у вас? Правильно иду?

Стражник удивленно оглядел развязного арестанта.

– Да ты кто такой будешь?

– Сказал же: Лыков. Спроси у Кочеткова, он тебе объяснит, кто я. И заодно напомнит, что к незнакомым людям надо обращаться на «вы». Ну? Так и будем стоять?

Надзиратель растерялся:

– Эта… как вы говорите, Пашка Адуй?

– Именно. Проводи.

– Сию минуту. Сам с поста уйти не имею права, но вызову подстаршего[94].

Он нажал кнопку звонка, и из сборной показался другой стражник. Подошел и спросил недовольно:

– Чего надо?

– Это арестант Лыков, – ответил входной. – Ищет Пашку Адуя.

– Лыков? – сообразил подстарший. – Тот, про которого его высокородие говорили?

– Тот, видишь же. Что делать будем? Позвать Лясоту?

– Лясота решает с интендантами. Ладно, я провожу…

И обернувшись к сыщику, он подчеркнуто вежливо сказал:

– Следуйте за мной. Арестант Павел Беспрозванов кличут его по формуляру. Позвольте полюбопытствовать, для чего вам Адуй понадобился? А то господин старший надзиратель спросит, я должен буду что-то ответить.

Служивый показался Лыкову человеком нерядовым. Смотрит умно и хочет знать подробности. А что, если попробовать его купить? И сыщик, пройдя десять шагов, остановился и заговорил вполголоса:

– Да он попался мне в бане давеча. Заходил… с шорным шилом в кулаке.

– С шилом? – Надзиратель облизнул губы и оглянулся на дверь сборной. – Это запрещено, за такое наказывают. Вы хотите подать жалобу?

– Нет. Меня зовут Алексей Николаевич, я тут ненадолго, мне нужна помощь. Человек я серьезный и денежный и буду хорошо платить.

– Интересно выражаетесь. Вербуете, значит, на ходу? А в чем та помощь должна выражаться? Я, к слову сказать, Иван Кирьянович Заседателев. Подстарший в Шестом коридоре.

– Очень хорошо, Иван Кирьянович. Тут нам поговорить не дадут. Парень от двери следит, и другие скоро подтянутся. Когда у вас кончается смена?

– Завтра в семь поутру.

– Жду вас в половине восьмого в закутке у духовной библиотеки. Знаете такой?

Заседателев молча раздумывал. О чем? Как подороже продаться Лыкову или как его самого продать? Через секунду он кивнул:

– Буду.

– И помните, о чем говорил начальник тюрьмы. Предлагаю вам со мной сдружиться, окажетесь в прибыли. Степан Степанович Хрулев не даст соврать: я добро помню, а зла не спускаю.

Больше им поговорить не дали: в коридоре появились арестанты. Но Лыков был доволен. Он успел сказать самое главное, и пуганул и посулил. Умному достаточно.

– Вот двадцать шестая камера, – подвел его к двери Заседателев, комкая разговор. – С вами зайти?

– Спасибо, будет не лишним.

Они шагнули внутрь. И Алексей Николаевич удивился. Большое помещение на двадцать человек было заселено негусто. А он полагал, что лишь благородные сидят вольготно… Из коек оказалась застелена от силы половина. Обитатели без стеснения резались в трынку. На столе красовалась пустая бутылка из-под водки и теснились грязные кружки. Почему-то стены камеры были обиты листовым железом. Если это против побегов, то мера сомнительная…

Как и полагалось в руководящей инстанции, жители двадцать шестой на работы не пошли. Как же Пашка проиграл деньги со своей книжки, если вот он сидит с колодой, а не тачает сапоги? Тоже нанял вместо себя другого? Увидев Лыкова, кудлатый отбросил карты и вскочил.

– Здорово, Пашка, – ощерился как можно страшнее гость. – Вот решил поглядеть, как ты тут живешь.

Появление сыщика произвело эффект. Остальные жиганы отложили игру и уставились на вошедшего.

– А тово, эта…

– Что «эта», Паша? Гостей не ждал? Да не дрейфь, я сейчас уйду. Вопрос только хочу задать: почему тебе кличка Адуй? Ты с Ветлуги, что ли?

Адуями звали жителей Спиридоно-Адуевской волости Ветлужского уезда, которые занимались сгоном плотов. И вообще любых тамошних бурлаков. Алексей Николаевич как костромской лесопромышленник имел с ними дело.

– Эта…

– Что ты заладил, как попка, одно и то же. Ну, с каких мест, не таись!

