«Прежняя съемщица уехала из городка пару недель назад, хотя аренда у нее была уплачена на месяцы вперед. Так что вы позвонили мне как раз вовремя, – заметила она. – Владельцу не хотелось бы, чтобы дом пустовал все лето: кто-то же должен присматривать за ним. Хозяин выразил надежду, что отыщется другая съемщица. По его мнению, у женщин куда больше развито чувство ответственности».

После паузы Носуорт сказал:

Получилось так, что новой счастливой съемщицей оказалась я.

— Нет сил переносить эту жару.

С заднего сиденья машины заорал мой кот Ганнибал, требуя освобождения из переноски, в которой он просидел шесть часов – с тех пор, как мы выехали из Бостона. Я бросаю взгляд назад и вижу сквозь дверцу, как недобро сверкнули на меня яростные зеленые глаза громадного мейн-куна.

Из-за того, что окно было широко раскрыто, и подоконник, и письменный стол Этуотера, и его бумаги покрылись толстым слоем копоти. Где-то сейчас Сьюзан, думал Этуотер, лежит, наверно, где-нибудь далеко-далеко на пляже и загорает… Доктор Кратч, надо надеяться, в такую жару не заявится, дождется, пока станет прохладнее. От жары бумаги на столе завились спиралью, а светло-желтая темпера на стенах полопалась и, казалось, покрылась волдырями.

– Почти приехали, – обещаю я, хотя сама уже начинаю волноваться, что свернула не туда.

Из-за корней и вспучивания грунта в морозы дорожное покрытие потрескалось; деревья, казалось, теснее подступили к обочине. Мой старенький «субару», и без того придавленный багажом и кухонной утварью, царапает днищем дорогу и подскакивает, продолжая путь по постепенно сужающемуся туннелю между стволами сосен и елей. Развернуться тут все равно не вышло бы – мне только и остается ехать дальше по дороге, куда бы она ни вела. Ганнибал снова подает голос, но на этот раз более настойчиво, словно предупреждая: «Остановись сейчас же, не то будет поздно».

Сквозь нависающие ветви взгляд то и дело выхватывает клочки серого неба, а затем лес внезапно расступается, и передо мной открывается широкий гранитный откос, испещренный лишайником. Видавший виды знак подтверждает: я прибыла на подъездную аллею Вахты Броуди, однако дорога уходит в такой густой туман, что дома совсем не видно. Асфальт остался позади, из-под шин начинает выскакивать гравий. Дымка мешает разглядеть потрепанные ветром кусты живой изгороди и гранитную пустошь, однако слышно, как орут чайки, – они кружат над головой, точно целый легион призраков.

И тут передо мной возникает темный силуэт дома.

Заглушив двигатель, я несколько секунд просто сижу и смотрю на Вахту Броуди. Неудивительно, что от подножия холма дом не виден. Его обшивка из серых досок совершенно сливается с туманом, а башенку вообще можно различить с большим трудом: она прямо-таки упирается в низкие облака. Разумеется, это иллюзия; мне говорили, что дом большой, но я не ожидала увидеть этакий замок на вершине.

Я выхожу из машины и смотрю вверх, на деревянную обшивку, что со временем приобрела серебристо-серый оттенок. На веранде со скрипом покачиваются качели, точно их толкает чья-то невидимая рука. Должно быть, в этом доме гуляют сквозняки, а отопительная система устроена еще до потопа; воображение рисует мне комнаты с влажным, пахнущим плесенью воздухом. Нет, совсем не так я представляла свое летнее пристанище. Я надеялась найти уединенное место для творчества, уголок, где можно спрятаться.

Убежище, в котором я смогу залечить раны.

Однако этот дом оказался вражеской территорией – он презрительно взирает на меня своими угрюмыми глазами-окнами. Чайки кричат все громче, призывая бежать, пока еще есть возможность. Я отступаю назад и уже собираюсь снова сесть в машину, но тут до меня доносится шорох шин по гравийной аллее. Позади моего «субару» останавливается серебристый «лексус», из него выходит какая-то блондинка и, помахивая рукой, приближается ко мне. Она примерно моего возраста, ухоженная и привлекательная; всем своим видом – от пиджака «Брукс бразерс» до улыбки, словно говорящей: «Я твоя лучшая подруга», – она излучает невероятную уверенность в себе.

– Вы ведь Эйва, верно? – спрашивает она, протягивая руку. – Простите, я немного опоздала. Надеюсь, вы ждали меня не слишком долго. Я Донна Бранка, управляющая недвижимостью.

Мы жмем друг другу руки, а я лихорадочно ищу причину отказаться от договора ренты.

«Этот дом чересчур велик для меня. Расположен слишком уединенно. И пожалуй, жутковат».

– Красивое место, правда? – ораторствует она, жестом указывая на гранитную пустошь. – Очень жаль, что в пасмурную погоду невозможно все рассмотреть как следует, но когда туман растает, вы просто в обморок упадете от такого вида на океан.

– Прошу прощения, но этот дом не совсем то…

Менеджер уже поднимается по крыльцу на веранду; ключи позвякивают у нее в руке.

– Вам повезло – вы позвонили как раз вовремя. Сразу после нашего разговора ко мне еще дважды обращались насчет Вахты Броуди. Лето в Такер-Коуве – это просто сумасшествие. Столько туристов ищут съемное жилье! Похоже, в этом году никто не стремится в Европу на летний отдых. Все предпочитают держаться поближе к дому.

– Я рада слышать, что этим местом интересуются. Потому что, я думаю, для меня Вахта Броуди несколько…

– Вуаля! Вот мы и дома!

