Едва Питмен успел сделать шаг, как его остановил грозный окрик:
— Я знаю, — сказал Лукас тоже по-английски. — Я убеждаюсь в этом каждый день.
– Предъявить документы!
— Она необыкновенная: красивая, уверенная в себе, умная и очаровательная. Такую женщину даже в Германии встретишь не каждый день. А здесь и подавно.
На пороге склада стоял офицер с нашивками лейтенанта и рядовой легионер. Оба с нацеленными на дезертира револьверами.
— Я знаю, — повторил Лукас.
В два прыжка Питмен оказался за порогом. Вслед ему прогремел выстрел.
У него не было ни малейшего желания выслушивать хвалебные оды в адрес Магды. Ему хватило и того, что Топо еще за столом начал возносить ее до небес.
– Хватай его, это он!
— Я думаю, для такой женщины человек готов на все. Действительно на все. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Питмен вскрикнул и упал: судя по всему, его подстрелили. Солдат поспешил к нему.
— Да, — сказал Лукас, и у него начала зудеть кожа, настолько неприятен был этот разговор.
– Что вы прицепились к безобидному арабу? – изумился Тодор Эммануил Василии, родственник болгар Ганчевых по материнской линии.
Какое-то время они молча шли рядом. Потом Топо неожиданно спросил:
– Тьфу ты, олух царя небесного! Да он такой же араб, как я!
— Тебе понравились фотографии?
– Разве вы араб? Прошу прощения, но, по моим сведениям, местный уроженец не имеет права служить офицером в Легионе.
Лукас вздрогнул. Желая выиграть время, чтобы обдумать этот жуткий вопрос, он не совсем оригинально спросил:
— Какие фотографии?
– Никакой я не араб! Да и он тоже… Вы же самолично принимали телеграмму, в которой сообщалось, что бандиты шейха Измина напали на отряд легионеров и прикончили всех до единого?
— Уверен, ты знаешь, что я имею в виду. Я наблюдал за тобой, когда ты получил первый конверт. Собственно, и этого уже было достаточно. Так что давай оставим эти игры.
– Да-да, как же!.. Так, значит, это шейх?
Лукас словно смотрел на себя со стороны, анализировал свои ощущения. Ему было не холодно, а жарко, ужасно жарко, и он даже удивился, что еще в состоянии держаться на ногах. И это чувство подавило все остальные мысли. В какое-то мгновение он даже с восхищением подумал: «Невероятно, но я могу дышать и думать, в то время как у меня выбивают землю из-под ног».
– Не шейх, а легионер!
– Которого прикончили?
— Ты ничего не скажешь? — спросил Топо.
– Идиот!
— А что я должен сказать?
– Верно! По нему сразу видно. Однако ведь это не повод, чтобы сразу палить в человека.
— Кто этот мертвец?
– Он обеспечил успех побега, выдав своих товарищей шейху. Зовут этого типа Питмен, легионер номер семьдесят один. Даю голову на отсечение, что это он.
Лукас молчал.
Вернулся солдат, листая документы, вынутые из бумажника.
— Кто ты такой?
– Можете телеграфировать, господин лейтенант: объявленный в розыск Питмен был ранен при побеге и схвачен. Вот его документы.
Лукас никак не реагировал.
– Кто бы мог подумать… – удивленно бормотал себе под нос Василич. – Сам шейх! А ведь на вид совсем простой человек… – Он сделал здоровенный глоток. Бурные события отвлекли его, и питейному расписанию грозили задержки. А в железнодорожном движении, как известно, точность превыше всего.
— Ну ладно.
Топо остановился в круге света от фонаря и облокотился на полуразрушенную каменную ограду, носком туфли перекатывая какую-то палочку.
Со времени вышеупомянутых событий прошло пять лет, и, если кто интересуется продолжением, рекомендую обратиться к плодам писательского творчества легионера Джона Фаулера, известного среди множества своих приятелей и ничтожно малого числа почитателей как Оковалок. Будучи натурой чувствительной, он заводится с пол-оборота, если при нем пытаются обсуждать его литературные способности, и немедля пускает в ход кулаки. Тем не менее службу свою в Легионе он нес исправно и написал уже вторую книгу. Передаю ему слово, поскольку данная тема больше отвечает его писательской индивидуальности. Не вздумайте недооценивать автора, заверяю вас, что, по мнению весьма авторитетных критиков, Джона Фаулера будут вспоминать долгие десятилетия спустя. В особенности те, кто по той или иной причине имел несчастье попасть ему под руку.