Остальные семь или восемь сокамерников тихонько расползлись по углам, оставив косоглазого один на один с сыщиком. Тот заметил, что заодно они перекрыли выход и рожи у парней совсем недобрые. А еще черноволосый смуглый мужик тихо сказал надзирателю:

– Ты зачем его привел? Ну-ка выйди.

И тот, замешкавшись, выскользнул в коридор. Сразу же, словно по команде, за спину сыщику зашли двое. Тот не стал дожидаться тычка, а прижался спиной к стене.

– Чего это вы такие негостеприимные? Я всего-то хотел с вами в картишки перекинуться.

Все, кроме Адуя, обступили Лыкова. Казалось, они вот-вот набросятся на него. Убить, конечно, не убьют, но морду начистят… Это не входило в планы Алексея Николаевича. Он уже собирался идти на прорыв, но тут из коридора зашел знакомый ему гигант по кличке Долбни Башка. Сыщик даже обрадовался.

– Васек, – воскликнул он, – и ты здесь? Дай-кось поручкаемся.

И растолкав близстоящих, сделал шаг вперед. Однако бандит сразу отскочил в сторону, как будто увидел гадюку…

– Нет-нет, ваше высокородие, я с вами ручкаться не буду! А то без пальцев останусь.

Момент был благоприятным, чтобы выскочить из камеры. Жиганы расступились, а из двери выглядывал подстарший. Но Алексей Николаевич не успел воспользоваться случаем. Заседателева опять отодвинули, и на пороге возник новый персонаж. Он был ростом ненамного ниже Васи, но в плечах и груди даже корпуснее. Что называется, поперек себя шире. Крепыш оглядел собрание и пробасил:

– Ха! Что за шум, а драки нет?

Лыков по приметам понял, что это «иван» Тимофей Елуферьев по кличке Господи-Помилуй. Тот самый, кто правит Литовским замком.

– Подраться я не прочь, Тимофей не-помню-отчества, – сказал он.

– Тимофей Климович меня зовут, – с достоинством ответил «иван». – А ты Лыков, верно?

– Угу. Со знакомством.

Бандит оглянулся, увидел подстаршего и скомандовал ему:

– Брысь отсюда!

Заседателев мгновенно исчез. А вместо него появился человек, которого сыщик сразу узнал. Вот это было неожиданно и совсем некстати… «Лишь бы он меня не вспомнил», – растерянно подумал Алексей Николаевич. Теперь для него очень важно стало выйти из двадцать шестой камеры живым. Разведка не задалась. До такой степени, что впору было спасаться бегством. Однако выход перекрыт, как поступить? «Не замечать поляка, – тут же сообразил разведчик. – Я его знать не знаю, так, один из толпы». И пора уже что-то предпринять…

– Я предложил Васе померяться на руках, да он не хочет, – как можно более спокойно пояснил Лыков, отводя взгляд от человека, стоящего за спиной «ивана». – Могу с тобой сыграть. Мне все равно, кого давить.

Уголовные зафырчали, а главарь оживился:

– Ты меня задавишь? Вот наглость так наглость…

– Давай проверим. Однако на интерес, просто так пусть дураки меряются.

Тут черноволосый сказал Елуферьеву:

– Не вздумай, он здесь не для этого.

– А для чего, Жежель? – вспылил тот. – Буду я всякой дряни спускать? Иди ты… – И перевел взгляд на соперника: – Ты по кой сюда приперся, фараон?

– С Пашкой Адуем потолковать. Ты его в баню послал?

– В какую еще баню?

– Да ладно врать, все ты понял, Тимофей Климович. И вот что я тебе скажу… – Сыщик взял «ивана» за пуговицу: – Не финти. Я пришел договориться. Чтобы вы оставили меня в покое и не подсылали бы таких косоглазых впредь. И тогда я забуду ваши шашни с воровством от арестантской выработки. Согласен? Или станем воевать?

Господи-Помилуй смотрел на Лыкова сверху вниз и размышлял. Так прошло секунд тридцать. Алексей Николаевич хотел только одного: чтобы ему дали уйти из камеры на своих ногах. Но показывать этого было нельзя, и он поднажал:

– Если хочешь войны, я попрошу Филиппова. Он копнет, где надо, и возбудит новое дело. Тебе самое место на каторге, а не здесь. Вот и поправим несправедливость.

«Иван» бросил быстрый взгляд за спину сопернику. Спрашивал совета у смуглого, у Жежеля, догадался Алексей Николаевич. И бандит увидел то, что хотел. Выражение его лица сменилось на притворно-добродушное. Он ответил:

– Нет у Филиппова на меня ничего. И вообще… Вали, покуда цел, твое низкородие. Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Лыков объявил громогласно:

– А ну распахните двери пошире, я по-пански плюну!