Передняя входная дверь распахивается, и я вижу поблескивающий дубовый пол и лестницу с искусной резьбой на перилах. Отговорки, что крутились у меня на языке, вдруг куда-то испаряются. Кажется, какая-то неумолимая сила тянет меня шагнуть за порог. В прихожей устремляю взгляд вверх – на хрустальную люстру и потолок с замысловатой лепниной. Мне представлялось, что дом холодный и влажный, пахнет пылью и плесенью, а теперь до меня доносятся лишь ароматы свежей краски и лака. И моря.

– Реставрация почти завершена, – объясняет Донна. – Плотникам осталось немного работы в башенке и на вдовьей дорожке, но они постараются не попадаться вам на глаза. К тому же они работают только в будни, так что в выходные вас оставят в покое. Владелец хотел было снизить арендную плату в летний период, поскольку знает: плотники создают неудобства – однако они пробудут здесь всего пару недель. А потом до конца сезона этот сказочный дом будет в вашем полном распоряжении. – Управляющая заметила, что я с интересом разглядываю потолочный плинтус. – Они прекрасно отреставрировали лепнину, верно? Нед, наш плотник, – искусный мастер. Он знает каждый уголок, каждую щелку этого дома, как никто иной. Пойдемте, я покажу вам все остальное. Поскольку вы, видимо, будете пробовать рецепты, думаю, вам необходимо увидеть кухню. Она великолепна.

– Разве я рассказывала вам о своей работе? Не помню, чтобы мы о ней говорили.

Управляющая смущенно усмехается:

– По телефону вы сказали, что пишете о еде, я не удержалась и погуглила. Я уже заказала вашу книгу об оливковом масле. Надеюсь получить автограф.

– С радостью подпишу ее для вас.

– Думаю, скоро вы придете к выводу, что в этом доме отлично пишется. – Донна ведет меня в кухню, светлое просторное помещение с полами из черно-белой плитки, выложенной геометрическим узором. – Здесь шестиконфорочная плита с большой духовкой. Боюсь, утварь довольно простая – несколько кастрюль и сковородок, – но вы говорили, что привезли свою посуду.

– Да, у меня длинный список рецептов, которые необходимо испробовать, к тому же я никогда и никуда не езжу без своих ножей и сотейников.

– Так о чем же ваша новая книга?

– О традиционных блюдах Новой Англии. Я изучаю кухню мореходов и их семей.

– Это сплошная вяленая треска! – смеется она.

– А еще мне интересно, как они жили. Долгие зимы, холодные ночи, опасности, подстерегавшие рыбака, который отваживался на все ради хорошего улова… Жить на деньги от добычи рыбы было непросто.

– Да, разумеется, непросто. И доказательство тому – в следующей комнате.

– Что вы имеете в виду?

– Я покажу.

Мы переходим в уютную гостиную, где в камине уже подготовлена растопка из дров и хвороста. Над каминной полкой висит написанная маслом картина с изображением накренившегося судна в бурном море; корабельный нос прорезает взбитую ветром пену.

– Это всего-навсего копия, – поясняет Донна. – Оригинал выставлен в городке, в зале исторического общества, там есть и портрет Джеремии Броуди. И знаете, он привлекает внимание – высокий мужчина с волосами цвета воронова крыла.

– Броуди? Поэтому дом называется Вахтой Броуди?

– Да. Капитан Броуди командовал торговым судном, что ходило отсюда в Шанхай, и таким образом сколотил себе состояние. Он построил этот дом в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. – Окинув взором холст, на котором корабль борется с волнами, она вздрагивает. – Морская болезнь разыгрывается у меня от одного лишь взгляда на эту картину. Ни за что не ступлю на палубу, даже если мне заплатят. А вы плавали по морю?

– Да, в детстве. Но уже много лет не садилась в лодку.

– Здешнее побережье считается лучшим в мире местом для плавания на лодках и яхтах, если, конечно, вам это нравится. Такие забавы решительно не для меня. – С этими словами Донна направляется к распашной двери в противоположном конце гостиной и открывает ее. – А тут моя любимая комната в этом доме.

Переступаю порог – и вид за окном мгновенно приковывает взгляд. Передо мной медленно перекатываются валы тумана, а за его завесой я вижу проблески того, что скрывалось вдали. Море.

– Стоит только выйти солнцу, от здешней красоты у вас перехватит дыхание, – обещает Донна. – Сейчас моря не видно, так что придется дождаться завтрашнего дня. К тому времени горизонт расчистится.

Мне хотелось бы немного постоять возле этого окна, но управляющая уже двинулась дальше, чтобы не задерживать экскурсию, в сторону столовой, обставленной чрезвычайно торжественно: центральное место занимает тяжелый дубовый стол с восемью стульями вокруг. Стену украшает еще одно полотно с изображением корабля, впрочем, выполнено оно куда менее умелым художником. К раме прикреплена табличка с названием судна: «Минотавр».

– Это его корабль, – говорит Донна.

– Капитана Броуди?

– «Минотавр» затонул, и капитан вместе с ним. Его старший помощник написал эту картину и вручил капитану в качестве подарка за год до того, как оба пропали в море.

Я разглядываю изображение «Минотавра», и внезапно волоски на моем затылке встают дыбом, будто бы ледяной ветер вдруг врывается в комнату. Я и в самом деле оборачиваюсь к окну, чтобы проверить, не открыто ли оно, но все окна в этой комнате надежно заперты. Похоже, Донна тоже ощущает нечто подобное, поскольку обхватывает себя за плечи.

– Картина не особенно хороша, однако господин Шербрук считает, что она должна находиться в доме. Раз уж ее автор сам старпом, надо полагать, все детали на месте.

– Однако то, что она висит тут, немного смущает, – бормочу я, – ведь мы же знаем, что капитан погиб именно на этом корабле.

– То же самое говорила Шарлотта.

– Шарлотта?