— Слушай внимательно, Йоганнес, или как там тебя зовут! Этот мертвец — наша тайна. О нем знаем только ты и я. Правильно?
Глава вторая
Лукас старался не сделать ни малейшего движения, которое могло бы подтвердить или опровергнуть догадку Топо.
— Я думаю, ты не особенно заинтересован в том, чтобы я сообщил карабинерам, где можно найти труп, который с большой вероятностью является мужем Магды. Правильно?
1
Лукас не двигался.
Вопреки настояниям друзей, я все же решил написать этот роман. (Черпая из житейского источника.)
— Вижу, ты меня понимаешь. Так что слушай очень внимательно и не забудь ничего из того, что я сейчас скажу. Я хорошо представляю, какие проблемы могут у тебя возникнуть, если все это дело всплывет на свет Божий.
Дружки-то мои настаивали на том, чтобы я отказался от своей затеи: нечего, мол, браться за дело, в котором не смыслишь ни бельмеса. Тут они ошибались. А начитанность, которая ставит меня на порядок выше всякого сброда, хотя видимость, возможно, и опровергает это мое утверждение?
Жар исчез. Теперь Лукасу стало холодно.
Когда первое мое произведение вышло из печати, на меня посыпались письма с угрозами от моих почитателей. Уж как только они меня не обзывали! Мерзавец, скотина, доносчик, предатель…
— Ты знаешь, в последнее время мне не очень везло. Я потерял прибыльную работу и сейчас в несколько затруднительном положении. Но небо послало мне хороших друзей. Тебя и Магду. Может быть, самых лучших из тех, которые у меня когда-нибудь были. В любом случае, мы все сидим в одной лодке и очень важно, чтобы эта лодка не утонула. Поэтому я решил попросить тебя об услуге в двадцать пять тысяч евро. В конце концов, мы же amici
[53] и наша прекрасная дружба только началась.
Чего, спрашивается, ждать в наше время от почитателей? Каждый ведь со своего потолка смотрит, и правда, случалось, полиция донимала расспросами взломщиков, барыг и прочих наших коллег по бизнесу. При этом герои моих книг забывают, что великая, благородная цель литературы именно в этом и заключается – в точной обрисовке внешности и повадок воров и медвежатников, в описании их частной жизни и так далее.
У Лукаса все плыло перед глазами.
К примеру, Чурбан Хопкинс, начисто лишенный душевной тонкости, которую бессмертный автор «Рокамболя» называет кружевной, заявил мне: «Если посмеешь еще хоть раз настрочить про меня всякую чушь, разобью тебе башку ножкой стула».
— Где труп?
Что тут ответишь на такие грубости, да еще человеку, лишенному тонкой, как кружева, души?
Топо снисходительно улыбнулся:
«Ты, конечно, горазд пасть разевать, – говорю я ему, – но ведь там, где моя башка, будут и мои кулаки». Надеюсь, этого деликатного намека достаточно.
— Прошу тебя! Что за глупый вопрос? Ты же знаешь это лучше остальных!
И он, словно разговор на этом закончился, широким, энергичным шагом направился к дому, но через несколько метров с наигранным удивлением обернулся.
Спору нет, Чурбан Хопкинс парень крутой, но разок его поставили на место гаечным ключом, так что нос у него побагровел и расплющился, что стручок перца, замаринованного в банке. Плотный, коренастый, косая сажень в плечах, а ручищи короткие и толстые не в обхват – такими матросов в мультфильмах изображают, и все же, мне кажется, я бы с ним справился.
