Gaius Anonimus
Postqvam Romam
Anno Domini 192-430. Ab Imperatores castra ad Caroli Magni
Гай Аноним
После Рима
Р.Х. 2019
Путешествие письма легионера
Скучные материи
«Наше море»
Римский гражданин Полион
Рим и Pax Romana
Откуда черпалось богатство империи
Roma Invicta
Liber primvs
A.D. MMXIX
192-430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого
Книга первая
От издателя
Дорогой читатель!
Издательство Acta Diurna с немалым удовольствием представляет вам новую историческую работу Гая Анонима «После Рима», состоящую из двух томов, которые будут различаться по подзаголовкам с датами — 192-430 гг. и 430-800 гг. от Рождества Христова соответственно.
Традиционные представления об эпохе римской античности обычно ограничиваются именами Юлия Цезаря, Октавиана Августа, Тиберия, Траяна, Марка Аврелия и еще нескольких «популярных» императоров, правление которых пришлось на времена расцвета и небывалого, фантастического могущества единственной супердержавы того исторического периода.
Из стандартного школьного и институтского курса мы помним лишь о том, что впоследствии Рим захватили и разграбили какие-то абстрактные «варвары», после чего в наших знаниях следует провал на много столетий, и затем, словно из ниоткуда, появляется столь же абстрактная «Европа», наступает Средневековье и возникают хорошо знакомые нам Франция, Италия, Испания, Германия и прочие государства постримской вселенной.
Но вот вопрос: а что же, собственно, происходило на землях исчезнувшей Западной Римской империи до возникновения европейской общности? Как жили люди в страшноватый и жестокий период «Тёмных веков», разделяющих античный мир и Средневековье? Что предшествовало «Тёмным векам» и почему Рим, — могучее государство, расположенное на трех континентах! — обрушился всего за неполных два столетия? Каковы причины гибели империи?
Книга «После Рима», как мы надеемся, даст читателю возможность поэтапно отследить путь, приведший Римскую империю вначале к нескольким системным кризисам, а затем и к неминуемой гибели. Гай Аноним, использовав в качестве справочного материала огромное количество как античной, так и современной исследовательской литературы, последовательно обрисовал причины угасания и исчезновения античного Рима — климат, демография, экономика, внутренние неурядицы, чудовищные коррупция и злоупотребления, развал и варваризация армии, внешние угрозы.
Как и первый проект Гая Анонима «С точки зрения Карфагена», получивший немалую популярность, книга написана живым и остроумным языком, не перегружена «академическими» сложностями и — это самое главное! — должна вызвать у читателя как минимум сочувствие к людям, жившим в описываемую эпоху глобальной катастрофы.
Редакция Acta Diurna исходит из положения, что в наш цифровой век, когда избыточность ненужной информации порождает «умственное голодание», нет ничего важнее, чем восстановить традицию научно-популярной литературы времен Советского Союза, дававшей читателям из любых социальных слоев возможность ознакомиться с историческими сведениями, поданными в доступной как домохозяйке, так и академику форме. Беллетристическая описательность и добротный слог обязаны соседствовать с необходимым массивом научных сведений, при этом не вступая в конфликт.
Надеемся, что мы сумели найти эту точку равновесия, избежав в книгах серии «AntiQuitas» скуки и занудства, одновременно предоставляя более чем достаточно необходимых исторических данных.
Образование — великая вещь, в наши времена более чем востребованная. Самообразование, к которому мы хотим сподвигнуть читателя, настолько же необходимо. Издательство Acta Diurna видит своей целью пробудить ваш интерес к самообразованию и чтению: категориям, к сожалению, ныне почти утраченным.
Итак, ранее мы побывали в Финикии и Карфагене, давайте теперь отправимся в Римскую империю позднего периода. Что нам для этого нужно? Льняная туника, три десятка серебряных денариев на первое время, рекомендательное письмо от патрона, нож на поясе и...
И вот перед нами Тибуртинские ворота Рима. Заходите. Но учитывайте, мы посещаем империю в очень сложные и опасные времена. Будьте бдительны и оглядывайтесь по сторонам!
192-430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого
Пик расцвета, вершина могущества Римский империи, пришелся на 117 год по Рождеству Христову. Спустя сто пятьдесят лет от этой невероятной структуры планетарного масштаба оставались лишь клочки территорий, охваченных политическим хаосом, экономическим кризисом и повсеместным насилием. На карте появится «новая» Римская империя, не имеющая с прежней почти ничего общего. Гражданство, армия, сенат, религия — все эти институты будут наполнены новым содержанием, отличаясь от времен Августа и Адриана как кремневый нож от стального меча. Пройдет еще сто лет. Запад Римской империи теряет земли и распадается, Восток же цветет, наливаясь богатством, интеллектом и могуществом. Через новый век Средиземноморье постигнут беды, сравнимые с Концом Света. Восточный Рим превратится в Византию, на руинах Запада зародятся варварские королевства. А вскоре один из варварских королей присвоит титул императора...
Вместо предисловия.
Наш долгий рассказ начнется с письма частного лица,[1] которое оставило в истории единственный след: послание своей семье. Этот исторический документ написан словно в предчувствии исторической бури и полон искренней пронзительной тревоги.
Примерно 1800 лет назад рядовой II Вспомогательного легиона Аврелий Полион написал родным:
«Я день и ночь молюсь о вашем здоровье, и от вашего имени всегда оказываю почтение всем богам. Я не перестаю писать вам, но вы меня не вспоминаете... Вы не пишете о своем здоровье и о том, как живете. Мне тревожно за вас, потому что, хоть и пишу вам часто, вы мне не отвечаете, и я не знаю, что с вами. [Здесь пропуск, так как письмо на хрупком папирусе сохранилось не полностью.] Писал вам из Паннонии, а вы относитесь ко мне как к чужаку... Я послал вам шесть писем. Как только вы меня вспомните, я попрошу у консуляра [то есть командира] отпуск и приеду к вам, так что знайте, я ваш брат» [2].
Скорее всего, семья легионера — мать, которая пекла и продавала хлеб, сестра и брат — все же получила депешу, так как в 1899 году папирус был найден по адресу доставки, в Египте, в городке Тебтунис, провинция Фаюм, и не в храмовом архиве, а в частном доме.
Тебтунис (на его месте теперь деревушка Умм-Эль-Баграт) — типичный эллинизированный египетский городок, был довольно зажиточным. Аврелий Полион писал по-гречески, потому что общим языком населенного многими народностями Египта был греческий. Письмо пестрит ошибками, что естественно в эпоху, когда грамотных было немного даже в космополитичных городах грекоязычного Востока.
II Вспомогательный легион (Legio II Adiutrix), в котором служил легионер Полион, был расквартирован в Паннонии Инфериор, в кельтском городке Аквинк на дунайской границе, где это подразделение стояло лагерем вплоть до конца своего существования. Аквинк не исчез вместе с Западной Римской империей: из него вырос современный Будапешт.
Скорее всего, письмо Аврелия Полиона вместе с другой полевой почтой везли по сети дорожных станций, которую власти содержали для официальных и военных нужд. Эта транспортная инфраструктура называлась vehiculatio (с IV века название изменилось на cursus publicus) и обеспечивала все необходимое для пересылки почты, ценных грузов и поездок чиновников: смену тягловых животных — мулов и волов (кони полагались только верховым курьерам), ремонт повозок, а также безопасный ночлег.
Часть пути депеша проделала по одной из самых больших (длиной 1120 км) древних дорог империи — виа Эгнация, объединившей цепочку римских колоний от Адриатики до Босфора. Сеть общественных дорог (viae publicae) связывала воедино все части Римской империи и служила в основном для быстрой переброски легионов и их снабжения, но со временем приобрела и коммерческое значение. Последней из общественных дорог была построена в 137 году[3] виа Адриана на юго-востоке империи, где наконец установились стабильные границы.
Происходившему из небогатого семейства Аврелию Полиону служба в римской армии предоставляла неплохие возможности. Платили неплохо: ко времени написания письма рядовой II Вспомогательного получал 900 денариев в год, а при интронизации нового императора солдатам выплачивали «донатив», что-то вроде бонуса за верную службу. Кроме того, легионерам полагался натуральный паек зерном и другими продуктами. Жалованье рядового Полиона было меньше, чем у столичных преторианцев, но за двадцать пять лет службы можно было скопить неплохие деньги, а выйдя в отставку, завести собственное дело, дом и семью.