– Она снимала дом до вас. И так интересовалась его историей, что собиралась даже расспросить владельца. – Донна поворачивается в сторону. – Пойдемте посмотрим спальни.

Вслед за управляющей я поднимаюсь по плавно изогнутой лестнице; моя рука легко скользит по отполированным перилам. Они сделаны из обработанного вручную дуба и на ощупь кажутся прочными и надежными. Дом строился на века, и наверняка в нем должно было жить не одно поколение потомков, однако он пустует и вот-вот примет на постой одинокую женщину и ее кота.

– А у капитана Броуди были дети? – спрашиваю я.

– Нет, он так и не женился. После его гибели дом достался по наследству одному из племянников, а потом несколько раз переходил из рук в руки. Теперь он принадлежит Артуру Шербруку.

– Отчего же мистер Шербрук не живет здесь?

– У него есть дом в Кейп-Элизабет, неподалеку от Портленда. А Вахту Броуди он унаследовал от тетки много лет назад. Дом перешел к нему в довольно плачевном состоянии, так что господин Шербрук уже потратил целое состояние на реставрацию. Он надеется, что найдется покупатель… – Немного помолчав, она оборачивается ко мне. – Если это вам интересно.

– Я не потяну содержание такого дома.

– Ну да. Я просто подумала, что стоит упомянуть об этом на всякий случай. Но вы правы: содержание таких исторических построек – сущий ужас.

Мы идем по второму этажу, и Донна указывает на дверные проемы двух скудно обставленных спален, а затем подходит к двери в самом конце коридора:

– Это спальня капитана Броуди.

Войдя в комнату, я снова вдыхаю аромат моря. Этот запах я заметила еще внизу, но здесь он слишком явный – словно прямо на меня накатывает волна и брызги летят в лицо. Но вдруг аромат исчезает, будто кто-то взял и закрыл окно.

– Вы будете в восторге, проснувшись и взглянув на эту красоту, – не унимается Донна, указывая на окна, хотя за стеклом все еще висит туман и ничего не видно. – Летом солнце встает вон там, над водой, так что можно встречать рассвет.

Я хмурюсь, глядя на голые окна.

– Без занавесок?

– Да тут нечего скрывать, потому что никого нет и никто вас не увидит. Участок тянется до самой воды. – Она оборачивается и кивает на камин. – Вы ведь умеете разжигать огонь, верно? Знаете, что первым делом нужно открыть дымоход?

– Я часто навещала бабушку на ее ферме в Нью-Гемпшире, так что у меня есть кое-какой опыт по растопке печей.



Бегство от гуннов привело в движение сотни тысяч человек, и все они двинулись на Запад. За многотысячными армиями воинов-варваров шли обозы с женами и детьми; совокупную численность одних только варварских боевых сил историки практически единогласно оценивают в 80-100 тысяч человек, а всего на запад шло, видимо, более полумиллиона человек из разных народов. Точные цифры неизвестны и едва ли когда-нибудь будут установлены.

Часть третья

– Господин Шербрук хотел бы убедиться в вашей осмотрительности. Пламя довольно быстро охватывает такие старые постройки. – Донна достает из кармана связку ключей. – Думаю, наша экскурсия подошла к концу.

ПАЛИНДРОМ

В 405-406 годах крупные силы германцев под водительством рикса по имени Радагайс (не исключено, что по родовому происхождению он был славянином) пересекли Альпы и вторглись в Италию. Орда почти не встретила сопротивления. Дойдя до нынешней Флоренции, варвары осадили ее и едва не принудили к капитуляции, но подоспел Стилихон, ведущий войска римлян. Для отпора Радагайсу консул мобилизовал колоссальные силы, от легионов, дислоцированных в Италии, до контингента, отозванного с рейнской границы, а также вспомогательных отрядов аланов и гуннов.

– Вы говорили, наверху башенка?

21.

– О, сейчас в башенке нечего делать. Там черт-те что, инструменты да деревяшки. И разумеется, нельзя выходить на вдовью дорожку, пока плотники не заменили настил. Это небезопасно.

Радагайс метнулся в горы, но римляне блокировали его во Фьезоле и, наконец, схватили. Двенадцать тысяч человек из войск Радагайса, не вступая в бой, перешли на службу Римской империи. Может, эти люди с самого начала примкнули к варварскому королю, рассчитывая на получение лучших условий службы Риму в составе крупного вооруженного отряда. А может, они сменили сторону в самый последний момент, когда увидели противостоящие им силы.

Этуотер огляделся: Прингла на платформе не было — еще не приехал. Платформа была пуста, если не считать престарелого носильщика, глухого и, как видно, потерявшего рассудок, — он ни про Прингла, ни про его дом ничего не слышал, поэтому Этуотеру оставалось лишь сесть на скамейку и ждать. Поездов в обратном направлении не было, а до дома, если верить старику, добраться можно было только пешком. Этуотер решил не тащить чемодан через дюны, сел и закурил. Носильщик медленно катил бидоны с молоком с одного конца платформы на другой. А потом покатил обратно. «Тепло сегодня», — сказал ему Этуотер, но носильщик ничего не ответил.

Я так и не решалась взять у нее ключи… Вспомнилось первое впечатление при взгляде на дом, как будто взиравший на меня безжизненными стеклянными глазами. Тогда Вахта Броуди, казалось, не обещала ни уюта, ни пристанища, и меня охватило желание сбежать отсюда. Но теперь, когда я оказалась внутри, вдохнула ее воздух и прикоснулась к деревянным перилам, ощущения стали совсем иными.

Так или иначе, теперь готы Радагайса числились в римской армии, а их жены и дети стали заложниками, которых расселили в городах Италии. В августе 406 года после битвы при Фьезоле пленных готов было столько, что обрушились цены на рынке рабов. Радагайса, разумеется, казнили.