— В чем дело? Идем! Наша короткая дружеская беседа пробудила во мне жажду. Мне срочно нужен бокал вина. — Топо сделал вид, что только в этот момент ему в голову пришла новая мысль. — Ах да, мы же еще не обо всем поговорили. Я в среду снова загляну сюда. Магда говорила, что хочет построить бассейн. Возможно, я привезу с собой архитектора. В конце концов, друзья ведь должны помогать друг другу, не так ли?
Альфонс Ничейный, которого, при его хладнокровии, ничем не вывести из равновесия, высказал свое мнение иначе:
— А как я могу быть уверен, что ты не станешь появляться здесь каждую неделю с новым требованием? — хрипло спросил Лукас.
– Книга твоя очень хороша, – заметил он, со скучающим видом откладывая в сторону рукопись. – Вот только личность автора вырисовывается нечетко.
Топо это, похоже, позабавило.
– Я старался откровенно писать о себе, как и положено великим исследователям.
— Где и когда в этом мире можно быть в чем-то уверенным? — спросил он и засмеялся.
– Верно-верно, из написанного более-менее ясно, какой ты оболтус. Но мы-то, кто близко знаком с тобой, знаем, что ты дурак с пеленок.
И он, сияя, пошел навстречу Магде, которая как раз появилась из дома, держа в руках большой поднос с тирамису.
Вступать с ним в пререкания, что ли? Тем, кому деликатности и понимания не хватает, свое не вложишь. Я так прямо и сказал:
– Слону завсегда в кайф затаптывать ростки поэтического вдохновения.
— Что случилось? — спросила она, с недоумением глядя на каменное лицо Лукаса. — Вы что, поссорились?
По-моему, здорово я ему врезал.
— Наоборот, — радостно сообщил Топо, — мы прекрасно поговорили. У тебя великолепный муж, Магда!
А мой дружбан, которого Турецким Султаном прозвали (он не был с нами в Легионе и страсть до чего любит писать письма), накатал мне такую цидулку:
— Я знаю, — сказала она и бросила на Лукаса взгляд, исполненный любви.
«Я фсигда знал, што ты идиет, каких на свети мало, но етакая махровая дурь дажы ф самом страшном сне ни привидится. Ни вздумай сачинять пра миня сваи дурацкий байки, а то вить и я магу взятца за пиро и написать пра тибя такова, што чиртям в приисподней жарко станит, а тибе, бизмозгламу, и падавна. За писанину сваю при фстречи палучишь ат миня заслужанную награду – качергой па кумполу, так што шышик ни сачтешь. Ты миня знаишь, за мной ни заржавеит. Папомнишь, как фсякии нибылицы пра каришей сваих самых што ни на есть блиских плисти да паклеп вазвадить. Я тя жива атважу и фсякую ахоту атабью.
Был твой друган, да весь вышыл».
Однако никакие дружеские уговоры-приговоры-наговоры не смогли удержать меня в намерении увековечить для потомков случившееся, вследствие чего и появился мой очередной роман. Полагаю, читателю придется по душе изысканная в своей простоте манера изложения.
Топо уехал в четверть второго. Он выпил две бутылки вина и пребывал в прекраснейшем настроении. Его походка была ровной, и было видно, что он полностью уверен в себе. На прощание он обнял как Магду, так и Лукаса, поблагодарил их за «прекрасный вечер» и «сенсационную еду», сел в свою машину и уехал.
Итак, приступаем!
Магда и Лукас вместе наводили порядок в кухне.
2
— Я получила большое удовольствие от вечера, — сказала Магда, протирая бокалы. — До сих пор мне еще ни с одним итальянцем не удавалось поговорить так хорошо, как с этим Стефано. Мне бы очень хотелось, чтобы наши отношения продолжались.
Учебный плац.
– Сми-ир-на!
Мы вытягиваемся в струнку. Тонкие, острые усы сержанта Потрэна и тощая бороденка дрожат мелкой дрожью.
Что опять не по нем?
– Детки мои ненаглядные, – начал он с ласковой отеческой улыбочкой, – мне попался бесхозный ремень у трактира, где вчера трое легионеров исколошматили почем зря полтора десятка торговцев, путешествовавших с караваном.
Ох уж эти легионеры, все-то им неймется!