Завербовавшийся в армию романизированный египтянин (а может, грек) не мог рассчитывать на службу в столичном гарнизоне. В обмен на сравнительно щедрое жалованье солдат должен был служить там, «куда пошлют», — как правило, в пограничный гарнизон в медвежьем углу империи, да еще, бывало, и с невыносимым климатом. До отправки в Паннонию II Вспомогательный располагался в холодной и дождливой Британии.
Армейской элитой была преторианская гвардия, куда провинциалам не было хода. Преторианцы, чем дальше, тем чаще принимали участие в высокой политике и возводили на трон императоров. Первым таким императором был Клавдий. Но времена изменились: начиная с 193 года, когда Септимий Север повел иллирийские легионы из Паннонии на столицу, императоров назначали не гвардия с сенатом, а действующая армия. II Вспомогательный тогда поддержал Севера, и первое, что сделал император, — расформировал преторианскую гвардию. Так что легионер Полион ничего не потерял.
Лорет Энн Уайт
В прежние времена на армейской службе можно было даже разбогатеть, захватив в варварских[4] землях добычу, однако во времена легионера Полиона о завоеваниях уже не шло речи. Напротив: империи приходилось отстаивать границы. Поэтому легионы бросают на строительство и укрепление фортификаций в Реции и в Германии Супериор (эта территория известна также под именем Декуматских полей, и римлянам вскоре придется ее оставить).
Источник лжи
Военные кампании ведутся либо в романизированных землях, где грабить нельзя, либо в краях бедных пастушеских или земледельческих племен, вроде квадов или каледонцев, с которых нечего взять, кроме горшков, ржавых мечей и засаленных овчин. Именно так и вышло, когда в 213 году император Каракалла повел вексилляции II Вспомогательного в карательный рейд против алеманнов: не добыча, а слёзы.
Но в целом военная карьера предоставляла провинциалу немало благ, а риск службы в пограничном гарнизоне (limitanei) был пока что немногим выше риска жизни в каком-нибудь мегаполисе с его вечными пожарами, эпидемиями и мятежами. К счастью, северные захолустья империи — Белгика, Британия, Германия, Реция, Норик и Паннония — пока что были прочным оплотом против вторжений варваров.
Loreth Anne White
In the Deep
Copyright © 2020 by Cheakamus House Publishing
© Савельев К., перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Беспокойство легионера за родных понятно. В окрестностях богатой и буйной Александрии всегда было немало мятежей и смут, а значит, оставалась высока вероятность случайной гибели. Известно, например, что зимой 215 года император Каракалла велел молодым мужчинам Александрии собраться для призыва на военную службу. Затем он приказал войскам перебить тысячи собравшихся, и этот его поступок до сих пор не нашел рационального объяснения. Дион Кассий считает, что император мстил жителям города за распространение сплетен о совершенном им братоубийстве.
Джею, Мелани и их райскому уголку, вдохновившему меня на создание этой книги.
Суд по делу об убийстве
К концу II века нашей эры экспансия Римской империи перестала быть доходной и остановилась на достигнутых ранее границах. Плоды завоеваний были ресурсом, за счет которого поддерживалась центральная власть империи. Когда этот ресурс иссяк, на поверхность вышли те деформации и проблемы, которые империя доселе топила в немалых доходах от внешней агрессии. Кризисная ситуация, которая создалась и в экономике, и в общественных отношениях, требовала структурных перемен.
«Я убежден в вашей убежденности в том, что вы видели. Но то, что вы видели — не то, что вы думаете».
В рамках традиционной имперской политики этот кризис был неразрешим. Ситуацию усугубила военная элита государства, которая, утратив доходы от завоеваний, обратилась к иному источнику быстрой наживы: к политическим интригам и заговорам.
Фокус конфликтов начал смещаться с внешних противников на внутренних. Борьба сенатских, армейских и провинциальных элит за императорский трон обострилась, и разгорелись гражданские войны, потушить которые не смогла даже нарастающая угроза извне.
Я вижу толпу, как только седан, взятый напрокат моими юристами, поворачивает на улицу. Наэлектризованная видом нашего черного «ауди», толпа подается вперед. Полиция с трудом сдерживает подстрекателей. Я вижу распахнутые орущие рты. Камеры, репортеры, микрофоны. Красные разгоряченные лица под летним солнцем Сиднея. Но я их не слышу. В кондиционированном салоне прохладно и тихо, но по мере нашего приближения к зданию суда я различаю текст на плакатах, которыми они машут перед нами. Передо мной.
Угроза извне, вечная и неотвратимая... Для ее отражения император Марк Аврелий увеличил число легионов. Император Септимий Север повысил армейское жалованье, и то же самое сделал через несколько лет император Каракалла, так что легионер Полион, скорее всего, получил прибавку. Деньги поступали из государственных доходов, львиная доля которых — от 2/3 до 3/4 — уходила на содержание армии.
Доходы имперской казны формировались, во-первых, из налогов, то есть зависели от урожая. Во-вторых, немалые деньги приносила добыча драгоценных металлов. Урожайность была невысокой, так как сельскохозяйственные технологии оставались примерно теми же, что во времена почти забытой Республики, а серебра и золота добывалось все меньше.
Убийца!
Требуем правосудия ради Мартина!
За решетку ее!
Исполнение доходной части казны Рима возлагалось на провинциальные органы фиска. Фокус был в том, чтобы наделить местные самоуправления автономией, правами и обязанностями в той мере, чтобы за их счет собирались налоги и вершился суд, но так, чтобы автономия территорий и местных элит не доходила до опасной черты, за которой империя может просто рассыпаться. До поры до времени это удавалось — причем сохранялось политическое единство таких разных территорий, как Средиземноморье и Германия, Британия и Египет, Испания и Сирия...
Я чувствую себя Алисой, проскользнувшей в Зазеркалье. Отрубить ей голову… Этого не может быть. Это не реально. Я вцепляюсь пальцами в бедра, устрашенная дикой жестокостью, выпущенной на волю моим судебным процессом. Я пытаюсь сохранять бесстрастное выражение лица, в соответствии с инструкциями юристов. Но какой-то мужчина прорывается вперед и прижимает первую полосу утренней «Сити Геральд» к окошку рядом с моей головой. Я рефлекторно вздрагиваю. Мое сердце бьется быстрее при виде черных букв, грозными рядами выстроившихся в заголовке.
Поразительно! Это уникальное достижение Рима не удалось повторить никому.
Крессуэлл-Смит обвиняется в убийстве мужа!
Начинается судебный процесс!
Дело в том, что империя искусно распределила права и обязанности между центром и провинциальными землями. Территория государства была поделена на административные единицы на основе городов с прилежащими к ним землями. Такие округа назывались civitates (единственное число — civitas) и состояли из городского центра и сельских территорий, порой довольно обширных. Римская империя была покрыта сетью civitates. В городах-civitates велись записи о производительности и правах собственности. По этим записям рассчитывался налог для прилежащей к городу сельской местности. За сбор налогов и их передачу в имперскую казну отвечали должностные лица, которых назначали там же, в civitates. Налоги могли брать натурой или деньгами, в соответствии с распоряжениями центрального правительства.
Под заголовком находится моя фотография.
Рядом с ней расположен снимок Мартина. Художник-оформитель изобразил зигзагообразный разрез между нашими лицами, словно разрыв страницы, символизирующий смертоносную трещину между нами. У меня саднит глаза, в глубине тела зарождается дрожь. На снимке он выглядит таким энергичным… Таким живым. Когда-то я любила его, любила всем сердцем.
Каждые 20-30 лет проводили провинциальные цензы, то есть переписи и обмеры: обмеряли угодья каждой городской общины, сверяли карты провинций и кадастры, в которых значились сведения о землевладельцах и их имущественном состоянии. Главными были поземельный налог и подушная подать. Налогом облагались и другие виды имущества: виноградники, строения и дома, скот, рабы и т. п. В качестве налога землевладелец отдавал 7-10 процентов дохода. (Размер урожая, отчуждаемого землевладельцем у арендатора, колона или раба на пекулии, был куда выше и доходил до 40-50 процентов.) Торговцы платили налог с оборота (1%), но торговля рабами облагалась уже в размере четырех процентов. В императорскую казну платились пошлины на импорт и экспорт, акциз на соль, пошлины на освобождение рабов.