Появился Прингл через три четверти часа. Он был в шортах цвета хаки и в желтой рубашке с открытым воротом; его огненно-рыжие волосы в сочетании с рубашкой смотрелись довольно странно. Не стригся он уже несколько недель.

Дом принял меня.

Передышка была недолгой. То ли по совпадению, то ли по сговору, то ли благодаря отлично поставленной тактической разведке варваров, в последний день 406 года через рейнскую границу хлынул новый вал. Огромная орда вандалов, свевов и аланов, около 100 тысяч человек, пересекла замерзший Рейн возле Майнца и вышла на территорию, контролируемую франками.

— Машина никак не заводилась, — сказал он. — Клади чемодан назад. Осторожней! В пакете яйца. Если разобьешь, завтра утром нам есть будет нечего.

Я беру ключи.

Этуотер сел в машину.

Вандалы разорили Южную и Восточную Галлию и направились к Пиренеям. Сопротивления они практически не встречали. «Бесчисленные и самые свирепые люди, — писал св. Иероним, — теперь захватили всю Галлию... За малым исключением, все города были опустошены либо от меча, либо от голода».

– Если появятся вопросы, меня можно застать в офисе со среды по воскресенье, а по срочным в кухне Шарлотта оставила небольшой список местных телефонов. Водопроводчик, врач, электрик…

— Ехать далеко?

Лишь на краткое время галльскому войску франков удалось остановить вандалов, которых погибло около 20 тысяч, в том числе их король Годегизель. Погибшему королю наследовал старший сын по имени Гундерих. Спасся и его маленький брат Гейзерих, — тот самый Гейзерих, который через тридцать лет нанесет Западу окончательный смертельный удар.

– А почту где можно забирать?

— Миль пять.

Вслед за вандалами из земель в среднем течении Рейна на римские территории хлынули бургунды. Воспользовавшись всеобщей неразберихой и смятением, они продвинулись вниз по Майну, захватили Аргенторат (Страсбург), Барбетомаг (Вормс) и несколько других городов, потом разорили земли, где позднее обосновались навсегда и дали бывшим римским провинциям свое имя — Бургундия.

– На обочине подъездной аллеи есть почтовый ящик. А можно арендовать ящик в городе. Так поступила Шарлотта. – Донна останавливается у моей машины, разглядывая кошачью переноску на заднем сиденье. – Ого! Ну и кошечка у вас!

Дорога шла среди дюн. Вдоль нее тянулись проволочные изгороди и телеграфные столбы, трава у столбов была покрыта белой пылью. Пыль от колес подымалась в воздух и оседала облаком над утесником и над дюнами, за которыми виднелись очертания насосной станции.

Затем в Белгику и Северную Галлию двинулись франки!

– Он давно приучен к лотку, – заверяю я.

— Как вы там живете? — спросил Этуотер. Ему поскорей хотелось узнать, кто гостит у Прингла.

Удар за ударом, и — какое совпадение! — практически одновременно с переходом Рейна вандалами, аланами и свевами в начале 407 года взбунтовались войска в Британии, видевшие неспособность императора справиться с чрезвычайной кризисной ситуацией. Провозглашенных солдатских императоров британская армия убивала одного за другим, срывая с трупов пурпур и передавая следующему обреченному. Очередь дошла до некого Флавия Клавдия Константина.

– Он здоровенный.

— Живем себе. Без особых происшествий, — ответил Прингл. — Вчера вечером у нас было нечто вроде вечеринки.



– Знаю, пора посадить его на диету. – Я протягиваю руку, чтобы вытащить переноску, и Ганнибал шипит на меня сквозь решетку. – Он не в восторге, что пришлось сидеть в машине так долго.

— Правда?

Вторжения германских племен в 405-408 годах

Нагнувшись, Донна разглядывает Ганнибала.

— Черт! — вскричал Прингл. — С трудом въехала в гору. Надо будет отдать эту колымагу в ремонт.

Британский узурпатор под именем Константина III увернулся от солдатских клинков, переправился на континент, каким-то образом склонил на свою сторону римскую армию из прирейнской области и окопался в Арле, не скрывая желания прибрать к рукам не только Британию с Галлией, но также Испанию. Он, надо сказать, довольно резво заключил союз с живущими у Рейна алеманнами, франками и бургундами, тем самым прикрыв Галлию от дальнейших вторжений, и двинулся к Пиренеям.

– Мне кажется или у него лишние пальцы? Мейн-кун, верно?

Вдоль дороги стояли коттеджи, проволочная изгородь неожиданно кончилась, замелькали деревья, и они в облаке пыли свернули налево и покатили по заросшей травой узкой улочке.

– Да, целых двадцать шесть фунтов.

Император Гонорий, повздыхав, признал узурпатора, поскольку возразить было нечем: галльская армия наголову разбита, рейнские пограничные части более не существовали, а в Италии лишних войск не было из-за нависшей готской угрозы.

— Ну вот, слава богу, доехали, — с облегчением вздохнул Прингл.

– Охотиться любит?

Более всего удивительно, что Стилихон вообще не обратил внимания на грандиозные события в Галлии: он вновь погрузился в давний спор с Восточной империей за Иллирию и был занят планами вторжения на Восток. Консул не стал реагировать и когда в 408-409 годах силы вождя гуннов и скиров по имени Ульдин перешли Дунай. Изумленным римским послам Ульдин с варварским простодушием заявил, что легко завоюет любые земли, где только светит солнце.

В низине, в окружении нескольких сараев, образующих нечто вроде дворика, стоял уродливый серый домишко без сада спереди и главного входа. Прингл остановил машину.

— Забирай свои вещи, — распорядился он. — А я отгоню машину и через минуту вернусь.