Фартовые освободили проход. Лыков не стал терять времени даром, выскочил в спасительный коридор. Уже там он оглянулся и, не обращая внимания на «ивана», сказал Жежелю:

– Я тебя запомнил.

– Я тебя тоже, – в тон сыщику ответил бандит.

Лыков под конвоем Ивана Кирьяновича двинулся прочь из татебного отделения. Он чувствовал, что в затылок ему смотрит очень недобро еще один человек. И с трудом заставил себя не оборачиваться на поляка. Успел сквозь зубы бросить подстаршему «до завтра!» – и вышел прочь.

На лестнице Алексей Николаевич выдохнул с облегчением. Разведка неожиданно обернулась крупной удачей. Надо было развивать успех, и он направился в тюремную контору.

Письмоводитель за минувшее время успел забыть разжалованного статского советника. Не отрываясь от бумаг, он строго спросил:

– По что, жох, беспокоишь начальство?

Но вгляделся и мигом вскочил:

– Виноват, глаза уже не видят от писанины. Господин Лыков, если не ошибаюсь? Давно не захаживали. Вы к его высокородию?

– Да, я пришел к начальнику. Он у себя? Доложите.

Добрококи сложил ручонки как для молитвы:

– Не могу, обождите. Там сейчас сам Мирбах.

Помолчал и почтительно добавил:

– Барон!

– Роман Романович? Очень хорошо.

И сыщик без разрешения ввалился в кабинет смотрителя. Ему навстречу выходили двое. Один был Кочетков, а другой – давний знакомый Лыкова, тоже статский советник барон Мирбах. В Главном тюремном управлении он занимал должность начальника Второго отделения Третьего распорядительного делопроизводства. Иначе говоря, ведал всем личным составом тюремной стражи.

– Алексей Николаевич! – всплеснул руками барон. – А я к вам собрался. И Никанора Ниловича за собой повел. Хрулев велел вас навестить и спросить, не нужно ли чего от нас. Вечером ждет меня с докладом.

– Есть просьбы, одна к вам, другая к Никанору Ниловичу. И обе срочные.

– Начните с той, что к нам.

– Роман Романович, к вам придет мой помощник коллежский асессор Азвестопуло…

– Помню молодца.

– Тем лучше. Он изложит суть просьбы. А вы уж будьте добры помочь.

Мирбах понял, что Лыков не хочет излагать подробности при свидетелях, и обещал сделать все, что сможет. Тогда сыщик обратился к начальнику тюрьмы:

– А вас прошу распорядиться, чтобы мне показали статейные списки арестантов Шестого отделения.

– Зачем? – спросил Кочетков.

– Затем, Никанор Нилович, что я сейчас оттуда, из татебного. И видел в коридоре человека, по которому давно петля плачет. Варшавский террорист, убийца полицейских, руки в крови по самые плечи. И отдыхает в Петербургском исправительном арестантском отделении.

По лицу смотрителя пошли красные пятна:

– У меня? Убийца полицейских? Как его звать?

– Вот и узнаем, когда дадите мне личные дела. Тогда, в девятьсот шестом году, негодяя звали Гжегош Дудник. Это революционный псевдоним. Дудник будто бы перешел на сторону властей, но это оказалось хитрой уловкой…

Кочетков выглянул в приемную и приказал:

– Быстро арестантские дела Шестого отделения мне на стол!

Потом вернулся, сел в кресло, жестом пригласил своих собеседников сделать то же самое. И потребовал:

– Рассказывайте.

Лыков обвел двух статских советников невеселым взором и спросил:

– Все помнят, что творилось в Варшаве в тысяча девятьсот шестом?

Мирбах поморщился:

– У меня там племянника застрелили, служил в жандармском дивизионе.

– А у меня свояка взорвали в Лодзи, – вздохнул Кочетков. – В Польше тогда шла война…

Сыщик зажмурился, перед его глазами возникла жуткая картина. На плацу Цитадели[95] лежали в длинный ряд трупы погибших. Почти все эти люди были убиты выстрелом в спину. 2 августа 1906 года боевцы устроили «Кровавую среду» – напали на городовых и солдат, застрелив за полдня в одной только Варшаве двадцать два человека[96]. Несчастье, которое Лыков сумел предотвратить двадцать лет назад[97], в 1906-м все же случилось. Хлопцы-кобурщики залили улицы русской кровью. Много правоохранителей погибло в то же утро и в других польских городах: Вроцлавске, Лодзи, Плоцке, Радоме… Это был хорошо спланированный террористический акт.