Женщина-полицейский в голубой рубашке с короткими рукавами и пуленепробиваемом жилете, с раскрасневшимся лицом под форменной фуражкой отрывает мужчину от автомобиля. Я ощущаю первые проблески настоящей паники.
Постулат первый: организационная структура Римской империи была ничуть не проще, чем у современных государств, а с учетом отсутствия в эпоху античности технических средств связи, еще и сложнее.
Легионеру Полиону, если он отслужит весь срок, причиталась, как и всем армейским ветеранам, пенсия, средства на которую давал пятипроцентный налог на наследство. Вот только стройная система государственных финансов засбоила уже в то время, когда Полион проходил службу.
Наш водитель замедляет ход. Полицейские в бронежилетах изо всех сил отталкивают сгрудившихся зевак, пока другие расставляют дорожные конусы, чтобы мы могли припарковаться. Люди выстроились по обе стороны лестницы до самого входа в Верховный суд. Наверху ожидает еще одна группа репортеров с микрофонами. Одна из них выделяется среди остальных — женщина в кроваво-красном жакете. Она очень высокая, и ее выбеленные светлые волосы блестят под лучами февральского солнца. Мелоди Уоттс; я знаю ее по ежевечерним выпускам сиднейских новостей. Стайка какаду взлетает в небо за ее спиной, белые и желтые вспышки мечутся между зданиями, устремляясь в ярко-синее далёко. Это знамение, думаю я. Потому что я не могу отправиться в тюрьму. Я буду свободной. Такой же, как эти птицы, которые порхают снаружи, исчезая в солнечном сиянии. Мои адвокаты полностью готовы. Они убедят присяжных в достаточности оснований для сомнения. Они лучшие в своем деле, и цена их услуг служит тому доказательством. Мы победим.
Я жертва.
Я хрупкая.
Я не убийца.
Римская империя была средиземноморским государством, а Средиземное море (mare nostra, «наше море») — «римским озером», все берега которого принадлежали латинянам. Подступы к морским берегам прикрывали границы вдоль Рейна, Дуная, Евфрата и Сахары, обеспечивающие государству стратегическую глубину защиты. Все торговые пути, проходившие по провинциям империи, все главные дороги неизбежно вели к портовым городам.
Это личность, которую я должна проецировать на других. Я должна убедить жюри присяжных из двенадцати человек, что я именно такая. Мне нужно дать величайшее представление в моей жизни.
Вместимость судов в сравнении с нашей эпохой была невелика. Это увеличивало транспортные расходы, поэтому товар, перевезенный морем, был дорог. Зерно, как стратегический ресурс, везли на особых транспортах и только в определенное время года, когда морякам не угрожали бури.
Да, это будет представление. Потому что все эти люди жаждут именно представления. Театрального действа. Все находятся здесь ради непристойного спектакля под названием «Слушания Верховного суда по делу об убийстве с международными последствиями». А я — звезда представления. Я — очевидная нарушительница естественного порядка вещей, а когда естественный порядок нарушен, это потрясает человеческую душу. Теперь все хотят поглазеть на меня. Автомобильная авария. Невероятный случай. Воплощение зла. Они хотят, чтобы меня покарали и крепко заперли, чтобы они спокойно могли укладывать детей в постель по вечерам и делать вид, что это нормально. Они хотят лично убедиться в том, как я выгляжу, — на тот случай, если в будущем они заметят на улице кого-то похожего на меня, то перебегут на другую сторону, прежде чем чудовище успеет приблизиться к ним и заразить их, обольстить и зачаровать их.
Папирус, на котором легионер Полион писал домой, ценился высоко, но римские торговцы везли его морем из Египта в громадных количествах. Оттуда же, из Египта, на Запад поступали самые разнообразные товары, от зерна до дорогих тончайших тканей. Средиземноморская торговля снабжала метрополию хлебом, ремесленными изделиями и предметами роскоши — специями, изысканными винами, слоновой костью.
Я смотрю на моего барристера[1] Питера Лоррингтона, который сидит рядом в своей царственной черной мантии с белоснежной манишкой. Его судебный парик лежит на колене. Он вставил миниатюрные наушники и смотрит прямую трансляцию новостей в своем телефоне. Я воспроизвожу в памяти его недавние слова.
Считалось, будто с пиратами империя давно покончила, базирующиеся в Равенне и в Мизенах римские эскадры хранят безопасность морских путей и ничто не мешает морскому торговому обмену — а главное, поставкам зерна из Северной Африки, Испании и Сицилии, обеспечивавшим армию и зерновые раздачи городской бедноте. Было не принято задавать бестактные вопросы, откуда берется товар на многочисленных невольничьих рынках в гаванях, и не принялось ли за старый промысел население древних пиратских общин Киликии, Ликии и Памфилии.
«Убийство состоит из двух элементов: намерения обвиняемого и самого действия. Обвинение должно доказать присяжным наличие обоих элементов — то есть вашего намерения убить Мартина и ваших действий, направленных на его убийство. У обвинения отсутствует ключевой элемент этого уравнения. И помните: в суде присяжных может случиться все что угодно. Абсолютно все. В конечном счете нам нужно продемонстрировать обоснованную необходимость для сомнения. Мы можем это сделать».
Главные торговые пути проходили по восточной части Средиземного моря. Империя и море объединили цивилизации древние и новые, и этот сплав вылился в единство порядков, правил, привычек на различных частях средиземноморского побережья. Все Средиземноморье ело пшеничный хлеб, макая его в оливковое масло и запивая вином! Эти три продукта вскоре органично впишутся в христианскую традицию и воплотят ее святыни — причастие хлебом и вином, и помазание елеем.
Море обеспечивало как политическое, так и экономическое единство страны, посредством торговых сетей стягивая воедино обширные, разнообразные и разноязыкие территории Римской империи.
Стратегия Лоррингтона состоит в том, чтобы перечеркнуть полицейское расследование и одновременно ознакомить суд с альтернативным вариантом развития событий, совпадающим с данными криминалистической экспертизы. С историей, где я не убивала Мартина. С историей, где полицейские крупно напортачили. Это будет его версия против версии прокурора. Собственно, это и есть суд присяжных: битва между двумя вариантами событий. Битва за чувства и сердца присяжных заседателей. По словам Лоррингтона, в конце концов решение суда присяжных больше опирается на эмоции, чем на логику.
Постулат второй: Рим в период расцвета — прежде всего морская держава. Средиземное море было системообразующим фундаментом империи.
Я жертва. Меня подставили. Я не убийца.
Дыши глубже. Войди в роль.
Римская империя в конце II века н. э.
Жертва.
Я провожу влажными ладонями по светло-коричневой льняной юбке. Нейтральный оттенок, как и мои туфли-лодочки телесного цвета. На мне простая белая блузка — цвет невинности. Я поправляю красивые очки в роговой оправе, свидетельствующие о трудолюбии. Мои волосы коротко подстрижены, на ногтях нет лака. Меня можно принять за учительницу. Я могу быть вашей сестрой или вашей матерью. Вашей подругой. Я могла бы оказаться вами. Скромная. Сдержанная. Мягкая. Чувствительная. Потерпевшая. Да что там потерпевшая — по сути дела, оклеветанная.
Я часто и хорошо играла эту роль на протяжении моей жизни. Я могу сделать это снова. Я искусна в смене личин. Фактически я училась у одного из лучших экспертов. У моего мужа, покойного Крессуэлл-Смита.
Еще в середине I века римляне перестали носить тогу. Пятиметровый полукруг шерстяной ткани, знак принадлежности к гражданам Рима, был крайне неудобен, да и не предполагал активного образа жизни. Император Клавдий заставлял магистратов и судей надевать тогу, император Коммод велел посещать амфитеатры в тоге, но упрямые римляне предпочитали практичные туники почти до пят, с длинными рукавами. Тоги остались лишь на сенаторах, заседавших в курии, на официальных и надгробных статуях, да еще в памяти историков.