Возможно, Стилихон бездействовал потому, что знал этого хвастуна еще по тем временам, когда Ульдин обеспечивал империи военную поддержку. Теперь он потерпел крах без боя, поскольку римляне сумели переманить его ключевых сторонников предложением высоких постов в римской армии. Рядовым повезло меньше, многих продали в рабство.

— А где все остальные?

Если верить никем не подтвержденному сообщению Прокопия Кесарийского, в этой непростой ситуации самым дальновидным оказался константинопольский император Аркадий, или те, кто управлял от его имени. Осознав угрозу, накатывающуюся из-за Дуная, Аркадий во избежание войны на два фронта постарался наладить отношения с вечным неприятелем Рима — Персией. Август пожелал заключить с шахиншахом Ездигердом соглашение, по которому персидский владыка формально усыновлял малолетнего сына Аркадия Феодосия II. Этот акт в случае безвременной смерти Аркадия должен был помочь гладкому восхождению Феодосия на престол.

— Гектор и Софи вышли пройтись. А Харриет, должно быть, еще спит.

– Еще как!

— Харриет Твайнинг?

Вероятно, Аркадий предчувствовал близкую смерть: он умер в 408 году, когда Феодосию II было всего шесть лет, и странный договор с бывшим заклятым врагом не был реализован.

— Она самая.

Донна улыбается Ганнибалу:

Запомним этот несостоявшийся план.

Этуотер вошел в дом, оставил чемодан в коридоре, где на стене висело несколько плащей, и прошел в столовую. Какая-то девица, мурлыча себе под нос «Не знаю, где мой милый прячется», неспешно убирала со стола посуду. У нее были темные волосы, неподвижное, точно маска, лицо и вздернутые бровки, как будто кто-то ее неожиданно оскорбил.

– Тогда ему здесь понравится.

— С каждым днем все жарче и жарче, — сказал Этуотер.

Тем временем вандалы-ариане разграбили Магонтиак (Майнц) и вырезали его жителей, пытавшихся спрятаться в церкви. Они миновали провинцию Германия Прима и вошли в Белгику, сожгли Августа Треверорум (Трир) и направились дальше на запад, широким фронтом, подобно степному пожару.

— Точно, — отозвалась девица.

Варвары бесчинствовали в Галлии два года. Перед ними устояли немногие города с крепкими стенами, и в их числе Толоза (ныне Тулуза), чьей обороной руководил епископ Экзуперий. Пережитые Галлией ужасы нашествия увенчал жестокий голод: припасы, которые вандалы не могли унести, сжигались. Захватив Дурокорторум (Реймс), вандалы повернули на север, где перед ними пали Самаробрива (Амьен), Атребати (Аррас) и Торнакум (Турне). Не став нападать на укрепленную Булонь, варвары пошли на юг, переправились через Сену и Луару в Аквитанию и, уничтожая все на своем пути, дошли до Пиренеев.

2

Некоторое время он наблюдал за тем, как она прибирается. В комнате царил беспорядок, пахло кофе и скипидаром. Повсюду стояли стаканы с остатками спиртного, через пианино были перекинуты чьи-то брюки. На полу валялся номер «Вога», Этуотер поднял журнал и начал было его листать, но тут появился Прингл. Он остановился в дверях, глядя на грязные тарелки и на две пустые бутылки из-под итальянского вермута, почему-то стоявшие на книжном шкафу.

Император Гонорий, словно не понимая, что нашествие совершается силами, превосходящими все армии Рима, вместе взятые, вновь не пожелал переговоров с варварами. Не обратив внимания на этот афронт, вандалы в 409 или 410 году ворвались через Пиренеи в римскую Испанию и захватили ее. В 412 году, через шесть лет после прихода в империю, варвары поделили эту богатую римскую провинцию между собой. Вандалы-силинги взяли себе Бетику, хасдинги — Галлецию, в свою очередь аланы, самая крупная группа, получили богатейшие территории Лузитании и Карфагеники.

Я затаскиваю переноску в дом и освобождаю пленника. Ганнибал выбирается из клетки, бросает на меня недобрый взгляд и устремляется в сторону кухни. Разумеется, первым делом ему нужно туда; даже в незнакомом доме Ганнибал всегда знает, где ему накроют ужин.

— Не могу понять, что случилось с машиной, — сказал он, садясь на стул. — Сегодня никуда больше не поеду.



— И кто же у тебя гостит? — спросил Этуотер.

— Только Гектор с Софи и Харриет. Может, приедет еще Наоми Рейс, — ответил Прингл и, обращаясь к девице, сказал: — Яйца я оставил на кухне. Есть порошок и сода, возьмите холсты — они в ванной — и как следует их почистите. Да, чуть не забыл, водопроводчик сменил прокладку в кухонном кране, так что он теперь работает.



Мне пришлось не раз повторить маршрут до машины и обратно, чтобы выгрузить и отнести в дом чемодан, картонные коробки с книгами, постельным бельем и кухонной утварью, а также два пакета продуктов, купленных в городке Такер-Коув на первые несколько дней. Из своей бостонской квартиры я прихватила все, что может пригодиться в ближайшие три месяца. Романы, собиравшие пыль на моих книжных полках, – я давно собиралась прочесть эти книги, и теперь наконец-то пробил их час. Банки с драгоценными травами и специями, которые, как я опасалась, трудно будет найти в каком-нибудь захолустном магазинчике штата Мэн. Я привезла и купальники с пляжными платьями, и свитеры, а также толстую пуховую куртку, потому что даже летом трудно предсказать погоду в Новой Англии. Во всяком случае, так говорят.

— Да ну? — удивилась девушка.

Путь и завоевания вандалов в 408-435 годах

— Да, работает. Пошли, Уильям, — сказал он Этуотеру, — я покажу тебе твою комнату.