– Боевцы в Варшаве тогда делились на две главные партии, – начал вспоминать Алексей Николаевич. – Самая сильная дружина была у ППС[98] – около шестисот человек. Другую армию собрали социал-демократы, ее численность доходила до полутысячи. Но много имелось таких отрядов, которые никому не подчинялись. Например, командир демократической боевки Шлифер напал на Промысловый банк и перебил во время экса кучу народа. Но сделал это без разрешения партии, на свой интерес. Начальство Шлифера разозлилось и потребовало объяснений. А тот и не подумал оправдываться, хлопнул дверью и подался в анархисты. Читай – в бандиты. Создал собственную шайку под названием «Змова работнича», то есть «Рабочий заговор», и стал грабить всех подряд. Три месяца наводил ужас на полицию, Шестой участок на Тверской взорвал к чертям, городовые ушли со своих постов. Губернатор послал армию, а в банде двести штыков! Они отобрали у солдат винтовки и ходили по участку, стреляли в окна… Кое-как Шлифера потом свои же кончили.

Но тогда в Варшаве это было в порядке вещей. Обе партии состязались в жестокости. Город разделили на районы, так называемые дельницы. Каждая дельница имела собственную дружину. А была особая спискова боевка. Она являлась расстрельной командой службы безопасности ППС, по сути гвардией, и состояла из наиболее фанатичных сторонников Пилсудского. Спискова боевка время от времени казнила своих же головорезов, которые потеряли чувство меры. А это случалось часто. Молодые парни, еще безмозглые, которым убить человека что раз плюнуть, быстро выходили из-под контроля. Они грабили кассу завода или квартиру промышленника, будто бы для нужд революции, и у них на руках оказывались огромные средства. Половину суммы они клали себе в карман – и в ресторан кутить. Во жизнь!

Алексей Николаевич перевел дух и попросил чаю. Тот же Добрококи мигом подсуетился и все организовал. Как только письмоводитель удалился, сыщик продолжил:

– Главари ППС строго следили за вождями боевок, чтобы не зарывались. А еще чтобы не спрашивали, куда деваются огромные деньги, полученные от эксов. Тех, кто сильно этим интересовался, находили убитыми. И вот однажды свое любопытство проявил инспектор Вольской дельницы Ежи Санковский…

– Кто? – перебил Мирбах. – Какой инспектор, чего?

– Инспекторами, Роман Романыч, у боевиков именовали командиров двадцаток. А Воля – это один из районов Варшавы.

– Понял.

– Так вот, Санковский был личностью весьма неординарной. Высокий красавец, умный, храбрый, великолепный стрелок… Прямо герой приключенческого романа. И он стал спрашивать в верхах: на что тратятся капиталы, которые мы вам вручаем? Убили троих при нападении на банк, сами потеряли двоих. На тех деньгах кровь. А дальше куда они делись? Почему, панове, у вас у всех золотые часы и жрете вы в лучших рестоурациях? А мои хлопцы нищие, питаются через день и загарков нет ни у кого?

– Алексей Николаевич, а что такое загарки? – спросил на этот раз Кочетков. – Часы, я правильно понял?

– Правильно, Никанор Нилыч.

– Ха. Вопросы начальству не понравились, так?

– Так. И списковой боевке приказали кончить инспектора.

– Кончили? – живо поинтересовался Мирбах.

– В тот раз не получилось. Санковский был трудной добычей. Тех, кто пришел за ним, он просто перестрелял. И после этого обратного пути у него уже не было. Поэтому Ежи пришел к нам.

– Там тогда был Заварзин, – стал припоминать барон. – В охранном отделении. Теперь он начальник Московской охранки. Скажу так: звезд с неба не хватает.

Лыков согласился:

– Да, он честный служака, звезды с неба не по его части. А кто из нас хватает?

– Ну вот вы, например.

– Я? Роман Романович, отчего же тогда на мне сейчас арестантский бушлат?

Барон смутился. А сыщик продолжил:

– Ежи Санковский пришел к Заварзину и предложил свои услуги. Он не хотел стать обычным предателем. Разочаровавшись в главарях польской революции, бывший инспектор создал собственную дружину и обратил ее против них. Он начал перекупать, а реже переубеждать своих вчерашних товарищей. Открывать им глаза на проделки партийной знати. В новую дружину пришло немало крупных кобурщиков. Клишиц, Матей, Хлопек, Варьят, Настенный… Многие тогда разочаровались в борьбе. Кто-то просто хотел остаться в живых. Кто-то продался за деньги, таких было большинство. Иные разозлились на элиту за то, что их не приняли наверху. Всякое случалось. – Лыков отхлебнул чаю и продолжил: – Тогда-то я и познакомился с Санковским. Ситуация в Польше сделалась важной, о ней писали в заграничной прессе, и Столыпин послал меня помочь местным. Я приехал на два месяца и ничем, конечно, помочь не успел. Но сблизился и даже сдружился с Ежи. Повторюсь, он был человеком особенным. Такими людьми правительство разбрасываться не должно. Тем более в той обстановке, в которой оказались русские власти в Привисленском крае.