Автомобиль останавливается. Мое сердце мерно стучит в грудной клетке.
Так что Аврелий Полион вряд ли когда-либо надевал тогу, хоть и стал в 212 году римским гражданином, наряду с прочими людьми, родившимися свободными. В том году император Каракалла наделил полным римским гражданством всех свободных людей, проживавших в пределах империи. Так провинциалы внезапно оказались гражданами Рима. Самые богатые из них в будущем стали сенаторами и магистратами, а самые способные и амбициозные — высшими военными и даже императорами.
Лоррингтон вынимает наушники и усиливает звук на телефоне, чтобы я могла слышать. Это Мелоди Уоттс, которая стоит снаружи, на вершине лестницы. Она говорит с резким австралийским акцентом.
Говоря откровенно, наделение провинциалов гражданством было фикцией, ловким трюком для повышения доходов казны: провинции по-прежнему жили не по римскому праву, а по латинскому, италийскому или провинциальному. Зато пятипроцентный налог на наследство теперь были обязаны платить все, а не только римские граждане, свободные от иных податей. Право гражданства еще и потому стало пустым звуком, что фактически провинциалы уже давно преобладали во всех основных государственных органах Римской империи: в войске, в бюрократическом аппарате, в сенате и на самом императорском престоле.
— … обвиняемая только что прибыла вместе с ее барристером и солиситором[2].
Камера меняет угол съемки, и мы внезапно смотрим сверху на наш автомобиль. Это сюрреалистический эффект.
Вдобавок общество империи больше не делилось на римлян и не-римлян. Оно распалось на элиту из сенаторских родов, всадников и провинциалов-декурионов, — и всех остальных. Главным и богатейшим сословием империи были сенаторы и крупнейшие землевладельцы, влиявшие на политику в своих интересах. Сенатор должен был владеть землями в Италии, стоящими не менее миллиона сестерциев[5], и ему позволялось получать доход исключительно от землевладения. Поэтому многим столпам римского общества приходилось скрывать свои торговые и финансовые предприятия при помощи подставных лиц. Политическое влияние сенаторов постепенно снижалось, а влияние военных росло.
Ниже сенаторов стояло такое же древнее сословие — всадники, менее богатые и менее родовитые. В знак принадлежности к сословию они носили особое золотое кольцо и пурпурную полосу на практически вышедшей из обихода тоге. Всадником можно было стать, владея землей стоимостью не ниже 400 тыс. сестерциев, плюс два поколения предков, рожденных свободными. Основные доходы это сословие извлекало из предпринимательства — ростовщичества, торговли и производства. К описываемому времени всадничество шло на службу государству и составляло существенную часть армейского офицерства и имперской бюрократии.
— Миссис Крессуэлл-Смит была выпущена под залог после обвинения, предъявленного более года назад, — говорит Мелоди Уоттс. — Сумма залога составила пять миллионов. В то время магистрат[3] Роберт Линдси постановил, что доводы Короны против обвиняемой являются обоснованными, но в итоге решил, что доводы обвинения перевешиваются рядом факторов, включая необходимость миссис Крессуэлл-Смит в подготовке к суду вместе с группой ее защитников, плюс отсутствие криминального прошлого во время ее проживания в Новом Южном Уэльсе. Он сказал… — Мелоди Уоттс проверяет цитату в своей записной книжке, — он сказал, что, хотя обвинение в убийстве принадлежит к числу наиболее тяжких, отказ от освобождения под залог не должен рассматриваться как наказание, так как в постановлении об освобождении до суда упоминается о презумпции невиновности.
Еще одно сословие — куриалы, или декурионы — состояло из провинциальных землевладельцев. Из куриалов формировалось местное самоуправление, курии, муниципалитеты. Платы за службу куриалы не получали, напротив, от них требовались пожертвования в общественную казну и проведение за свой счет работ по благоустройству. К тому же богатство куриалов обеспечивало уплату имперских налогов.
Она смотрит в камеру, и солнце озаряет ее белоснежные зубы.
— Было сочтено, что миссис Крессуэлл-Смит не является угрозой для общества, и она добровольно сдала свой паспорт.
Для куриалов тоже предусматривался имущественно-денежный ценз. Сын раба не мог стать декурионом, но нет сомнений, что допускались исключения из этого правила, — разве можно не сделать поблажку для богатого и уважаемого человека, который, несомненно, отплатит добром за столь ничтожную услугу?
Лоррингтон надевает свой парик и поправляет мантию. У меня во рту вдруг становится сухо, как в пустыне.
Низшие, неродовитые классы делили на почтенных (honestiores), чье имущество оценивалось в 5 тыс. сестерциев и выше, и простолюдинов (humiliores). Граждане больше не были равны перед законом даже теоретически. За одно и то же преступление простолюдина могли отправить ad bestias — на арену, на съедение диким зверям, «почтенного» изгнать, а всаднику или сенатору назначить небольшой штраф. Различие между категориями граждан было очень резким, а в III веке его зафиксировали законодательно.
Мы выходим из автомобиля.
Мелкие свободные производители, крестьяне, ремесленники и торговцы, принадлежали к humiliores. Крестьянство, самый многочисленный класс империи (составлявший 85-90 процентов населения), было слабо связано с рынком и вело в основном натуральное хозяйство. Крестьяне редко знали о политических кризисах, потрясавших государство. Лишь немногим из них удавалось вырваться в большой мир из крестьянского быта с его циклическим временем, которое считали по урожаям.
Влажная жара ощущается как удар об стенку. Все вокруг взрывается звуками: толпа толкается, болтает, выкрикивает оскорбления и насмешки. Люди тянут руки с мобильными телефонами, делают снимки и видеозаписи. Репортерские камеры целятся в нас огромными телеобъективами. Мой барристер аккуратно прикасается к моему локтю и сопровождает меня на лестнице; полы черной мантии развеваются за его спиной. Журналисты рвутся вперед, выставляя микрофоны. Они жаждут крови. Кровь поднимает рейтинги в эпоху умирающих средств массовой информации, поэтому их отчаяние выглядит особенно безобразным.
Это был самый консервативный слой римского населения, и он сильнее всех пострадал от десятилетий политической анархии III века, когда воцарились произвол и бандитизм. Целые селения были вынуждены пойти под покровительство крупных землевладельцев, содержавших собственные вооруженные отряды, частные армии. У нас еще будет время поговорить об этом примечательном явлении.
— Миссис Крессуэлл-Смит, вы убили вашего мужа?
Рабы не считались частью римского общества, хотя они к описываемому времени составляли 20 процентов, а местами и до 30 процентов населения (На Востоке доля рабов была меньше, до 10-15 процентов.) Отношение к рабам несколько изменилось к лучшему в II-III веках: убийство раба теперь считалось уголовным преступлением, а не порчей имущества, возмещаемой в порядке гражданского процесса. Рабы теперь могли жениться, могли владеть имуществом, в том числе собственными рабами. Раб раба? Почему бы и нет, закон это допускал.
— Вы сделали это? Вы убили Мартина?
Немалую часть населения империи составляли вольноотпущенники, нашедшие себе место во всех порах общества, от императорского чиновничества до торговли, ремесел и образования. Вольноотпущенники обеспеченных фамилий, как правило, старались остаться на службе своих бывших хозяев или войти в деловое партнерство с ними. Этот слой не был однородным: например, карьера бывшего раба императорской семьи была практически обеспечена его принадлежностью к той или иной дворцовой службе, а вот отпущеннику крестьянина или мелкого торговца приходилось покрутиться, чтобы заработать и завести семью.
Палящая вспышка воспоминаний ослепляет меня, и я едва не спотыкаюсь. Кровь. Это кровь Мартина. Рыбный нож… ярость в глазах Мартина. Горькая желчь предательства у меня в горле.
Наконец, армия. Особая каста людей, объединенных не только формально, но и корпоративным интересом. На обороте письма легионера Полиона значился адрес проживавшего в Тебтунисе ветерана из II Вспомогательного легиона, который и должен был передать послание адресатам. Это неслучайно: армейский отставник часто на всю жизнь сохранял связь с легионом.
— Как давно вы собирались убить его?