Мама нас прекрасно понимает. Она всегда знала, что нам нужно, и нам даже не приходилось ничего говорить. Мама и сейчас нас видит насквозь, совсем как в тот раз, когда у меня была сломана рука, но признаться в этом было нельзя, чтобы не испортить семейный обед в честь годовщины смерти Джоела. Ведь мама и папа столько к нему готовились! Никто ничего не заметил, даже дедушка, который также, как и мама, обычно замечает, когда нам плохо. Но мама необъяснимым образом все знала, и она повезла меня в больницу, как будто семейный обед для нее ничего не значит, хотя он значит для нее все.
Он понял, что на этот раз она говорит совсем серьезно, а потому простился с нею и вышел.
– В темноте виновных не удалось опознать, и они сбежали. Кто эти трое? Пусть выйдут вперед, это будет самым разумным!
Уходя, он думал:
Верно говорит сержант. Почему из-за какой-то разгульной троицы весь батальон должен торчать на плацу?
— Вы можете предположить, кто мог бы причинить вред вашему мужу? — спрашивает детектив, глядя на нас, потом на маму.
Однако никто не двинулся с места.
«Экая прелесть!.. Задала ты мне задачу, задала загадку, но я ее разгадаю… Есть ли кто-нибудь? Должно быть, есть, но весь вопрос в том, насколько этот „кто-нибудь“ серьезен… Неужели придется отказаться? Уж чересчур было бы обидно: ведь такую прелесть раз-другой встретил в жизни — да и будет, с огнем ищи — не отыщешь».
— Нет, не могу, — говорит мама. — Как вы, наверное, знаете, он собирался стать членом местного совета и готовился к выборам, но я не могу представить себе, чтобы это имело хоть какое-то отношение к тому, что здесь произошло.
– Значит, не желаете признаться добровольно? – с глумливой усмешкой продолжает сержант. – Если президент республики спросит: «Кто эти три легионера, разгромившие целый караван?» – что я ему отвечу?
Я слышу знакомые голоса на улице, и меня вновь начинает мутить. Это бабушка и дедушка. Я выглядываю в окно и вижу, как они разговаривают с Андреа Купер, которая пытается заглянуть в кухню и увидеть нашего папу.
Где уж нам додуматься до ответа президенту…
IV. СПАСЕННАЯ
Я едва не падаю в обморок при виде их грустных морщинистых лиц, когда они видят папу, их сына, на полу в крови. Но я изо всех сил держусь, как тогда, со сломанной рукой.
– А я скажу ему: «Не иначе, господин президент, это были переодетые арабки-девицы, потому как никто из легионеров не признался».
Со временем привыкаешь скрывать плохое.
Груня в маленькой бедной комнатке старого домика Кондрата Кузьмича Прыгунова. Окошечко с выгоревшими и по временам переливающими всеми цветами радуги стеклами выходит в садик. На подоконнике — неизбежные горшки с геранью и жасмином. Вылинявшая запыленная штора с какой-то намалеванной на ней беседкой, заштопанные кисейные занавески, серенькие с розовыми разводами обои, засаленные и вытертые местами. Зеркальце на стене в столетней раме из карельской березы; в углу икона с воткнутой за нею вербою, ветхий столик, весь закапанный чернилами, железная кровать, два стула, два кресла, из старой шерстяной обтяжки которых местами выглядывает мочалка, старинный комод… На крашеном полу неизвестно кем и когда вышитый коврик, давно уже испачканный и изъеденный молью…
И вдруг истошно вскрикнул, словно сраженный в самое сердце. Обезьяны, дремавшие на ближней пальме, порскнули прочь сломя голову…
Вот какова эта комнатка, да еще и прибранная стараниями Настасьюшки. Но Груня почувствовала себя в ней хорошо и уютно, и вечером, часов в десять, простясь с Кондратом Кузьмичом, быстро раздевшись и очутясь в узенькой кровати, она вздохнула полной грудью, как человек давно уставший, много скитавшийся и наконец почувствовавший себя в своему углу, под родным кровом.
– Кто дрался этим ремнем? Кто ударил проводника каравана с такой силой, что у бедняги вылетели восемь зубов, а сам он рухнул вниз головой в верблюжью поилку?