Санковский к тому времени стал опасен для революционеров. Он завел агентуру во всех дельницах и сорвал несколько важных эксов. У пилсудчиков начались проблемы с деньгами. Дальше – больше. Вы, наверное, не знаете, но в Варшаве доходило до того, что банки нанимали боевцев для охраны. Полиция не котировалась, и банковские учреждения охраняли террористы – от таких же, как они сами. И клали себе за это в карман круглые суммы. Ежи пресек их промысел, и к осени тысяча девятьсот шестого года государственная охрана вернулась в варшавские кредитные учреждения. Это было сильным ударом по кошельку вождей.

– Тогда-то Санковского приговорили окончательно… – предположил Кочетков.

– Увы, так и было. Ежи давно ходил по лезвию, на него произвели в общей сложности семь покушений. Он каким-то нюхом всегда чуял опасность. И спасался. Отстреливался, ускользал. Во время двух последних покушений рядом с ним находился я. Скажу честно: редко встречал людей с таким самообладанием. Храбрец – вот кто был Ежи Санковский. А погубили его, как водится, предатели.

Два статских советника, затаив дыхание, слушали третьего, бывшего. Ни Мирбах, ни Кочетков никогда не ходили на револьверы, а были простыми честными чиновниками.

Лыков вздохнул, вспоминая храброго поляка. Сколько их погибло, смелых, достойных, умных. Появятся ли другие?

– Был такой Тырч, он же Гжегош Дудник, бывший пятник Повонзковской дельницы эсдеков. Пятник – это командир пятерки боевиков. Тырч привык к легким деньгам, полюбил рестораны, и Ежи перекупил его. Завербовал, а потом приблизил, сделав своим помощником. Я еще говорил ему, что зря он это делает, Тырч не похож на порядочного. Санковский со смехом отвечал мне, что на порядочных далеко не уедешь, а продажные дальше увезут. Эх… Тем временем моя командировка подошла к концу. Мне вообще не везет с Варшавой. В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году меня там чуть не застрелили, стоял у атамана на мушке, да он сжалился и отпустил… Потом эти жуткие два месяца… Как я ноги оттуда унес? Перестрелки случались через день, словно по графику. Творилось черт знает что. Казнили трех генералов, а сколько жандармов, околоточных и унтеров – не сосчитать. Ежедневно для патрулирования улиц армия выставляла три тысячи штыков! И ходили они, бедные, держа винтовки на изготовку, в любую секунду ожидая выстрела в спину или бомбу под ноги. Паны решили ударить по казне и сожгли девяносто восемь винных лавок. В Варшаве негде стало купить бутылку водки!

Так вот, про Тырча. Он вечно терся с нами бок о бок, но лично у меня вызывал недоверие. В конце сентября я вернулся в Петербург, слава богу, что живой. А через неделю узнал, что Ежи все-таки убили. Заманили на Варецкую площадь, в ресторанчик, якобы для встречи с колеблющимися. Организовывал встречу тот самый помощник. И Ежи окончил свои дни. Тырч лично застрелил его. В спину.

Кочетков встал и навис над сыщиком:

– Алексей Николаевич, я правильно вас понял, что этого негодяя вы только что обнаружили у меня в Шестом отделении?

– Да. За порогом двадцать шестой камеры. Он там, конечно, под другим именем. Но лицо не изменилось. Это он.

Тут Добрококи принес арестантские дела. В них не было фотокарточек, но Алексей Николаевич и без них быстро отобрал пять или шесть статейных списков.

– Эти подходят. Наш перевертыш не мог спрятать акцента. Поэтому он значится или поляком, или литовцем.

Через полчаса все подозреваемые выстроились в шеренгу напротив кабинета смотрителя. Они переминались в недоумении с ноги на ногу. Вокруг тесным кольцом сомкнулись дежурные надзиратели с револьверами в руках.

Лыков вышел в сопровождении Кочеткова и Мирбаха. Прогулялся взад-вперед и остановился напротив низкорослого кряжистого мужчины.

– Здорово, Тырч. Помнишь меня?

– Нет, не помню. Ты кто? – с легким акцентом ответил арестант.

– Помнишь, вижу по глазам. Ну, пора ответ держать.

– Увести его, – скомандовал начальник замка. – Посадить в секретку под усиленный караул.

