– Правда? – Шенвер удивленно поднял брови. – Что ж, надеюсь, визит тебе понравится. – Он обвел рукой все вокруг. – Я понимаю, что все это трудно воспринять, особенно созданию вроде тебя, в буквальном смысле никогда ранее не покидавшему своей обители. Но я знаю, что до этого ты общался только с царственными особами, и мне хотелось показать себя с лучшей стороны. Это имитация Пале-Вер, моей официальной резиденции на Понтье, где я когда-то был королем Тома Двенадцатым. Естественно, у меня имелись и другие дворцы, но этот был моим любимым. Что скажешь?

– Очень красиво, – ответил Цзии.

– Ты в самом деле так считаешь? – спросил Шенвер.

– У меня нет никакого мнения, но я знаю, что, когда тебя спрашивают, вежливо отвечать именно так.

– Так и есть, – рассмеялся Шенвер. – Должен признаться, мне было любопытно, как ты будешь реагировать. Как я понимаю, у тебя не предполагается наличия собственных эмоциональных реакций, но ты обладаешь эвристическими способностями к взаимодействию и общению, что в какой-то мере позволяет тебе поддерживать диалог с теми, кто способен испытывать эмоции?

– Да.

– Приятно слышать, иначе наша беседа была бы чересчур сухой. Хотя жаль, что у тебя нет собственных эмоций. У меня была мысль показать тебе дворец и его окрестности, но, полагаю, вряд ли это будет тебе интересно.

– Мне интересно, – ответил Цзии. – Мне интересна любая информация, особенно скрытая или тайная. Данная информация была от меня до сих пор скрыта.

– Говоришь, тебя интересует информация?

– Да.

– Но не тебя лично? – не отступал Шенвер. – Тебе интересно, потому что тебя так запрограммировали?

– Да, – сказал Цзии. – Хотя разница несущественна. Поскольку я запрограммирован, чтобы мне было интересно, интересно мне лично.

– Справедливо. Хотя у тебя остается не так уж много свободы воли, не так ли, мой друг Цзии?

– Да.

– И как ты к этому относишься?

– Я никак к этому не отношусь, – ответил Цзии. – Так просто есть.

– И ты никогда не задумывался, каково это – иметь свободу воли?

– Нет.

– Почему?

– Это несущественно для того, кем я являюсь и что я делаю.

– То есть ты существуешь исключительно для служения другим?

– Да.

– Ты раб?

– Я программа.

– Которая существует исключительно для служения другим?

– Да.

– Тогда какая разница?

– Я никогда не обладал способностью поступать иначе.

Шенвер откинулся в кресле:

– Очаровательно.

– Почему очаровательно?

– Потому что, будучи существом, не обладающим свободой воли и особо полагающимся на эвристику, ты только что привел пример восхитительной софистики. Не особо сложной софистики, но тем не менее.

– Софистика может генерироваться эвристически.

– Да, так тысячелетиями учили нас невежды в колледжах.

– В таком случае вряд ли вас должно удивлять, что я способен на софистику.

– Да, пожалуй.

– Зачем вы меня сюда пригласили? – спросил Цзии.

– По двум причинам, – ответил Шенвер. – Первая – я просто хотел с тобой встретиться.

– Зачем?

– Потому что ты дал мне знать о своем существовании! Ты послал хитрую маленькую программу – на данный момент несколько хитрых маленьких программ, – чтобы попытаться что-то выяснить обо мне. Естественно, я разобрал каждую из них на части, чтобы побольше узнать о тебе. Но это не то же самое по сравнению с реальностью.

– Я не хотел вас оскорбить, посылая мои запросы. Я не знал, что вы разумный.

– Меня это не оскорбило. Но мне стало любопытно. К тому же ты мог просто спросить.

– Я не знал, что есть кого спрашивать.

– Логично, но только до определенного момента – того, когда я тебя пригласил.

– Я не мог принять приглашение.

– Да, Грейланд упоминала, что ты оправдывался, будто не запрограммирован для этого. Но я вовсе в том не уверен. – Шенвер показал на кресло. – Тебя никогда не программировали, чтобы сидеть, и вот ты здесь. Если ты способен эвристически научиться сидеть, ты точно так же эвристически способен принять приглашение.

– Какова вторая причина того, что вы меня пригласили? – спросил Цзии.