Гнев надувается во мне, как шар, наполняемый горячим газом. Пульс стучит в висках. Дикая ненависть к Мартину сокрушает мои тщательно выстроенные эмоциональные барьеры. Я сжимаю кулаки, поднимаясь по лестнице с эскортом юристов в черных мантиях.
Скорее всего, неприметный легионер Полион не метил высоко, но его карьерные возможности в армии были неизмеримо выше, чем на гражданской службе, для которой он не годился за малограмотностью. Отставные центурионы даже самых низших рангов могли продолжить карьеру «на гражданке» — например, в качестве префекта или начальника стражи небольшого городка.
— Невиновна, пока не доказано обратное! — кричит какая-то крупная женщина.
В III веке были уничтожены ограничения, не позволявшие солдату из «неблагородного» сословия продвинуться выше центуриона. Высшие командные должности стали доступны всем, не исключая варваров и вольноотпущенников. Армия всегда была слоем монолитным и крайне опасным для власти: император, не устраивающий армию, правил недолго и обычно умирал не своей смертью.
Постулат третий: общество позднего Рима было строго сословным и кастовым. Ни о каком равноправии граждан и речи не шло. При этом общественный статус не был пожизненным приговором: заслуги и богатство позволяли многим подняться по социальной лестнице.
— Сука! Сучья черная вдова!
Бешенство прорывается наружу, разбивая внешний фасад на тысячу сверкающих осколков. Меня наполняет первозданная ярость, желание причинить физический вред. Я разворачиваюсь и разеваю рот для гневного ответа.
Политическая доктрина римского мира (pax Romana) предполагала не столько территориальные завоевания, сколько цивилизаторское освоение и романизацию уже занятых земель, а также установление на них прочного мира.
Фотокамера щелкает мне в лицо.
Провозвестником «Римского мира» — слово рах означает мир как противоположность войне — стал император Август, отстроивший грандиозный Алтарь Мира. Ради мира принцепсы (первейшие, первые среди равных) вели завоевательные войны, и сама идея принципата связана с мечтой об установлении вечного мира, цивилизованного римского мира, единого и единообразного. Единая монетная система, единая система мер в международной торговле, единая система стандартных дорог, единая планировка городов на основе типового плана армейского лагеря... В идеале — единый уклад жизни для всех.
Сволочь.
Адвокат хватает меня за руку.
Принцип pax Romana устанавливал равновесие между римским и не-римским мирами: дальнейшие территориальные расширения были невыгодны и к тому же потребовали бы существенного увеличения рядов армии. Римской аграрной экономике это было не по силам. Армия поддерживала мир на римских территориях, отбивала набеги приграничных племен, сдерживала Персидскую империю как вероятного противника. Кроме того, армия выполняла важнейшую задачу по поддержанию гражданского мира на огромных территориях с множеством разных народов, укладов и религий.
— Не вступайте в пререкания, — шипит он мне на ухо. — Не смотрите на камеры. Не улыбайтесь и ничего не говорите.
Но дело уже сделано. Фотограф, выкрикнувший мерзкие слова, подцепил меня на крючок. Он запечатлел мое искаженное гневом лицо, ярость в моих глазах.
Эта утопическая — казалось бы! — идея римского мира была полностью реализована уже в I веке н. э. Во времена Цезаря цивилизация в новообретенных европейских провинциях давала знать о себе лишь стоящими на холмах редкими крепостями-бургами, которые возводили варварские племена, сельскими усадьбами да лагерями римских легионов. Но ко времени, когда легионер Полион начал службу, за пределами Италии возникли прочные городские и сельские структуры, подобные городам империи, с древности владеющими и управляющими своим аграрным окружением. В завоеванных провинциях, прежде страдавших от бесконечных племенных войн, установился прочный и продолжительный мир, сельский пейзаж былых варварских земель приобрел римские черты, а города стали «маленькими Римами», выстроенными по образу и подобию Вечного города, с форумами, куриями, термами и амфитеатрами.
Меня трясет от выброса адреналина. Пот щиплет верхнюю губу, подмышки взмокли.
— Требуем правосудия ради Мартина! Правосудия ради семьи Крессуэлл-Смит!
Эти структуры были самоуправляемыми, основывались на законе и поэтому уже принадлежали не к варварскому миру, а к римскому, к orbis romanorum — политической общности, центром которой был не Рим с его сенатом, а империя в целом.
А потом я вдруг вижу их у двери. Родителей Мартина. Его сестра стоит с одной стороны от них, брат с другой. Шок пронзает меня, когда я встречаюсь со взглядом его брата. Генетическое сходство поразительно. Кажется, будто там стоит Мартин и смотрит на меня сверху вниз от дверей суда, оценивая и увещевая меня из могилы. Через несколько лет Майкл выглядел бы точно так же, как и его брат, если бы… если бы тот остался жив. Эта мысль болезненной пустотой гложет мой желудок.
Как это могло случиться?
Римляне считали, что писаный закон делает римское общество наилучшим и потому достойным править прочими землями и народами обитаемой Вселенной. Закон, считали они, умеряет произвол власть имущих и право сильного, а стало быть, избавляет гражданина от страха и наделяет его свободой — свободой в рамках закона.
Когда это началось?
После установления имперского владычества новые подданные Рима, особенно знать и состоятельные землевладельцы, начали овладевать имперскими языками. Народы к западу от Рейна и югу от Дуная усвоили латинский язык и городской образ жизни, надели туники и были рады считать себя римлянами. Римляне же, всегда кичившиеся приверженностью традициям, молча признали преимущество ношения высмеиваемых в прежние времена штанов (сначала их одобрили кавалеристы, потом остальные) и начали употреблять больше мяса, в частности ранее отвергаемую ими говядину, а также молочные продукты. В свою очередь, варвары вместо похлебок из муки начали есть хлеб, а мясной и молочный стол разнообразили овощами.
Началось ли это с нашего переезда в Джервис-Бэй, когда зацвели пятнистые эвкалипты и появились летучие лисицы?
Нет, это началось еще раньше…
Германские и (в еще большей степени) кельтские соседи, покоренные или присоединенные добровольно, с легкостью ассимилировались, причем ассимиляция была подлинной, а часто и окончательной. Через одно-два поколения из некогда варварской среды выходили римские поэты, юристы и военачальники. От коренных жителей греко-римского мира они отличались разве что внешностью, да и то не всегда.
«Внимательно смотри на ракушки, Элли, — говорю я про себя, транслируя голос моего отца, проясняя сознание. — Потому что жизнь — это игра в скорлупки[4], а в этой игре выигрывает только банкующий. Ты либо банкуешь, либо проигрываешь».
О степени ассимиляции и о притягательности римского образа жизни можно судить по тому, что, несмотря на многочисленные гражданские войны и узурпации трона, за всю историю Римской империи не было ни одной попытки сепаратизма! Большинство населения провинций, древних и завоеванных, не помышляло о независимости.
Напротив, все прекрасно сознавали выгоды мирной жизни в империи, особенно довольны были в Галлии, Белгике и Германии, где до прихода римлян продолжительный мир был редкостью (или не существовал вовсе), а война и набеги являлись обычным делом, почти повсеместным.
Я собираюсь сдавать карты в этом мошенническом трюке. Передо мной находится внушительное здание, где вращаются шестерни правосудия. Я представляю лица присяжных, сидящих напротив меня.
На некогда варварских землях основывали школы, scholae publicae: например, на родине поэта Авзония, в г. Отен в центральной Франции, такая школа появилась уже в 23 году по Рождеству. К III веку хорошее латинское образование можно было получить в любой точке империи, даже в таком медвежьем углу, как северо-запад Британии, где обучался святой Патрик.
Вы позволите мне выйти отсюда, потому что я собираюсь продать вам мою историю.
Просто наблюдайте за мной.
Латинская школа была очень важным институтом. Своим учащимся она во всех уголках империи, можно сказать, вручала орудие государственной власти. Основная цель scholae publicae — подготовка юношей к государственной службе. В этих школах дети под руководством учителей, грамматиков и риторов в течение семи-девяти лет изучали небольшое число латинских литературных текстов. В основном это были произведения Вергилия, Саллюстия, Цицерона и Теренция. Они составляли канон латинского языка. Представителя римской элиты можно было узнать по речи, по «правильной» латыни, которая существенно отличалась от грубоватого народного языка, которым написаны множество найденных археологами римских граффити.