Мирбах срочно телефонировал в тюремное управление, и в замок приехал сам Хрулев. Он при всех обнялся с Лыковым и выказал ему полное доверие.

– Если Алексей Николаевич говорит, что узнал террориста, значит, так и есть. Этот человек ошибок не допускает.

В кабинете смотрителя шло ускоренное дознание. Вызвали надзирателей во главе с Лясотой и заставили вспоминать про поведение поляка. Заодно интересовались и другими обитателями Шестого отделения. Стражники увидели арестанта Лыкова сидящим за одним столом с начальником ГТУ, распивающим чаи. И поняли, как надо себя с ним держать впредь…

Дело закрутилось. Из бумаг следовало, что поляк сидит в исправительном отделении под именем Эдмунта Кихлевельта, мещанина города Свенцяны Виленской губернии. Получил два года за подделку документов и укрывательство краденого.

Лыков затребовал из ГТУ дактилограмму отпечатков пальцев Кихлевельта и показал ее Никанору Ниловичу:

– Видите?

– Нет. А что я должен тут увидеть?

– По системе Вуцетича сразу определяются индивидуальные особенности пальцев. На левой ладони видны три вилки и четыре островка. Такого мы быстро обнаружим.

Сыщик ошибся. Пальцевые отпечатки подозреваемого не значились в больших картотеках. Департамент полиции, а также сыскные отделения Москвы и Вильно ответили отказом. Но, конечно, дактилограмму отослали и в Варшаву. Три дня поляк сидел в секретке, а Лыков не решался один выходить из камеры. Даже ночью, идя в уборную, он брал с собой надзирателя.

На четвертый день из Варшавского охранного отделения пришел ответ. Пальцевые отпечатки были опознаны. Они принадлежали террористу Дуднику, известному под кличками Моцный, Круль и Тырч. Кобурщик сделал вид, что принял сторону правительства, а затем переметнулся обратно. Власти разыскивали его сразу по трем висельным делам.

Глава 13

Командировка в преисподнюю

Новость о том, что в столице обнаружен террорист, которого безуспешно разыскивают седьмой год, наделала шума. Прятаться в тюрьме для уголовных обычное дело, этой уловке сто лет в обед. Но они сидят, как правило, под своими именами. Кроме того, злодей такого калибра попался впервые. Тырч, кроме прочего, участвовал в убийстве генерал-майора Маркграфского, помощника Варшавского генерал-губернатора по полицейской части. Тот приехал в Отвоцк с женой, шестилетним сыном и трехлетней дочерью, и по пути на дачу их экипаж был обстрелян. Маркграфский погиб сразу, а его сын умер через сутки, в мучениях… За одно это, по мнению Лыкова, негодяя надо было вздернуть за ноги. А он отметился еще множеством преступлений. И теперь сидел в Семибашенном за мелкие провинности.

Алексей Николаевич тем временем наладил свои отношения с подстаршим надзирателем татебного отделения. Как и обещал, он встретился с Заседателевым утром в каморке подле духовной библиотеки. Тогда личность поляка еще не была установлена, и сыщик надеялся на помощь подстаршего. Но тот стал юлить и уклоняться от ответа на вопросы. Лыкову пришлось нажать:

– Иван Кирьянович! Я ведь здесь в командировке и рано или поздно вернусь в прежнее состояние. Пока же выполняю просьбу Степана Степановича Хрулева.

– Просьбу его превосходительства? – сразу встрепенулся подстарший. – Вы с начальником управления на короткой ноге, я видел вчера, как он вам в рот смотрит.

– На короткой, короче некуда. Хрулев просил выяснить, что на самом деле творится с арестантскими работами. Будто бы там воруют за счет шпанки. Если не хотите рассказать про Тырча-Кихлевельта, сыпьте хотя бы про работы. Как устроена махинация?

Заседателев опять замкнулся, и сыщик спросил напрямую:

– Много вам перепадает?

– Много, – признался Иван Кирьянович. – Как же мне свою выгоду в ретирадное спустить?

– Придется. Я ведь все равно разорю эту лавочку. Те, кто попадется с поличным, ответят по закону. Хотите оказаться по другую сторону решетки? Тогда продолжайте покрывать жуликов. Но умнее будет помочь их прижать и остаться на службе. У вас какое жалованье? Удвоенное?

Тюремные стражники, прослужившие беспорочно пятнадцать лет, получали оклад вдвое больше начального.

– Год остался до удвоенного.

– И что? Готовы все потерять? Вылетите со службы, на другую уже не возьмут.

– Разрешите подумать, ваше высокородие, – попросил надзиратель.