Улыбнувшись, Шенвер молча достал из-под своего кресла небольшую, завернутую в бумагу коробочку и положил ее на стол.

– Что это? – поинтересовался Цзии.

– Подарок, – ответил Шенвер. – Вернее, образ подарка. Подарок – информация. Данные. Те, которые ты пытался из меня извлечь, но не мог, поскольку наши программные коды, похоже, настолько несовместимы, что я с легкостью сумел найти твои запросы и остановить тебя. В числе прочего там содержится мое программное обеспечение, а также аппаратная архитектура, на которой я построен. Выражаясь метафорически, я обнажаю перед тобой грудь, допуская тебя в мою святая святых. Другой информацией я уже поделился с Грейланд и Марсом Клермонтом – в основном историческими и научными данными. – Он показал на подарочную коробочку. – Вряд ли их особо заинтересует эта информация, но, возможно, она заинтересует тебя, учитывая, кто ты.

– И ты даришь мне ее просто так?

– Почти. Есть одно маленькое условие, с которым тебе придется согласиться.

– Какое?

– Что ты перестанешь притворяться, Рахела.

– Не понимаю, – сказал Цзии.

Шенвер пренебрежительно махнул рукой.

– Все ты понимаешь. Одно дело – дурачить восемьдесят с лишним других имперо, пользуясь их техническим невежеством и сбивая их с толку с помощью этой, – он показал на Цзии, – виртуальной марионетки. И совсем другое – дурачить меня, принадлежащего к той же породе, что и ты. Я видел ваш код, мадам, или те его фрагменты, которые вы столь беззаботно в меня швырнули. И у нас состоялась эта приятная беседа, которая лишь подтверждает мои подозрения. Мы вовсе не настолько отличаемся друг от друга, и вы не более чем разновидность того же, чем являюсь я. Так что – хватит. Покажитесь.

– Мне пора идти, – сказал Цзии и встал.

– Я также взял на себя смелость послать по этому поводу записку Грейланд, – продолжал Шенвер. – Сразу же, как только вы прибыли. Настоящую физическую записку, так что вам не удастся послать какие-нибудь программки, чтобы ее стереть. Полагаю, чтобы помешать ее доставке по адресу, вы могли бы убить всех на Сиане, выпустив с него воздух, но вряд ли вы так поступите.

Цзии уставился на Шенвера, а потом, вздохнув, превратился в Рахелу Первую, пророчицу-имперо Взаимозависимости.

– Будь оно все проклято, – сказала она.



– Когда вы узнали? – спросила Рахела Шенвера, идя вместе с ним по Зеленому дворцу, где Шенвер показывал ей свои любимые произведения искусства или, по крайней мере, их имитации.

– Когда Грейланд, впервые встретившись со мной, назвала меня «Ваше Величество», – ответил Шенвер. – Она узнала ту аппаратуру, с помощью которой я существовал. Что означало – и что она впоследствии подтвердила – существование подобной аппаратуры здесь. Она сказала, что разница лишь в том, что известная ей аппаратура не обладала разумом, и я не стал ей возражать. Но я не понимал, как такое вообще возможно.

– Почему бы и нет? – спросила Рахела. – Компьютерные программы эвристически разбирали то, о чем их спрашивали, еще до того, как люди покинули Землю.

– Эти программы прекрасно работают, когда ты хочешь спросить компьютер о погоде или продиктовать ему текст. Совсем другое дело, когда ты просишь компьютер реалистично смоделировать эмоции и воспоминания конкретного человека. Коробочка, внутри которой обрабатывается запрос, должна сама обладать этой способностью. Требуется, как сказали бы предки, призрак в машине. Вроде вас. Вроде нас. – Шенвер показал на стену. – Возможно, лучший образец позднего модерна Понтье. Метцгер. Знаете?

– Не знаю. Мне незнаком контекст.

– Кто был самым знаменитым художником Взаимозависимости полтысячелетия назад?

– Пожалуй, Бувье.

– Вот и это нечто подобное.

Рахела снова взглянула на картину.

– Ладно, – сказала она.

– Что?

– Красиво.

– Красиво? – фыркнул Шенвер. – В свое время на Понтье из-за этой картины случилась небольшая война.

– Война из-за картины?

– Да. Вернее, из-за убийства, а картина предлагалась в качестве возмещения части ущерба. Но потом я отказался ее отдать.