Когда все вещи были перенесены в дом, время уже перевалило за семь, а я основательно подмерзла в тумане. Мне хочется только одного – выпить чего-нибудь у потрескивающего очага. Достаю три бутылки вина, привезенные из Бостона. Открыв кухонный шкаф в поисках бокала, обнаруживаю, что у предыдущей постоялицы были похожие желания. На одной из полок, рядом с экземпляром «Радости приготовления пищи»[1], стоят две бутылки односолодового шотландского виски – одна почти пуста.

* * *

Они поднялись наверх.

Отставив в сторону вино, беру бутылку, в которой осталось немного виски.

— Девушку зовут мисс Чок, — сказал Прингл. — Этель Чок. Ее любимый киноактер — Род ля Рок. Говорю это, чтобы избавить тебя от иллюзий. Ты, вне всяких сомнений, — не ее тип. Мы ей вообще, по-моему, малоинтересны. Помыться хочешь?

Последствия вандальского завоевания для жителей Пиренейского полуострова были ужасны. Эти события пришлись на время отрочества будущего испанского епископа Идация, чья «Хроника» стала основным историческим источником по Испании V века. Если падение Рима в 410 году потрясло весь цивилизованный мир, то о событиях в далекой провинциальной Испании летописцы сообщали мало, и, не будь Идация, никто не узнал бы об испанском апокалипсисе:

— Да.

Сегодня моя первая ночь в этом великолепном старом доме – так почему бы и нет? Я уже никуда не пойду, день был крайне утомительный, да и в такой влажный прохладный вечер виски подойдет куда лучше всего остального. Кормлю Ганнибала, наливаю шотландский виски в хрустальный стакан, найденный в кухонном шкафу, – всего на два пальца. И вот, стоя прямо у рабочего кухонного стола, я вознаграждаю себя первым глотком и с удовлетворением выдыхаю. Допивая содержимое стакана, бездумно перелистываю «Радость приготовления пищи». Книга вся покрыта пятнами и брызгами жира, – видимо, ее часто использовали и очень любили. На титульном листе красуется надпись:

— Горячей воды нет, учти.


«Когда варвары буйствовали и свирепствовали в Испаниях, в не меньшей степени злой болезнью тиранический надзиратель расхищал силы и средства в городах и истощал войско. Наступил жестокий голод, так что, принужденный силой голода, род человеческий пожирал человеческие тела; даже матери, убивая и варя рожденных ими же детей, поддерживали свои тела. Звери стали сильнее людей, убиваемых мечом, голодом, болезнью, трупами, и род человеческий повсюду погибал. И так осуществлялась предсказанная Господом через Его пророков гибель во всем мире от четырех бед: железа, голода, болезни, зверей.
Когда провинции Испании упомянутым разбоем и бедами были опустошены, варвары милостью Божией были обращены к заключению мира. Они себе для обитания по жребию разделили области. Галлецию заняли вандалы и свевы, расположившись на западе у океана; аланы получили по жребию Лузитанию и Карфагенскую провинцию, а вандалы-силинги — Бетику. Испанцы, живущие в городах и кастеллах, под ударами варваров в провинциях, где они господствовали, обратились в рабов».


— В таком случае мыться не буду.


С днем рождения, Шарлотта! Ты стала самостоятельной, и теперь тебе понадобится это.
С любовью,
бабуся


— Мы все здесь не часто моемся, — сказал Прингл. — Пошли вниз — выпьем. Посмотришь заодно, что я за это время написал.



Этуотер положил чемодан на кровать и осмотрелся. Комната была маленькая, с побеленными стенами и железным умывальником в углу.

Римская Испания и северо-западная Африка

Мне стало интересно: а знает ли Шарлотта, что забыла здесь свою книгу? Переворачивая страницы, я вижу, как много пометок она сделала на полях, рядом с рецептами. «Нужно добавлять больше порошка карри». «Слишком тяжело готовить». «Очень понравилось Гарри!» Представляю, как бы я расстроилась, если бы подевала куда-то одну из любимых кулинарных книг, особенно ту, которую подарила бабушка! Наверняка Шарлотта захочет вернуть ее. Нужно будет сказать об этом Донне.

— Надену-ка я фланелевые брюки, — решил Этуотер и раскрыл чемодан.

Испания оказалась первой провинцией, которую варвары отбили у Рима навсегда. Для Пиренейского полуострова античность закончилась, наступило преддверие Раннего Средневековья.

— Давай поскорей, — сказал Прингл, прислоняясь к двери.

Виски творит чудеса. От жара лицо мое раскраснелось, плечи расправились, а напряжение рассеялось. Наконец-то я в Мэне, и мы с котом оказались совсем одни в доме у океана. Не стоит думать о том, что привело меня сюда, а тем более вспоминать, кого я оставила в прошлом. Предпочитаю занятие, которое приносит мне утешение безотказно, – приготовление еды. Сегодня я сделаю ризотто, потому что оно простое и сытное, к тому же для этого всего-то нужны две кастрюли и терпение. Я попиваю виски и припускаю в сотейнике грибы, лук-шалот и сырой рис, перемешиваю, пока зернышки не начинают потрескивать. Добавляя в кастрюлю вино, выплескиваю капельку в свой опустевший стакан, где был виски. Конечно, в такой последовательности эти напитки не пьют, но ведь никого рядом нет и никто косо на меня не посмотрит. Наливаю горячий мясной бульон в кастрюлю и перемешиваю. Делаю глоток вина. И снова мешаю. Добавляю горячий мясной бульон и опять делаю глоток. Продолжаю помешивать. Другие повара, возможно, жалуются, что присматривать за ризотто скучно, а мне как раз именно поэтому нравится его готовить. Нельзя торопиться, нельзя раздражаться.