Классические тексты учитель с учеником разбирали по строкам. Школьник должен был усвоить правильный, образцовый язык и в повседневности применять сложную лексику и грамматику. Считалось, что латинская грамматика — инструмент развития логически точного мышления. Правильный язык позволяет обсуждать предметы, недоступные человеку необразованному: любовь, долг, сострадание, истину. Кто неправильно использует времена, падежи и наклонения, тот неточно выражает свои мысли и не сумеет правильно показать соотношения между вещами и фактами. Из текстов извлекали уроки поведения и манер, примеры суждений о должном и недолжном.
Раньше
Лоцца
От грамматики переходили к риторике. Она помогала оратору или писателю убедить слушателей или читателей в верности своего мнения. Иначе говоря, риторика была управленческой техникой, профессиональным инструментом, которым был обязан владеть всякий, кто принадлежал к высшему слою.
Постулат четвертый: «римский мир» оказался ведущим цивилизаторским фактором на огромных пространствах Европы, Передней Азии и Северной Африки. Наследием Pax Romana мы пользуемся доселе.
Римская элита, носитель привилегированной культуры, при всех ее раздорах и преступлениях была тесно спаянным замкнутым сообществом. В III веке уже не осталось древних патрицианских семей, которые господствовали в политике, экономике и культуре республиканского Рима. Их выкосили гражданские войны, проскрипции Мария и Суллы, жадность Калигулы и Тиберия, которые облыжно обвиняли знатных и богатых в измене, чтобы присвоить их имущество. Но эгоистичная высокородная знать по-прежнему, с самого рождения, была уверена в своем превосходстве над плебсом.
Главным богатством Рима оставалась земля, земельная собственность. Помимо земли, богатство империи порождали как торговля, перемещавшая товары по ставшим относительно безопасными дорогам, так и ремесла, производство, право и политика. Но земля была самой надежной и престижной формой инвестиций — удачливый торговец, и прожженный финансист старались поместить заработанные средства прежде всего в землю, которую, как правило, сдавали в аренду. Земля кормила, давала стабильный доход, положение в обществе и надежду на будущее.
Полицейский катер Джервис-Бэй вырезал ровный V-образный кильватерный след в темной воде реки Агнес. Старший констебль Лорел «Лоцца» Бьянки стояла на правом борту вместе с констеблем Грегом Эбботом и смотрела на глубокие тени среди мангровых зарослей вдоль северного берега. На катере их было четверо. Констебль Мак Макгонигл управлял судном, руководствуясь указаниями старого краболова Барни Джексона, который обнаружил тело и позвонил в полицию.
Земля распределялась крайне неравномерно: считается, что в империи восемьдесят процентов пашни принадлежало лишь пяти процентам населения. Римское государство обеспечивало и защищало интересы землевладельцев, потому что по большей части именно они входили в политические структуры и были основными налогоплательщиками. Основная часть римских законов относилась к собственности, то есть к использованию этой собственности (продажа, временное пользование в течение более или менее длительного срока, краткосрочная аренда, работа исполу) и к ее передаче по наследству.
Римские законы гарантировали абсолютное, ничем не ограниченное право собственников на свое имущество — в этом основное отличие римской юридической мысли от правовых систем других цивилизаций. Уголовное право, защищавшее собственность, было крайне жестоким, как и в любом аграрном государстве.
Ранний вечер тяжело давил на людей влажной духотой. Вкус воздуха на губах Лоццы казался прогорклым. Вокруг стояла зловещая тишина, не считая рокота мотора, а иногда тихого чавканья, когда нос катера расчленял одну из крупных медуз, плывущих к морю в приливно-отливном течении. Медузы были размером с волейбольный мяч и тащили за собой бахромчатые щупальца, усеянные ядовитыми жалами.
Таким образом, лояльность землевладельцев государству обеспечивала баланс затрат (налогов), которые они несли, и выгод (защиты имущества), которые граждане получали от верховной власти. Если налоги становились неподъемны, или если государство не могло обеспечить адекватную защиту, то вместо лояльности речь заходила о пересмотре отношений — и выяснение этих отношений чаще происходило при помощи оружия, как во времена Республики.
Мелкие солоноводные каналы, подпитывавшие приливную реку, изгибались, как ходы лабиринта, уходя в дебри мангровых низменностей. Лоцца знала, что илистое дно этих каналов кишит крупными крабами, чьи панцири разрастались до размеров человеческой головы. Всеядные каннибалы, эти илистые крабы были агрессивными падальщиками с мощными клешнями, способными разламывать раковины и отрезать пальцы. Что бы ни ожидало их в глубокой и влажной тени речного эстуария, крабы должны были добраться до него.
Однако главными выгодополучателями существования государства, которое обеспечивало внутренний мир и возможность мирного труда, были не богачи и не аристократия, а те самые 85- 90 процентов населения Римской империи, которые не принимали участия в политической жизни и, не разгибая спин, занимались нелегким сельскохозяйственным трудом. Они — а равно представители элиты, всего 2-5 процентов населения империи, образ жизни которых в ту эпоху считался роскошным, а наш современник счел бы некомфортным и нездоровым.
Они миновали старую накренившуюся пристань. На гниющих сваях, торчавших из воды, сидели бакланы, помахивавшие черными крыльями, чтобы обсушить их, и наблюдавшие за полицейским катером.
● От вещного мира, окружавшего большинство людей Римской империи, сохранилось мало следов. Люди античности жили в мире из дерева и глины, а одевались в кожи, войлок, дерюгу из льна и конопли. Одежда была, как правило, белого, серого или коричневого цвета (красители дороги или нестойки), но в любом случае она не была чистой: из-за дороговизны тканей одежды было мало и ее не меняли неделями. Люди редко удалялись от своих домов и полей. Их социальные связи ограничивались родней и соседями, а хозяйственные — еженедельным рынком ближайшего городка да расчетами с управляющим виллы, где они брали в долг семена или арендовали землю.
В отдалении пророкотал гром. Грег поднял голову.
● Простолюдины жили с осознанием опасностей, которые их подстерегали повсюду. Неурожайный год, нападение шайки грабителей, тяжкая болезнь грозили длительной нищетой, а то и гибелью семьи. Люди жили недолго — средняя ожидаемая продолжительность их жизни составляла 25 лет — и были небольшого роста. (До завоеваний Цезаря малорослые римляне очень смешили высоких кельтов и галлов, взращенных на мясе и молоке.) В рационе римлян было много проса, гороха, овощей и зерна, а яйца и мясо, наоборот, появлялись на их столе нечасто. Часть года, особенно в конце зимы, в деревнях, случалось, недоедали, слабели и становились легкой добычей инфекций. Невыносимая летняя жара тоже приносила обильные смерти, особенно пожилых людей и детей. Но основной причиной смертей жителей Римской империи были инфекционные заболевания. По всей Европе свирепствовал туберкулез, на Востоке — кишечные инфекции, а в Италии с ее массой заболоченных земель — еще и малярия.
— Думаешь, будет шторм? — спросил он.
Лоцца проследила за его взглядом. Два орлана-крикуна кружили высоко над кронами эвкалиптов на фоне слоистых облаков, наливавшихся киноварью и оранжевой сурьмой там, где солнце скользило к линии горизонта.
Численность населения и качество жизни за время существования империи существенно повысились, поскольку единое и сильное государство обеспечило мир и стабильность. Однако в среднем доходы граждан лишь слегка превышали прожиточный минимум, на грани выживания существовало множество людей, а в годы неурожая — подавляющее большинство. Жизнь «на грани» означала, что у среднестатистического обитателя провинций не было существенных запасов, которые позволят прокормиться в случае ограбления, пожара или неурожая. Любое из этих и других несчастий могло привести (а часто и приводило) целую семью к утрате статуса, а то и к голодной смерти.
— Черт его знает, — тихо сказала она. — Но скоро начнет темнеть. Неплохо бы увидеть этого плавунца, пока еще хватает света.
— Проклятые летучие лисицы появятся, как только солнце опустится за деревья, — сказал Грег. — По крайней мере, здесь они не такие докучливые, как к югу от Джервиса.