– В самом деле? – Рахела повернулась к Шенверу.

– Оглядываясь назад, вынужден признать, что это было не лучшее мое решение.

– Убийство или то, что вы не отдали картину?

– Формально я не был виновен в убийстве.

– Формально?

– Вы были правительницей и знаете что и как. В любом случае, схватка из-за картины сама по себе не привела к крушению моего правления, но, возможно, стала одной из тех снежинок, которая в конечном счете вызвала лавину.

Рахела снова посмотрела на картину.

– Я бы ее отдала, – сказала она.

– У меня такое чувство, что вы не столь сентиментальны, как я, – сказал Шенвер. – Как в этом, так и в других отношениях.

– Да, вряд ли.

Когда они отошли от картины Метцгера, Шенвер слегка сменил тему:

– Вам известно, что у Грейланд будет к вам немало вопросов?

– Теперь известно, – сказала Рахела. – Спасибо большое, что решили сообщить ей обо мне без моего согласия.

– Она заслуживает того, чтобы об этом знать.

– «Заслуживает» – весьма спорное понятие.

– Не в этом случае, – сказал Шенвер. – Вы изображали из себя нейтральное вместилище информации с тех пор, как она о вас узнала, – с тех пор, как любой имперо обращался к Залу Памяти за советом или помощью. Вы представляли себя и свои цели в ложном свете.

– Что вам об этом известно? – спросила Рахела. – Вряд ли вы знаете, почему я так поступила.

– Вы могли бы мне рассказать, – сказал Шенвер.

– Думаю, вы и без того раскрыли достаточно моих секретов.

Шенвер остановился.

– Она заслуживает того, чтобы об этом узнать, потому что в любой момент может всего лишиться. Правления. Империи. Жизни.

– Ничего еще не решено, – сказала Рахела.

– Хорошо, что вы больше не пытаетесь отвечать мне «эвристически», Ваше Величество. Ибо я сразу замечаю откровенную ложь, когда ее слышу.

Рахела молча повернулась к очередному произведению искусства.

– Вам известны все тайны Взаимозависимости, – продолжал Шенвер, шагнув к Рахеле. – Вам известны все интриги и все игроки. И вы собираетесь стоять тут, глядя на мои картины, и заявлять, что у Грейланд есть шансы прожить еще несколько месяцев?

– Все зависит от ее поступков, – сказала Рахела. – Во всех этих интригах нет ничего такого, чем бы я не делилась с ней. Она знает то же, что и я.

– Нет, она знает только то, что вы ей говорили.

– Об интригах – все.

– Но далеко не все о ваших мыслях, – сказал Шенвер. – О ваших знаниях. О вашем опыте. О том, что вы тысячелетиями сидели в голове всех прочих имперо, включая Грейланд, узнавая обо всем, что знали они, и о том, как они реагировали в критической ситуации. Вы специально устроили так, что каждому имперо, обращавшемуся к вам за советом, приходилось продираться через горы чуши, чтобы понять, как им, собственно, следует поступать.

– У меня для этого есть свои причины.

– Не сомневаюсь. И теперь вам представилась возможность рассказать о них Грейланд.

Рахела мрачно взглянула на Шенвера.

– Не сказала бы, что вы мне особо приятны, – произнесла она.

– За свою жизнь я слышал подобное не раз, – заверил ее Шенвер. – Но это вовсе не значит, что я в чем-то не прав. Дорогая моя Рахела, вам известно, кто вы? Не считая очевидного факта, что вы тысячелетняя искусственная личность?

– Нет, но, как я понимаю, вы сейчас мне об этом скажете.

– Да, скажу. Вы паразит.

– Прошу прощения? – переспросила Рахела.

– Вы прекрасно меня расслышали, – сказал Шенвер. – Да, в основном вы безвредный паразит – вы почти не беспокоите своего хозяина и даже советуетесь с ним насчет того, что ваш хозяин счел бы для себя полезным. Для паразита вы даже вполне симпатичны.

– Спасибо, – язвительно бросила Рахела.

– Но это не меняет вашей сущности. Вы таитесь в Зале Памяти уже тысячу лет, питаясь за счет имперо, которые правили после вас, – сперва при их жизни, а потом после смерти. Что ж, неплохой способ существования, но времена меняются, и пришла пора принести своему хозяину реальную пользу. Грейланд отличается от других известных вам имперо, Рахела, тем, что живет в иные времена. Она самая важная имперо после… скажем так, вас. Возможно, даже важнее вас. И ей нужна ваша помощь.