Более родного крова, как этот старый домик, у нее не было. Ведь она была несчастная сиротка, крепостная девочка, изведавшая с раннего детства тяжелые впечатления. Подаренная покойной Горбатовой светскою приятельницею, она вдруг, по барскому капризу, из привилегированного положения в доме, из роли полувоспитанницы, полубарышни превратилась в загнанную замарашку, на которой дворня стала безнаказанно вымещать прежний ее фавор. Она выносила всякие несправедливости, брань, побои. Ее судьба ничем не разнилась от судьбы многих, ей подобных, ей оставалось зачахнуть, притихнуть, отупеть, превратиться в животное.
Да-а, удар, видать, был жестокий. Но гарнизонная жизнь порой доводит до скотского состояния, вытравливая в легионерах все человеческие чувства.
Глава шестая
Но она не могла этого, ее детское сердце обливалось кровью и возмущалось, ее мозг начал мучительно работать, в двенадцатилетнем ребенке шла незримая тягостная борьба, закончившаяся почти безумием, закончившаяся отчаянной ненавистью, страстной необходимостью отомстить, «спалить» жестокую барыню… Барыня спаслась, но старый барский дом погиб в пламени…
– Я спрашиваю: кто дрался этим ремнем?!
Четверг, 18 апреля 2019 года, 17.00.
Совершив это ужасное дело, девочка пришла в неописанный ужас и, признавшись в своем преступлении своему единственному на всем свете другу, маленькому барину Володе, она просила убить ее. Но ее не убили. Старый барин, Борис Сергеевич, и незнакомый ей приземистый старик, с лицом страшным и еще более страшными бородавками, увезли ее в Москву. Ее поместили в семье этого самого страшного старика, который оказался таким добрым, что добрее его была только его жена, Олимпиада Петровна. В доме была теперь и дочка их, Сонюшка, только что окончившая курс в институте, томная, востроносенькая барышня, почти целый день читавшая книжки, а, отрываясь от чтения, закрывавшая глаза и время от времени не то от грусти, не то от избытка чувств вздыхавшая. Было еще два подраставших мальчика-гимназиста, таких смешных и диких, но тоже с добрыми лицами. Была, наконец, девочка, почти Груниных лет, бледненькая и маленькая, больная девочка Катя.
Молчание.
Мелисса ехала в машине скорой помощи, и отблески синих огней на дороге вместе с резким воем сирен сильно били по нервам. Она крепко сжимала руку Патрика, говорила ему, что он справится, что он сильный. Вдруг непрерывный писк внезапно оборвался.
Вся эта семья обласкала и пригрела Груню. Олимпиада Петровна сейчас же навезла из лавок полотна и разных материй, призвала белошвейку; одели Груню с головы до ног во все новое, нашили ей всякого платья. Востроносенькая вздыхавшая барышня занялась ее ученьем. Груня для своих лет знала мало, но все же умела читать и писать. Скоро отдали ее в пансион, тут же неподалеку, на Остоженке. Она ходила туда каждое утро к девяти часам и возвращалась к Прыгуновым к обеду. Она спала вместе с Катей, в этой самой комнатке.
– Капрал! Проверить у всех ремни!
— Подвиньтесь, — велел парамедик и, легонько оттолкнув ее в сторону, начал делать Патрику искусственное дыхание.
Но вот она как-то вернулась из пансиона с тяжелой головою. За обедом ничего не ела, а к вечеру, вся в жару, должна была лечь в постель. Когда утром позвали доктора, он сказал, что у нее скарлатина, и приказал тотчас же от нее отделить Катю. Но в тот же день Катя снова вернулась на свою кроватку, тоже вся в жару, в той же скарлатине.
Ай-яй… Ремни у суданских пехотинцев на полдюйма шире наших, а на мне аккурат такой. Ежели капрал заметит, мне не поздоровится. Скажут, что я намеренно спровадил в поилку башкой вперед погонщика, который первым полез в драку. Откуда мне было знать, что он так грохнется? Поди рассчитай в потемках силу удара, да в особенности после того как Хопкинса упрекнули в том, что он разглядывал бинокль, который потом пропал. Ну не свинство ли подозревать в краже человека только потому, что он подержал в руках какую-то вещь!