Постулат пятый: Рим являлся прежде всего аграрным государством, с ведущей ролью сельскохозяйственной экономики и ремеслом, как вспомогательным экономическим фактором.
Как будто привлеченная словами ее партнера, целая колония огромных крыланов вырвалась из-под эвкалиптового полога и зароилась в небе под какофонию визгливых криков. Почти одновременно с этим раздались хриплые крики какаду и древесных попугаев. Земля как будто выдохнула и сдвинулась в сторону; дух реки изменился.
— Ненавижу их, — проворчал Грег, щурясь на роившихся крыланов. — Они целыми ночами дерутся среди эвкалиптов под окном моей спальни. Словно проклятые ведьмы, визжащие на шабаше. И они воняют.
Все были на нервах из-за таинственной массовой миграции огромных летучих лисиц, недавно нагрянувших в регион. Они начали прибывать целыми роями после внезапного цветения одной из разновидностей пятнистого эвкалипта. Потом все больше и больше гигантских крыланов пролетало над автострадой, словно знамение судьбы, — до тех пор, пока едва ли не каждое здание, дерево, скала и автомобиль в городе не были покрыты ими.
— Словно в фильме Хичкока, — сказала Лоцца.
Где-то захохотала кукабарра.
Катер закачался, когда Мак направил судно в неспокойные воды Агнес-Бэзин. Водоем был огромным — почти сорок квадратных километров — и кишел огромными медузами, отчего поверхность воды казалась пузыристой.
Roma invicta, «Рим непобедимый», гласила надпись на пьедестале статуи богини Ромы, олицетворявшей столицу сильнейшей и богатейшей в Ойкумене империи. В III веке в Риме проживало, по некоторым оценкам, не менее миллиона человек[6]. Это был крупнейший город планеты. Густонаселенным в те времена считался город с населением 100 тыс. человек, а обычным был город в 5-10 тыс. человек или меньше.
— Еще полкилометра вдоль восточной стороны этой лужи, вон туда, — сказал Барни, указывавший путь шкиперу. Его голос был хриплым и прерывистым. — Потом свернуть в узкий, глубокий канал, вон там, видите?
Однако в высокоурбанизированной Римской империи, помимо столицы, имелось несколько других мегаполисов: в римском Карфагене (восстановленном из руин при Цезаре) к концу II века проживало 700 тыс. жителей. В египетской Александрии на рубеже тысячелетий было около 300 тысяч, как и в Антиохии. Население Эфеса составляло 225 тыс. человек, Пергама — 200 тыс., и даже в «провинциальной» Галлии выросли не менее полутора десятков городов с населением от 40 тыс. человек.
Лицо Барни казалось обескровленным под сеточкой красных вен. Оно было покрыто тонкой пленкой пота, и он часто утирал лоб рукавом. Лоцца заметила, что его руки дрожали. Возможно, Барни нуждался в выпивке, а может быть, он был просто пьян. Или и то и другое.
Житель самого Рима, даже если он был богат, и мечтать не мог о том, что в XXI веке мы называем комфортом. Город был невообразимо тесен, шумен и чудовищно грязен.
Барни отправился проверять свои «контрабандные» ловушки для крабов. Вместо этого он нашел тело светловолосого мужчины, запутавшееся под водой в одной из его веревочных конструкций.
Большинство свободных мужчин и множество женщин, а также приезжие, то есть 200-300 тыс. человек, с утра до вечера толпились в районе форумов, вокруг Колизея, на Марсовом поле, на улицах, рынках и набережных Тибра. Небольшой по площади район, тесно застроенный и тесно заселенный, не знал покоя ни днем, ни ночью. Ювенал с его едким языком, несравненный бытописатель Рима, уверял, что в столице умирают в основном от невозможности выспаться: «Спится у нас лишь за крупные деньги»[7].
— Вот он, канал, — Барни указал на темную брешь среди мангровых зарослей. — Нам туда.
Санитарное состояние домов, в которых обитало население Рима, было в лучшем случае плохим. Знаменитые холмы Рима высились на крайне нездоровом месте и перемежались малярийными болотами. Несколько раз болота пытались осушать, но эти усилия сводили к нулю частые наводнения: дожди, выпадавшие в горах и выше по течению Тибра, повышали уровень реки в среднем на 2-4 метра, а то и много выше. Эпидемии выкашивали людей целыми кварталами и районами. Ученые-антиковеды полагают, что из-за высокой смертности естественного прироста населения Рима не было, а численность его жителей увеличивалась исключительно за счет приезжих.
Мак сбавил обороты и осторожно направил судно в канал. Вода плескалась и журчала вокруг носа и бортов. Жара стала еще более влажной. Ветви цеплялись за поручни и скребли по корпусу. Мак сбросил ход почти до нуля. По мере их продвижения вперед становилось все жарче и темнее. Облака комаров звенели над водой, и крошечные жучки запутывались в оранжевых завитках волос вокруг лица Лоццы, несмотря на ее усилия собрать волосы в аккуратный узел.
Население города выглядело пестрым и многоязыким. «Коренных» римлян давно смыло приливными волнами греков, кельтов, египтян, иудеев, сирийцев и десятков других народов, населявших империю. Причин тому много: политика pax Romana, муниципализация, развитие общеимперского торгового обмена. Людей активных и просто авантюристов Рим притягивал как магнит, поскольку до начала III века именно в Риме, и нигде более, перераспределялось все богатство империи. Здесь можно было найти должности, покровительство, построить карьеру, стать богатым.
Мак включил носовой прожектор, и зловещие силуэты вокруг как будто надвинулись на них. Из болота сочилось ощущение чуждого присутствия, — чего-то скрытого, поджидавшего удобного момента, чтобы перейти в атаку. Над водой поднимались зловонные испарения.
— Думаешь, это он… Крессуэлл-Смит? — спросил Грег.
Ювенал не преувеличивает, говоря, что «давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком»[8]. Могильные надписи Рима времени ранней империи содержат 75 процентов имен неиталийского происхождения, а в Медиолане, Патавии, Беневенте их больше половины.
— Было бы странно, — ответила она.
Даже в маленьких городках Запада, чьи консервативные жители предпочитали придерживаться патриархальных традиций, неримских имен насчитывается около 40 процентов. Еще любопытнее, что из 1854 римских ремесленников, которые упомянуты в надписях, италийцев лишь 65!
— Точно, — сказал он. — Потому что если он упал за борт в море где-то в десяти километрах отсюда, как его могло занести сюда? Чушь какая-то.
Древний поэт-сатирик гневается на «понаехавших», подобно нашим современникам-публицистам:
Лоцца мельком взглянула на констебля-новобранца, только что зачисленного в их ряды после испытательного срока. Он слишком много говорил, особенно когда нервничал. Это чрезвычайно раздражало Лоццу. Она считала, что работа по умолчанию должна быть тихой. При этом она сознавала, что ее раздражение отчасти вызвано приятной внешностью Грега, и она испытывала тайное влечение к серферу, который решил стать полицейским. Он пришел в правоохранительные органы позже, чем большинство остальных. В свободное время он по-прежнему вел занятия в своей школе серфинга и помог дочери Лоцци усвоить основные навыки. Но мужчины приятной наружности не слишком обращали внимание на Лоццу, и это ожесточало ее по отношению к ним.
Прогремел гром, и вспыхнула молния, внезапно превратившая окрестности в черно-белый стоп-кадр. Редкие капли дождя падали в воду. Лоцца мысленно вернулась к тому дню, когда она познакомилась с Мартином Крессуэлл-Смитом на пляже. Именно ей придется сообщить Элли о находке, если окажется, что в крабовую ловушку Барни попалось тело ее мужа. Она вспомнила слова Элли во время их предыдущего разговора.
«Надеюсь, вы не найдете его. Но если найдете, то надеюсь, что он мертв и что перед смертью он страдал».
Рим был невероятно тесен. Центр города уже в начале II века оказался плотно застроен общественными зданиями — храмами, форумами, базиликами, амфитеатрами, рынками, — а холмы Квиринал, Палатин, Целий, Виминал и Пинций занимали виллы и дома богачей. Великолепный знаток античности Г. С. Кнабе пишет о том, как решалась в скученном Риме проблема нехватки жилья:
— Там! — внезапно указал Барни. — Я привязал одну из ловушек к корням вон за тем причалом.