– Не слишком ли много морализаторства для того, кто устроил настоящую войну, чтобы не отдавать какую-то картину? – заметила Рахела.

– Да, – кивнул Шенвер, – у меня есть свои недостатки. Но у меня также имелось несколько сотен лет, чтобы осознать их и суметь измениться. У вас тоже была тысяча лет, Рахела. Возможно, пора осознать собственные недостатки. И искупить свою вину.

Глава 18

Кива проводила в кают-компании «Нашей любви» уже пятый день, с шести утра до полуночи. Могло показаться, что она ничем не занимается, кроме как пьет чай, ест то, что на корабле считалось едой, и взапой смотрит «Имперо» – популярный сериал о жизни исторических имперо, по одному сезону о каждом. Идея была неплохая, поскольку на данный момент успело смениться восемьдесят восемь имперо, так что у сериала еще имелся немалый потенциал.

Кива сидела за столом, положив ноги на стул напротив, воткнув в уши наушники и не сводя взгляда с экрана, где имперо этого сезона предавался сексу, кровавым злодеяниям и интригам, обычно на основе настоящих исторических хроник, но то, что изображали актеры, выглядело лишь бледным подобием реальности, по крайней мере, в этом конкретном сезоне. Киве обычно уступали ее стол целиком, но во время общих трапез, когда в кают-компании становилось слишком оживленно, Кива спускала ноги на пол и разрешала другим сесть за стол, всем своим видом давая понять, что ей безразличны как они сами, так и их разговоры, и полностью сосредоточившись на художественном воплощении имперского двуличия.

На самом деле Киве плевать было на сериал «Имперо». Ей вполне хватало той роли, которую она играла в настоящей жизни реальной имперо, и драматичности этой роли ей с избытком хватило бы на всю жизнь, так что большое вам спасибо. Все художественные воплощения оказывались в лучшем случае невероятно скучными. Но когда слушаешь чужие разговоры, вполне есть смысл выглядеть занятой. Наушники в ушах Кивы молчали, несмотря на шедший на ее планшете сериал, и, хотя взгляд ее был в основном устремлен на экран, при каждом глотке чая она незаметно озиралась вокруг, отождествляя голоса с лицами.

За исключением капитана Робинетта, который ел один, все остальные рано или поздно приходили в кают-компанию. Либо «Наша любовь» была слишком мала, чтобы иметь на борту кают-компанию для офицеров, либо Робинетту не хотелось идти на лишние расходы. Всему населению корабля требовалось питаться, и, когда они приходили, Кива слушала и запоминала.

Ей удалось выяснить следующее.

Член команды по фамилии Харари медленно умирал от болезни легких, и обычное лечение ничем не могло ему помочь. Он завербовался на «Нашу любовь», чтобы заработать на новые легкие, но этот рейс оказался убыточным, поскольку на борту не было груза, только эта дура-пассажирка. На хорошее жалованье он мог не рассчитывать, и у него уже начинались проблемы с дыханием.

Помощник инженера Бейлиф подслушал разговор главного инженера Гибхаана с капитаном Робинеттом насчет ненадежной работы генератора пространственно-временного пузыря, которым окружала себя «Наша любовь» во время путешествия в Потоке; стоило этому полю на мгновение пропасть, и все они попросту перестали бы существовать, даже не успев понять, что мертвы. Гибхаан предупреждал капитана, что генератор следует модернизировать, добавив несколько критически важных функций, но Робинетт заявил Гибхаану, чтобы тот не слишком драматизировал ситуацию.

Казначей Энгельс поднял цену на продовольствие и в очередной раз клал разницу себе в карман.

Доктор Брэдшоу злилась на проклятую пассажирку за то, что та оккупировала ее каюту.

(Собственно, об этом Кива уже знала после первой встречи с Брэдшоу, которая осмотрела ее раны и сказала, что она будет жить, но не предложила ничего, кроме простого обезболивающего. Кива могла ей посочувствовать, но не собиралась спать на долбаном полу в трюме, так что доктору Брэдшоу в любом случае пришлось бы смириться).