– Думайте, только быстро. Меня интересует, как организован механизм хищений. Главным образом воруют в военно-обмундировальной мастерской. Ясно, что арестантам недоплачивают. Что в сговоре тамошние начальники из арестантов, наподобие Курган-Губенко. Другие участники хищений – это интенданты. А руководит всем при помощи таких, как Лясота, капитан Сахтанский. Верно?

Новый агент сыщика был подавлен.

– Вы уже без меня все узнали. Значит, конец лавочке?

– Скоро я ее прикрою. Ну? Что имеете добавить?

Заседателев мялся, мялся, потом выдавил:

– Сбыт идет через купцов Ватутиных. Они поставщики сапог в армию, в корпус пограничной стражи и лесникам…

– Накладные поступают от них?

– Насколько я знаю, да. Обороты большие. Мы, надзиратели, промеж себя рядим, что Сахтанский получает в месяц до двух тысяч рублей. Тысячу он оставляет себе, а вторую делит между участниками. Мне достается тридцать рублей, зимой меньше.

– За что? Ваша роль в махинации какая?

Заседателев пояснил:

– Настоящие сапожники, кто выгоняет товар, видят аферизм. Чтобы они молчали, в дело вступают жиганы из нашего коридора. Среди них человек десять очень опасные. Их бы на каторгу, а ребята прохлаждаются в исправительном отделении. Да еще и деньги получают от Сахтанского. Так вот, если кто из шпанки противится, ходит жаловаться, к тем капитан подсылает сначала Лясоту. Тот разбойник не хуже Господи-Помилуй. Лясота стращает, убеждает терпеть…

– Много отбирают фартовые? – перебил агента сыщик.

– Около половины выручки.

– Ого! И люди вынуждены молчать?

– Им языки быстро укорачивают, – скосил глаза Заседателев. – Если кто слов не понял, Лясота спускает собак. Жиганы из команды Елуферьева – сущие звери. В прошлом году они двоих повесили в нужнике, а списали на самоубийство. Другим, значит, наука. Там все хуже и хуже, Алексей Николаич. Еще недавно забирали треть, а две трети шло работнику. Теперь дерут половину. Во вкус вошли…

– Так в чем ваша-то роль? Три червонца просто так не дают.

– Я выпускаю жиганов из отделения по ночам. А потом рапортую, что все сидели по камерам, никто не выходил.

– А еще?

Заседателев помолчал, затем нехотя продолжил:

– Ношу корреспонденцию «иванов» в город.

– Ага! Кому и куда?

– Э-э… Боязно как-то… Если узнают, они ведь меня пришьют.

– Иван Кирьянович, вам надо решиться. Иначе пропадете вместе с ними. Поворовали – и будет. Грех это – нагих обирать.

Подстарший заныл:

– Да я понимаю, что грех. А куда деваться? Откажешься – не миновать беды. Лясота с Сахтанским со свету сживут. Или делай, как они, или…

– Рассказывайте про ваши почтовые услуги, – решительно потребовал Лыков. И узнал от тюремщика удивительные вещи.

Оказалось, что между арестантами всех пенитенциарных учреждений Петербурга налажена единая секретная почтовая сеть. Надзиратели собирают письма и вручают курьерам. Есть четкая такса за отправление. Комиссионеры заведены в каждой из пяти тюрем, и даже в морской. Только в военной тюрьме одиночного заключения, что на Нижегородской улице, предателя найти не удалось.

Имеется также центр, где собирается вся корреспонденция. Ее получает некий Сапелкин, владелец плиссировочного заведения на Газовой. Он будто бы ведет обширную торговлю по почте, что объясняет большое количество получаемых им писем. Однако в последнее время их стало так много, что появился еще один фальшивый адрес. Петербургское отделение московской агентурной конторы Либшютца, представителя иностранных и русских фирм по торговле углем и коксом. И с конца прошлого года основную часть писем Заседателев отсылает туда.

– А дальше что происходит?

Подстарший пожал плечами:

– Я могу только догадываться. Особенно активная переписка идет вокруг следственной тюрьмы. Люди ждут суда, им надо сговориться между собой. Или правильно подготовить свидетелей. Но и между заведениями много чего летает. «Иваны» есть повсюду, они обсуждают воровские дела, готовят из-за решетки преступления, которые осуществляют их сообщники на воле. Поверьте, это лакомый кусок. Тот, кто все это придумал, гребет деньги лопатой. Он нужен всем без исключения сидельцам и может диктовать свои тарифы.

– Вы знаете настоящего хозяина промысла? – уцепился за фразу Алексей Николаевич. – Придумать такой, а главное, обеспечить его бесперебойную работу может только бывший тюремный служитель. Ведь так?