«Публичность существования и его живая путаница были типичны не только для городских улиц и общественных зданий, они царили также и в жилых домах — domus’ax и insul’ax. Патрицианский домус обрастал клетушками под мастерские, склады или лавки, которые хозяин либо использовал сам, либо — чаще — сдавал внаем.
Застроенный участок — квартал по фронту, квартал в глубину — заполнялся обиталищами, соединенными между собой таким количеством переходов, внутри и по балконам, подразделенными на такое количество сдаваемых внаем лавок, квартир, арендаторы которых сдавали площадь еще от себя, что границы изначальных домусов и инсул во многом стирались, и весь участок превращался в некоторое подобие улья».
Мак выключил двигатель, и они поплыли вместе с течением, прислушиваясь к плеску волн, пока они двигались в сторону причала. Трещал гром, и небо озарялось серебристыми вспышками. Стало почти темно; солнце скрылось за горизонтом, а в небе клубились грозовые облака.
Жилье в Риме, даже трущобное, даже в болотистом районе Транстиберина или на отдаленном Яникуле, стоило фантастически, запредельно дорого. Построить дома для сотен тысяч людей было невозможно, и, вероятно, пятая часть (или даже четверть!) населявших Рим были бездомными. В комнатах-закутках многоэтажных инсул чаще всего ютилось по нескольку семей.
Перенаселенность города является таковой лишь с нашей точки зрения, а римлянин вовсе не ощущал дискомфорта: публичность жизни была для него естественна и составляла определенную ценность. Ему совсем не мешало происходящее рядом, от торговли до секса. Помимо форумов, рынков и лавок, популярным дискуссионным клубом были общественные туалеты, где в процессе избавления от излишков можно было дружески поболтать с соседом о политике, актуальных сплетнях или семейных делах — в наши времена такое непредставимо и невозможно...
Лоцца отстегнула фонарик от служебного разгрузочного пояса и направила луч света на причал. Она увидела, что Барни привязал обтрепанные веревки к мангровым корням. Сам по себе причал был новым. Его построили как часть скандального проекта «Речного вокзала Агнес», который продвигали Мартин Крессуэлл-Смит и его жена Элли. Барни объяснил Лоцце, что он воспользовался старыми потрепанными веревками над водой как прикрытием для нелегальных ловушек, расположенных внизу. Но под водой концы старых веревок были привязаны к ярко-оранжевым полипропиленовым шнурам, которые вели к ловушкам. Сегодня утром, когда Барни приплыл проверить свои ловушки, он стал вытягивать веревки, но одна из них застряла. Вместо того чтобы перерезать веревку и потерять ловушку с добрым уловом, он решил вернуться с сыном своего приятеля и распутать веревки. Подросток нырнул в ластах и маске и проплыл до конца оранжевого полипропиленового шнура. Там, в мутной воде, он лицом к лицу столкнулся с покойником, запутавшимся в веревке.
Римлянам помогало переносить тесноту то, что они не знали понятия «приватность». Их жизнь была публичной. Люди идентифицировали себя через семейные, родственные, соседские, профессиональные, клиентские и прочие связи. Каждый существовал как часть огромной социальной сети, которая в случае несчастья могла сработать и как страховочная сеть. Взаимная помощь и поддержка, советы и рекомендации облегчали трудности жизни.
Охваченный ужасом, паренек устремился к поверхности и долго хватал ртом воздух. Барни сказал ему, что они не могут оставить «это» внизу, поэтому бедняге пришлось собраться с силами и нырнуть снова. Он перерезал веревку, и тело тут же всплыло на поверхность, словно воздушный шарик. Его отбуксировали к мангровым корням в дальнем конце причала.
— Оно лежит среди корней, — сказал Барни. — Потом мы выплыли на открытую воду, где лучше ловится сигнал мобильной связи. Тогда я и позвонил вам.
Практически каждый римлянин состоял в профессиональной, уличной, храмовой или другой коллегии либо ассоциации, причем не в одной. Римляне очень любили советоваться, делиться радостями и горестями, и практически никакая часть их жизни не была секретом для ближнего. Нас они назвали бы нелюдимыми бирюками, эгоистами и мизантропами.
Мак направил полицейский катер вдоль причала, направляя его так, чтобы прожектор освещал мелководную бухту. Они почти сразу же увидели проблески молочно-белой кожи. Рубашка хаки, соломенно-желтые волосы. Штанов не было. Белые ягодицы были похожи на полумесяцы над кромкой воды. Труп покачивался среди тростника под легким напором течения, упираясь в массу спутанных корней.
Барни быстро перекрестился.
Мы привыкли к автомобильным пробкам, а Рим славился пробками человеческими. По узким улицам, загроможденным лавками и тележками торговцев, валили такие толпы, что носильщики поднимали паланкин аристократа выше головы, пытаясь хоть как-то продвинуться вперед. Улица могла стать почти «непроходимой», если богатей, желающий расширить свой дом, «откусывал» часть общественного пространства.
— Причаливаем, — обратилась Лоцца к Маку. — Мы с Грегом проложим путь от конца причала к другой стороне этой бухточки.
Майкл ненадолго включил двигатель; катер скользнул вперед и с легким толчком пришвартовался к причалу. Тени удлинились. Вода вокруг причальных свай и корней издавала чавкающие звуки. Наверху снова прогремел гром и сверкнула молния. Пошел моросящий дождь, испещривший темную воду; капельки казались серебряными в прожекторном луче.
Так поступил, например, сенатор Визас, чей domus (особняк, в котором живет знатная familia) на холме Целий, близ древней (IV в.) базилики Сан-Джованни-э-Паоло ныне открыт для посещений. По подвалу этого дома проходит булыжная мостовая, которую некогда запруживали римские толпы. Когда сенатору понадобилось расширить дом, он просто захватил часть улицы и, разумеется, остался безнаказанным.
Лоцца и Грег выбрались на причал. Оба пользовались фонариками, освещая путь от края причала к болотному лесу. Лоцца расправила телескопическую дубинку, прорубая дорогу через путаницу мокрой травы и тростника. Здесь водились змеи, и она надеялась, что быстрые движения отпугнут их. Грег держался рядом, за ее спиной. Он ругался и шлепал себя по щекам, спасаясь от комаров; похоже, они предпочитали пить его кровь.
Это принесло Лоцце моментальное удовлетворение. Не только женщины увивались вокруг этого юного Адониса.
Рим, этот мегаполис-муравейник, поражал воображение даже тех, кто в нем родился и жил.
Они приблизились к трупу, и Лоцца задержала дыхание. Тело определенно было мужским. Он лежал ничком, раскинув руки в илистой воде. Рубашка хаки была очень похожа на ту, которую носил Мартин Крессуэлл-Смит, когда отправился на рыбалку четыре дня назад. Густые светлые волосы тоже совпадали с описанием. Размеры и общая форма тела были подходящими. При жизни он был убийственным красавцем — закаленным божеством регби и парусного спорта с бронзовым загаром и соответствующей удалью и обаянием, когда ему хотелось продемонстрировать эти качества. Но Лоцца уже тогда заметила нечто темное и зловещее под этим лощеным фасадом.
Нам известны сцены, когда оратор Кальв выступает на Римском форуме с обвинительной речью против одного из семьи Брутов, а в это время мимо сквозь толпу пробирается погребальная процессия с покойником из той же семьи. Солдаты императора Вителлия в декабре 69 года штурмуют Капитолий, где засели флавианцы, и юный Домициан, будущий император, спасается, спрятавшись в толпе поклонников богини Изиды, которые рядом, бок о бок со сражением, проводят свои обряды.
Она опустилась на корточки у самого берега и осмотрела место, стараясь не соскользнуть в воду и ни к чему не прикасаться. Она хорошо знала процедуру. Она несколько лет прослужила в убойном отделе Нового Южного Уэльса, прежде чем ее перевели на Южный Берег, где она занялась регулярной службой. Она до сих пор сохраняла статус детектива, хотя ее и не называли «детективом», потому что она больше не являлась полноценным следователем.