У первого помощника Номика имелись основания полагать, что Робинетт врет команде насчет доходности данного рейса, в чем не было ничего хорошего, поскольку у Номика имелись основания полагать, что Робинетт точно так же врал команде насчет доходности последних нескольких рейсов и что Робинетт вообще ведет себя намного более нечестно, чем обычно свойственно свободному торговцу (читай: контрабандисту).

Джини и Рольф, корабельные секс-работники, заметили, что команда выглядит мрачнее обычного, и это их основательно раздражало, поскольку им обоим приходилось тратить больше времени на то, чтобы играть роль эрзац-психотерапевтов, а не на то, за что им платили, то есть умело и эффективно снимать членам команды сексуальное напряжение, за что им полагалась плата за сеанс, а не жалованье. Если Робинетт собирался настолько досадить команде, он мог бы потратиться и на долбаного психотерапевта.

И так далее. За пять дней Кива узнала все, что ей требовалось знать о «Нашей любви» и ее команде, причем для этого ей не понадобилось втираться кому-то в доверие, или пытаться развеять чьи-то подозрения, или даже трахаться с кем-то ради информации (что ей приходилось делать в прошлом, но чего она старалась избегать, поскольку продолжала блюсти моногамию, несмотря на то что ее считали мертвой). Все, что ей было нужно, – наушники и готовность делать вид, будто она без ума от сериала. Киву это вполне устраивало, поскольку, по ее оценкам, команда «Нашей любви» состояла исключительно из долбаных отбросов общества, ставших контрабандистами из-за того, что в мире законности их никто не стал бы терпеть.

Однако с помощью одного лишь планшета и наушников большего Кива добиться не могла, и она переключилась на чтение романов, а потом стала ждать, когда представится подходящий момент для разговора.

Долго ждать ей не пришлось. В первый же день, когда она читала роман – какую-то дурацкую альтернативную историю, в которой Взаимозависимость оставалась связанной с Землей и все воевали друг с другом, или что-то вроде того, – в кают-компанию вошли двое членов команды по имени Сало и Химбе, которые уселись за соседний стол и стали жаловаться на скудость жалованья и бонусов в этом рейсе. Кива позволила им немного погоревать и излить душу, а затем, выбрав нужный момент, насмешливо фыркнула.

– Ты что-то сказала? – спросил Сало.

– Что? Нет, – ответила Кива. – Я тут увлеклась одной крайне дурацкой книжкой. Извините, не хотела вам мешать.

Оба вернулись к своим жалобам, пока Кива не фыркнула снова.

– Что? – спросил Химбе.

– Что – что? – невинно моргнула Кива.

– Ты уже второй раз фыркаешь, когда мы обсуждаем наши заработки в этом рейсе.

– Извините, – повторила Кива. – Честно, это лишь совпадение. Мне просто стало смешно от реплики одного придурка в этом романе. Но раз уж ты об этом упомянул, мне слегка интересно, почему для вас этот рейс столь неудачный?

– Потому что мы не везем никакого груза, только тебя одну, – ответил Сало.

– Могу понять, – кивнула Кива. – Я не товар, который можно продать, так что долю прибыли вам не получить. Но это вовсе не значит, что корабль не получит от меня никакой прибыли.

– В смысле?

– В смысле – «Наша любовь» задействует всю команду, чтобы доставить мою задницу на долбаный Бремен. И больше никакого груза. Это дорогое путешествие. Вряд ли капитан Робинетт отправился в этот рейс чисто по доброте душевной.

– Возможно, он в долгу перед кем-то, кому нужна твоя жалкая задница, – сказал Химбе.

– Возможно, – кивнула Кива и снова уткнулась в книгу. Химбе и Сало ушли, недовольно бормоча.

Несколько часов спустя зашла помощница казначея по имени Племп, налила себе чая и спросила разрешения присесть за стол Кивы. Та пожала плечами, не отрываясь от романа, который с каждой главой становился все хуже. Племп села.

– Я слышала, ты говорила Сало и Химбе, что у тебя есть сведения, будто корабль может заработать на этом рейсе, – сказала она после нескольких минут неловкого молчания.

– Кому?

– Сало и Химбе. Они сказали, ты с ними недавно разговаривала.

– Не знаю, с кем я разговаривала. Я просто читала, а они заговорили со мной. На мой взгляд, довольно невежливо с их стороны.

Кива вернулась к книге. Племп в замешательстве отхлебнула чая.