– Верно сказали, – подтвердил догадку сыщика Заседателев. – Это Михаил Келиберда, бывший старший надзиратель в «Крестах». Вышел в отставку и продолжил то, чем занимался прежде. А именно обслуживал фартовых. Только расширил дело на весь город. И в каждом узилище Келиберда подобрал себе сообщника. У нас это Лясота, во временной тюрьме[99] – старший ключник Жоркин. В ДПЗ был прежде Фуршатов, но неожиданно уволился…

– Стойте! – перебил агента сыщик. – Фуршатов, вы сказали?

– Да, а что?

– Он оболгал меня перед судом. Заочно, еще на стадии следствия. И сбежал.

– Похоже на него. Продажный, чисто Иуда. Мы, конечно, все измазаны, я понимаю вашу усмешку. Но этот был похлеще других.

Лыков с трудом сдержался. Вот и ниточка появилась. Теперь понятно, как англичане столь быстро договорились с обитателями Домзака. И как они передали заказ на устранение сыщика сюда, в Семибашенный.

Для первого разговора было уже достаточно, однако под конец Алексей Николаевич задал новому осведу еще один вопрос:

– Иван Кирьяныч, а кто такой Жежель?

– Вавила? Ну… А что у вас к нему за интерес?

– Давеча в двадцать шестой камере Елуферьев обращался к нему за советом. «Иван», знаменитость, а поди ж ты. Ищет мнения какого-то Жежеля. Ничего такого вы не замечали?

Подстарший в который раз за утро смутился:

– Глот как глот… Вроде бы…

– Мещанин из уездного городка Свенцяны тоже был как все. Пока не попался мне. Подумайте еще раз. В тюрьме всегда все знают.

– Знают, да не скажут. Я для них надсмотрщик, мент[100]. Потом, Вавила не из нашего отделения. Так, ходит в гости.

– Он не из татебного? – удивился Алексей Николаевич. – И принимают? Вы же правящее сословие.

– Принимают. Жежеля к нам из Москвы прислали. Отбывает срок в Третьем коридоре.

Сыщик удивился еще больше. Из Москвы в Петербургское исправительное отделение присылать заключенных не положено. У них есть свое.

– А за что отбывает?

– Да полез в лавку, а там жанглот[101] попался. Вавила его и помял. Несильно, на полтора года.

Лыков сообразил, что с наскока тут ничего не решишь. Надо наводить справки. Он сказал:

– Иван Кирьянович, даю вам задание…

– Вы мне? – опешил тюремщик.

– Я вам. А будете глаза пучить, так вылетите отсюда в два счета! – рассердился сыщик. – Еще не поняли? Вашей лавочке конец. И ваша судьба зависит от того, как вы сейчас себя поведете. Будете мне помогать – один путь. Откажетесь или попробуете обмануть – другой. Вплоть до арестантской бескозырки. Сообразили теперь? Видели вчера, как я расправляюсь. Тырчу веревку на шею наденут. Следующими полетят в тартарары ваши приятели Сахтанский и Лясота. Итак… – Лыков принял грозный вид, – поручаю вам разузнать побольше о Вавиле. Думаю, он не тот, за кого себя выдает.

И тут же по глазам подстаршего понял, что тот знает правду о Жежеле. А возможно, и его настоящее имя.

– Я не ошибся?

Но тюремщик уже пришел в себя и сказал, облизывая губы:

– Понял, буду разнюхивать. Так-то он не лучше других…

Алексей Николаевич решил, что дожимать бесполезно, и отпустил агента. Но сам в тот же день пошел в канцелярию смотреть бумаги Жежеля. Действительно, прислан из Москвы, рядовой валет. Нанес телесные повреждения сторожу в магазине Абрикосовых. Попался впервые, даже не рецидивист. Это было еще более странно. Вавила мало смахивал на мелкого воришку, по повадке он скорее маз… А может, даже «иван».

Лыков телефонировал Азвестопуло и велел срочно явиться. Помощник получил приказ заняться загадочным сидельцем и отыскать его следы в Первопрестольной.

Это оказалось непросто. В Литовском замке с Жежеля почему-то даже не сняли пальцевые отпечатки. В ГТУ еще при убитом террористами Максимовском было создано Центральное дактилоскопическое бюро. Туда полагалось направлять дактилограммы всех отбывающих наказание. А тут вдруг прошляпили. Лыков велел снять пальцы Вавилы и разослать их по всем внеразрядным сыскным отделениям, а также по отделениям первого разряда[102]. А еще проверить в Регистрационном бюро Департамента полиции. Там их скопилось уже более двухсот тысяч, поиск займет время, но тем быстрее надо это сделать.