Рим лишился налогов разоренной Галлии и захваченной Испании, а также испанского зерна.

Кто-то вышел из комнаты в конце коридора, хлопнул дверью и направился в их сторону. Это была Харриет. Она остановилась в дверях и стала тереть глаза. Со сна она еще краше, подумалось Этуотеру.

— Привет, Уильям, — сказала она. — Чего это вы раздеваетесь в середине дня? — добавила она и протянула ему руку.

Но где Стилихон? Где римские войска?

И вот я несу караул у плиты, помешивая ризотто деревянной ложкой и позволяя себе сосредоточиться лишь на том, что томится на конфорке. Я кладу в кастрюлю свежий горох, петрушку и тертый пармезан, и от этого аромата просто слюнки текут.

— Как поживаете, Харриет? — спросил Этуотер, застегивая свои фланелевые брюки.

— Голова прошла, Харриет? — поинтересовался Прингл.

Гибель Стилихона

Когда я наконец накрываю ужин в столовой, на улице уже ночь. В Бостоне тьма всегда засорена городскими огнями, но здесь за окном не видно ни зги – ни проплывающих мимо кораблей, ни пульсирующего света маяка, только черное-черное море. Я зажигаю свечи, откупориваю бутылку кьянти и наливаю его на сей раз в винный бокал. Стол сервирован безупречно: свечи, льняная салфетка, серебряные приборы по обе стороны глубокой тарелки с ризотто, присыпанного петрушкой.

— Раскалывается.

Почему Восточная Римская империя в эти тяжелейшие годы не пришла на помощь Западной? Ответ прост.

Зазвонил мой мобильный.

— Лучше не стало?

— Говорю же, раскалывается.

— В таком случае пошли выпьем, — сказал Прингл.

Они спустились в столовую, и Прингл занялся коктейлями.

— Этель! — крикнул он. — Принесите нам стаканы, когда помоете.

Со стола было убрано, однако брюки по-прежнему висели на пианино на манер кашемировой шали, а на книжном шкафу стояли бутылки из-под вермута.

— Пойдемте в другую комнату, — сказала Харриет. — Не могу разговаривать в таком бардаке.

Они прошли по коридору в другую комнату с выходящей в сад балконной дверью, диваном, софой и столом. На стене висели картины Прингла. Харриет включила приемник и завела патефон.

— Что в Лондоне? — спросил Прингл.

— Пустует, — отозвался Этуотер.

— Вечеринок нет?

— Нет. Ни одной.

— А скандалов?

— Лично я ни о чем таком не слышал.

— А как Сьюзан? — спросила Харриет.

— В отъезде. Давно уже ее не видал.

— Вы вообще ведь часто встречаетесь, — сказал Прингл.

— Случается.

— Она такая прелестная, — сказала Харриет.

— Скажи, а кто такой этот Верелст? Он не отходит от нее ни на шаг.

— На твоей выставке я ведь вас познакомил, — сказал Этуотер.

— Да, помню. Но кто он такой?

— Обычный человек.

— Я с ним знакома, — сказала Харриет. — Он еврей и собой очень недурен.

Через балконную дверь было видно, как по лужайке к дому идут Барлоу и Софи. Барлоу, как всегда, был в своей смешной маленькой шляпе и в толстом чесучовом пиджаке. Лица у обоих были загорелые. Когда они вошли в комнату, Прингл сказал:

— В следующий раз не оставляй, пожалуйста, свои брюки в столовой.

— Прошу прощения, — сказал Барлоу. — Софи, отнеси их наверх. Как дела, Уильям?

Разговора не получалось: перекричать приемник с патефоном было не просто.

— Как дела, Уильям? — спросила Софи с той же интонацией, что и Барлоу. Иногда у нее это неплохо получалось.

— Ради Бога, выключите хотя бы что-то одно! — не выдержал Прингл. — Поговорите о диких цветах. Если вы и в самом деле так любите ботанику, снимите пластинку этого проклятого «Болеро»!

Нервы у него явно пошаливали.

— Пойду взгляну еще раз на машину, — сказал он.

Харриет села на диван и раскрыла «Вог». Софи отправилась наверх отнести брюки Барлоу.

— Пойдем в сад, — сказал Барлоу Этуотеру.

Этуотер вышел вслед за ним на лужайку, расчерченную для игры в теннис. Вдали за деревьями тянулись поля.

— Что здесь делает Харриет? — спросил Этуотер.

— Ей осточертел Гослинг. Или она ему. Вот она сюда и приехала.

Еще до того, как я прочитала имя на дисплее, я поняла, кто мне звонит. Она, разумеется. Я представляю себе, как Люси в своей квартире на Коммонуэлс-авеню прижала телефон к уху и ждет моего ответа. Я прямо-таки вижу письменный стол, за которым она сидит: свадебная фотография в рамке, фарфоровая чашечка со скрепками, часы розового дерева, подаренные мною на день окончания медицинского училища. Телефон звонит и звонит, а я сижу, сжав кулаки, и чувствую, как меня начинает мутить. Когда звонки наконец прекращаются, тишина кажется мне облегчением и благословением.

— К Реймонду?

— Ну да.

— И давно она здесь?

Я пробую ризотто – совсем чуть-чуть. Пусть я готовила по этому рецепту уже раз десять, пища на кончике ложки кажется безвкусной, словно бумага, а первый глоток кьянти – горьким. Нужно было все-таки открыть просекко, но оно еще не охладилось, а игристое вино обязательно нужно как следует охлаждать, и лучше ставить бутылку в глубокую емкость со льдом.

— С неделю. Ей уже надоело.

— Неужели?

Именно так я делала с шампанским в прошлый Новый год.

— Забавная она девица.

— Что ты хочешь этим сказать?