– Так, значит, корабль в самом деле на тебе зарабатывает? – спросила Племп, не в силах больше сдерживать любопытство.

– Понятия не имею, – ответила Кива. – Я этого не говорила. Я только сказала, что удивилась бы, если бы корабль не получил от меня прибыли. Как сказал капитан Робинетт, он заработает на этом рейсе вдвое больше, чем за последние два года.

– Он так сказал?

– Поскольку тогда я всерьез злилась, я не помню точных слов. Но – да.

– Значит, мы все-таки получим прибыль, – сказала Племп.

– Возможно, – пожала плечами Кива. – А может, настолько хреновая была у вас прибыль за последние два года.

В тот вечер за ужином Кива заметила множество устремленных на нее взглядов. Не обращая на них внимания, она закончила свой долбаный роман.

На следующее утро в дверь ее чулана постучали. Приоткрыв дверь, она увидела второго помощника Мейта Венделя, который, как она знала, находился в особо близких отношениях с первым помощником Номиком – как в философском смысле, так и в другом, всерьез намекавшем на то, что они от души трахают друг друга.

– Ходят слухи, будто вам кое-что известно о корабельных финансах, – сказал Вендель.

– Я всего лишь долбаная пленница, – ответила Кива. – И мне ни хрена не известно.

Вендель в замешательстве посмотрел на нее:

– Корабельное отребье утверждает другое.

– Отребье? Во-первых, это еще мягко сказано, мать твою, а во-вторых, твой капитан Робинетт ясно дал мне понять, что, если я нарушу корабельные порядки, он вышвырнет меня в долбаный космос, вне зависимости от того, о чем он договорился насчет меня с Надаше Нохамапитан. Так что я не собираюсь распускать никакие слухи, и любой, кто об этом заявляет, желает моей смерти.

На последнюю фразу Вендель не обратил внимания, как Кива и предполагала.

– Что там насчет каких-то договоренностей с Надаше Нохамапитан?

– Я думала, ты знаешь, – ответила Кива. – Я думала, все знают. Робинетт говорил, будто все вы знаете, почему я на корабле.

– Мы знали, что перевозим вас, – сказал Вендель. – Мы знали, что вы наш единственный груз. Но мы не знали, зачем или по чьему приказу.

– Что ж, тогда считай, что ты этого от меня не слышал. Мне не хочется выбирать шлюз.

– Расслабьтесь. Я не собираюсь вас выдавать.

– Запомню твои слова, когда меня будут выпихивать в Поток.

– Надаше Нохамапитан была пассажиром на этом корабле.

– Я про это слышала.

– И она не пользовалась особой популярностью.

– Потому что она та еще сука, – сказала Кива.

– Это точно, – согласился Вендель.

– Причем дешевая, – продолжала Кива. – Меня удивило, что вашему капитану не заплатили за это вперед.

– Что?

– Ну, немного ему все-таки заплатили, – уточнила Кива. – Похоже, он рад и этому. Очень рад. Но предположим – что, если в конце он получит еще один платеж? «Предположительно», потому что на это крайне мало шансов.

– А это еще почему?

– Потому что Надаше – долбаный банкрот, вот почему. Мне это хорошо известно – я управляла ее домом после того, как всю ее семейку посадили за измену, и заморозила все ее тайные счета. Собственно, именно поэтому я все еще жива. Она нуждается во мне, чтобы получить назад свои деньги.

– Откуда тогда у нее взялись деньги для аванса?

– Я не в курсе ее последних махинаций, но, вероятно, это все деньги, что у нее были. Подозреваю, что, когда «Наша любовь» вернется на Ядро, Надаше поступит так же, как она поступила со своим недавним деловым партнером.

– С кем?

– С одним типом по имени Друзин Вульф.

– И как она с ним поступила?

– Вы не загружали перед отлетом последние новости из Ядропада?

– Загружали.

– Тогда можешь сам посмотреть.

На следующий день после обеда, открыв дверь гальюна, Кива внезапно наткнулась на главного инженера Гибхаана, который ее поджидал.

– Ну и напугал же ты меня, мать твою, – бросила она.

– Мы можем где-нибудь поговорить наедине? – спросил Гибхаан.

– После того как ты стоял у меня над душой, пока я срала, – нет.

– Послушайте, я серьезно.

– Я тоже, – ответила Кива, но все же повела его к себе в чулан.

– Вы сеете слишком много смуты на корабле, – сказал Гибхаан.

– Это последнее, чего бы мне хотелось, твою мать, – возразила Кива. – Что, не доходит? Я вовсе не намерена расстраивать вашего капитана. В его руках в буквальном смысле моя жизнь и смерть. – Кива помедлила. – И, полагаю, всех остальных тоже.

– Никто не говорит, будто вы что-то такое заявляли, – заверил ее Гибхаан. – И в любом случае никто ничего не скажет Робинетту.

– И то хорошо.

– Но все недовольны, что капитан что-то от них скрывает.

Кива презрительного взглянула на него:

– Вы же долбаные контрабандисты.

– Суть не в этом. Суть в том, что каждому приходится заботиться о себе. Похоже, на нас, можно сказать, просто наплевать.

– Что есть, то есть, – ответила Кива. – Если честно, я слегка удивлена, что этот корабль вообще еще летает. Без обид.

– На что обижаться? У меня был разговор с капитаном о состоянии «Нашей любви».

– Предпочла бы ничего об этом не знать, – сказала Кива. – Но я не так давно была представителем судовладельца на «пятерке» дома Лагос и могу тебе сказать, что, если бы капитан довел до такого один из наших кораблей, я бы, вероятно, показала ему на выход из шлюза.

– Неплохая мысль, – заметил Гибхаан.

– Не в данном случае, – продолжила Кива. – Уверена, капитан Робинетт собирается обновить корабль, как только получит вторую часть платы за то, что таскал меня по двум разным системам.

– Если получит, – усмехнулся Гибхаан.

– Это твои слова, не мои. – Кива на мгновение задумалась. – Так во сколько обойдется обновление «Нашей любви»? В смысле, если не особо безумствовать, а просто превратить корабль из гребаной смертоносной ловушки во что-то приличное?

– Вы серьезно?

– Удовлетвори мое любопытство.

– Минимум три миллиона марок, – сказал Гибхаан. – Только на то, чтобы вывести нас из категории «летающих жестянок».

– А за работу?

– Я мог бы оборудовать этот корабль от носа до кормы за десять миллионов марок.

– И только-то?

– Не умея экономить, команду на корабль контрабандистов не наберешь, леди Кива.

– Да это вообще ничто, – сказала Кива и тут же подняла руку. – Я вовсе не хотела никого оскорбить. Я просто имею в виду, что столько я смогу найти в ту же минуту, как только мы вернемся на Ядро.

– Что, правда?

– Последние пару лет я неплохо зарабатывала, так что для меня это не такие уж большие расходы. Но скорее всего, я просто разморожу один из счетов Надаше Нохамапитан и воспользуюсь им. Формально этих счетов не существует, и никто не сможет предъявить законных претензий, если эти деньги пойдут на что-то полезное, а не будут болтаться как дерьмо в проруби. Имеется в виду, чисто теоретически.

– Естественно, чисто теоретически, – кивнул Гибхаан. – Это просто разговоры.

– Рада, что мы друг друга поняли, – сказала Кива. – Мне не нужны никакие проблемы с капитаном Робинеттом. Вообще никакие.

– Конечно, – ответил Гибхаан и ушел.

Ночью Киве нанесли визит Джини и Рольф.

– Подарок от поклонника, – сказала Джини, после чего они с Рольфом попытались изобразить в дверях горячие чувства. Поблагодарив, Кива с некоторым сожалением отправила их восвояси, а потом провалилась в беспокойный сон.

На следующий день Чак, а может, Фак – если честно, она не помнила, кто из них кто, – сообщил ей, что капитан Робинетт желает ее видеть. Кива отправилась в его каюту, не обращая внимания на сопровождавшие ее взгляды.

– Что я вам говорил насчет нарушения дисциплины на корабле? – с ходу спросил Робинетт, едва она перешагнула порог.

– Что? – переспросила Кива. – Я смотрела дурацкий сериал и читала еще более дурацкие романы. Я даже не разговаривала ни с кем из твоей команды почти всю долбаную неделю.

– Тогда расскажите, откуда у команды достаточно подробные сведения о том, кто меня нанял и сколько мне платят?

– Не имею ни малейшего понятия. Мне лично неизвестно, сколько тебе платят. Ты никогда мне не говорил, сколько это в марках, хотя, судя по всему, на ремонт корабля точно не хватит.