И снова я будто слышу звон ледяных кубиков, джаз, играющий в стереосистеме, разговоры друзей, родственников, коллег, что заполнили мою бостонскую квартиру. Ради этого праздника я сделала все возможное: не поскупилась на дамарискоттские устрицы и на целую ногу хамона иберико де бейота. Я помню, как смотрела на своих смеющихся гостей и думала, с кем из них уже переспала и с кем могла бы переспать сегодня. В конце концов, Новый год одной праздновать грустно.

— Забавная, — повторил Барлоу. — Никогда не знаешь, что она выкинет. — Он засмеялся. — Боюсь, у Реймонда она долго не задержится.

«Прекрати, Эйва. Не думай о той ночи!»

— Софи выглядит великолепно.

— Да, ей здесь нравится. Они с Харриет, представь, отлично ладят.

— Не может быть.

Но невозможно не сыпать соль на эту рану и не чувствовать, как она саднит и кровоточит. Снова наполнив бокал, я опять и опять растравляю ее… Смех, стук устричных раковин, веселые пузырьки шампанского на моем языке. Я вспоминаю, как мой редактор Саймон кладет в рот блестящую устрицу. А Люси в тот вечер предстояло дежурство, поэтому она целомудренно пила только газированную воду.

— И тем не менее. В это трудно поверить, верно?

Они направились в сторону леса, но вскоре уткнулись в проволочную изгородь и канаву. За канавой простирались поля. Они повернули обратно к дому. Вдалеке, над дюнами, из-за насосной станции, набежали облака, которые виднелись за деревьями. Когда они вернулись в гостиную, патефон играл по-прежнему, Харриет сидела одна на диване и курила. Барлоу пошел наверх, оставив Этуотера и Харриет наедине.

А еще вспоминается, как мастерски Ник откупорил бутылку. Я тогда подумала: ну и залихватский у него вид в сбившемся набок галстуке и с закатанными до локтя рукавами! Стоит только воскресить в памяти эту ночь, я тут же представляю себе Ника.

— Где вы были? — спросила она.

— В саду. А я и не знал, что вы знакомы с Реймондом.

Огонек свечи на моем столе, дрогнув, угасает. Я бросаю взгляд ниже и, к собственному удивлению, замечаю: бутылка кьянти опустела.

— Мы знакомы тысячу лет.

Поднимаюсь со стула, и дом будто бы немного шатается, словно я оказалась на палубе покачивающегося корабля. Окон я не открывала, но по комнате снова разлился аромат моря, я даже чувствую соль на губах. Либо у меня начались галлюцинации, либо я напилась сильнее, чем предполагала.

— Да-да, теперь я вспоминаю, что сам вас знакомил.

— В данный момент, — сказала Харриет, — я его любовница, если это вас интересует.

У меня нет сил мыть посуду, поэтому просто оставляю почти нетронутое ризотто на столе и направляюсь к лестнице, по пути выключая свет. Ганнибал несется мимо меня, и от неожиданности я спотыкаюсь, ударяясь голенью о край площадки второго этажа. Этот чертов мейн-кун уже знает дом лучше меня. Когда я наконец-то добираюсь до спальни, кот уже лежит на одеяле. Мне неохота сдвигать его – я просто выключаю лампу и валюсь на кровать рядом с ним.

— Вот как?

И засыпаю с ароматом моря, осевшим на моих ноздрях.

— Да.



— Подобные заявления выглядят довольно напыщенно.

— Да, пожалуй.

Ночью я ощущаю, как проседает матрас, и тяну руку, стремясь ощутить тепло Ганнибала, но его рядом нет. Открыв глаза, поначалу не могу вспомнить, где нахожусь. А потом до меня доходит: я в Такер-Коуве. В доме капитана. Накануне прикончила бутылку кьянти. И с чего я решила, что этот побег все изменит? Куда ни пойди, тоска волочится за тобой, словно разлагающийся труп, вот и я притащила свою тоску на океанское побережье, в этот одинокий дом в штате Мэн.

— И что вы все здесь поделываете? — спросил Этуотер.

— Ничего особенного.

В дом, где я определенно не одна.

— Что ж, недурно.

Я лежу без сна, слушая постукивание и царапанье маленьких коготков, доносящиеся сквозь стену. Судя по звукам, несколько десятков, а может, и сотен мышей бегают по стене за моей кроватью, словно по главному шоссе. Ганнибал тоже не спит – он мяукает и бродит туда-сюда по комнате: инстинкт кота-убийцы сводит его с ума.

— Чудесно.

— Воздух здесь прекрасный, и вообще…

Я встаю с кровати и открываю дверь, пытаюсь выпустить его, но он не хочет уходить. С мяуканьем он продолжает расхаживать по спальне. От мышей и без того немало шума, но как уснуть под рулады Ганнибала? Раз уж я все равно проснулась, устраиваюсь в кресле-качалке и смотрю в окно. Туман растаял, и небо стало потрясающе ясным. Море простирается до горизонта, и малейшую волну серебрит лунный свет. Я вспоминаю о полной бутылке виски в кухонном шкафу и размышляю: если выпить еще немного, смогу ли я заснуть и проспать всю ночь? Однако мне так удобно сидеть в кресле-качалке, что вставать лень. Да и вид здесь невероятно красив: океан раскинулся кругом, поблескивая, словно старое серебро. Мою щеку овеял ветерок, коснулся кожи, будто прохладным поцелуем, и я снова ощущаю этот аромат – запах моря.

— Да.

— После Лондона-то.

Внезапно в доме воцарилась тишина. Даже мыши за стеной замерли: должно быть, нечто – или некто – встревожило их. Ганнибал тихо зашипел, и волоски на моих руках встали дыбом.

— Да, — сказала она, — после Лондона.