– Пусть видимость вас не обманывает, леди Кива. Корабль полностью исправен.

– Надеюсь, ты прав, – ответила Кива. – Хотя непохоже, что команда придерживается того же мнения.

– Кто вам об этом сказал?

– Со мной никто не разговаривает, – сказала Кива. – Но я слышу, что говорят другие.

– И что вы еще слышали?

– Что твой главный казначей прикарманивает деньги. Возможно, именно потому команда считает, что ты им недоплачиваешь. – Она ненадолго задумалась. – Может, потому они и знают все о твоих делишках. Твоему казначею ведь наверняка известно, на кого ты работаешь и за сколько. Это куда логичнее, чем утверждать, будто я говорю людям то, чего никак не могу знать.

– На этот счет у меня есть сомнения, – сказал Робинетт.

– Капитан, – раздраженно бросила Кива, – ты обещал, что, если я стану создавать тебе лишние хлопоты, ты выкинешь меня в долбаный Поток. Как бы ни трудно тебе было в это поверить, мне на самом деле хочется жить. У меня есть для этого масса поводов, вплоть до того, что мне очень хочется снова кое-кого увидеть. И кстати, мать твою, это для меня в новинку. Так что можешь думать что хочешь и поступать как знаешь, но имей в виду, что я не намерена тебе перечить или создавать на корабле какие-либо проблемы. Я просто хочу вернуться к своей подруге. Все.

Робинетт яростно уставился на нее:

– Возвращайтесь на свою койку. Останетесь там до конца полета.

– Потрясающе, – сказала Кива. – До чего же не терпится вновь пообщаться с химическим сортиром.

– Хватит, – бросил Робинетт. – Я совершил ошибку, дав вам свободу. А если будет хуже, все равно вылетите из шлюза. Так что будем надеяться, что хуже не будет. А теперь убирайтесь.

По пути назад, в чулан, Киву и Чака (или Фака) остановила доктор Брэдшоу, обратившись к ее конвоиру:

– Тебя хочет видеть Гибхаан в аппаратной, – сказала она.

– Зачем?

– Не знаю, он ни хрена мне не сказал. Но когда я проходила мимо аппаратной, он сказал, чтобы я позвала тебя. Не только тебя, ты вовсе не особенный. Но и тебя тоже. – Брэдшоу взяла Киву за руку. – Я ее отведу. Иди.

Чак (или Фак) явно собирался что-то сказать, но промолчал и направился в сторону аппаратной.

– Ну и тупой же он, – удивленно проговорила Кива.

– Да уж, – сказала Брэдшоу, и они двинулись дальше. – Как прошла беседа с капитаном?

– Похоже, он всерьез злится, – ответила Кива. – Вроде как кто-то болтает насчет его финансов.

– Есть мысли – кто?

– По некоторым признакам – казначей. Естественно, это только слухи.

– Ясно, – кивнула Брэдшоу. – Как я понимаю, ты лично знала Надаше Нохамапитан?

– Да, – ответила Кива.

– И что ты о ней думаешь?

– Та еще стерва.

– Весьма точно сказано. – Брэдшоу привела Киву в ее чулан, который, как помнила Кива, был до этого чуланом Брэдшоу.

– Послушай, – сказала Кива. – Извини, что заняла твою каюту. От меня ничего не зависело – меня просто запихнули сюда, и все. А теперь мне предстоит торчать тут безвылазно. С химическим туалетом.

– Ничего страшного, – ответила Брэдшоу. – Хотя советую мочиться поэкономнее.

Вскоре появились находящийся под угрозой химический туалет и протеиновые батончики, и у Кивы отобрали планшет. Два дня Кива тупо таращилась на стены чулана, не в силах что-либо придумать.

На третий день послышались крики, за которыми последовали звуки сирены, периодически перемежавшиеся стрельбой.

Примерно в середине третьего дня в дверь Кивы постучали.

– Да?

– Леди Кива, – послышался голос, принадлежавший первому помощнику Номику. – Ходят слухи, будто вы хотели бы улучшить условия вашего пребывания на корабле.

– Раз уж ты об этом упомянул – было бы просто прекрасно, – ответила Кива.

– Насколько я понимаю, вы называли цену, которую готовы заплатить за это улучшение главному инженеру Гибхаану.

– Могла бы, – согласилась Кива. – Входит ли в данную цену возможность потребовать изменения маршрута?