— Что с ним?! — закричала Мелисса. — Он умирает?!
Через неделю Катю выносили из комнатки уже мертвой, а Груня выздоровела. Потом, гораздо позднее, раздумывая о своей странной жизни, она говорила себе, что всюду приносила с собою несчастье, что даже благодаря ей в приютившую ее семью Прыгунова явилась смерть: ведь это она заразила Катю скарлатиной.
Мы всего лишь защищались, когда на нас набросились после того, как оскорбленный в лучших чувствах Хопкинс швырнул в обидчиков помойный ящик.
— Он потерял много крови, — объяснил парамедик в перерывах между вдохами. Машина резко рванула вперед, и Мелисса ухватилась за сидение, чтобы не упасть. Лицо Патрика было мертвенно-голубым.
– Смотрите-ка! – взвизгивает капрал. – На нем широкий ремень! А ну, соколик, шагай вперед!
Однако Прыгуновы, горько оплакивавшие свою бедную девочку, не считали Груню виновной, они продолжали ласкать ее по-прежнему, даже, пожалуй, больше прежнего.
Господи, неужели она станет вдовой? Как она теперь справится со всем этим? Одиннадцать лет назад она потеряла сына, а теперь может потерять мужа.
Я делаю шаг вперед.
Но Патрик вновь задышал.
– Что это за ремень на тебе?
Время шло. Проходили годы. Груня жила все в той же комнатке и ходила в тот же пансион. Востроносенькая барышня Прыгунова вышла замуж и уехала с мужем в Харьков. Мальчики вырастали, делались такими неуклюжими и еще более дикими и почему-то становились все больше и больше почтительными с Груней, даже как будто ее боялись. Она могла распоряжаться ими как ей вздумается, малейшее ее слово, движение — и оба они взапуски готовы были бежать для нее хоть на край света.
— Он придет в себя? — спросила Мелисса.
– Поясной.
— Чем быстрее мы доедем до больницы, тем больше шансов, — ответил врач.
– Кретин! Я спрашиваю, что это за поясной ремень?
Кондрат Кузьмич и Олимпиада Петровна тоже незаметно для себя стали как будто ей подчиняться, хотя она вовсе не желала этого. Иной раз она капризничала, иной раз она спорила с ними, раздражалась, относилась к ним вовсе не с таким почтением, как бы следовало, но они этого не замечали. Кондрат Кузьмич хотя и покрикивал на нее изредка, но тотчас же и смягчался.
– Казенный.
Когда наконец они добрались, Патрика сразу же повезли в реанимацию, и крики врачей, отдающих распоряжения, и медсестер, тащивших все необходимое, слились в один сплошной гул. В какой-то момент Мелисса заметила родителей Патрика, Билла и Розмари, в ужасе смотревших, что происходит с их сыном. Короткие седые волосы Розмари растрепались, и она прижимала к носу скомканные бумажные платки. Билл изо всех сил старался оставаться спокойным и сильным, но и он не выдержал — всхлипнул, когда одна медсестра приподняла рубашку Патрика и обнажила зияющую рану, а другая тем временем осторожно обследовала кровавую рану на виске.
Груня была вовсе не зла и по-своему очень любила всех Прыгуновых, ценила все, что они для нее делали. Каждый раз, допустив себя до раздражения и потом успокоившись, она мучилась и бранила себя, считала себя гадкой, бессовестной, неблагодарной. Она кидалась перед Олимпиадой Петровной на колени, целовала ее руки; затем принималась ластиться к Кондрату Кузьмичу. Олимпиада Петровна сразу же разнеживалась, обнимала Груню, гладила ее по головке и приговаривала:
В беседе с Потрэном я прикидываюсь недоумком, и он уверен, будто я обделен умом от рождения. Стоит ему смекнуть, что я только с ним придуриваюсь, и не сносить мне головы.
— Господи, — проговорила Розмари, зажимая рукой рот, — мой мальчик, мой чудесный мальчик!
— Ах ты, огонек мой, огонек, победная ты моя головушка! Ну чего ты… ну чего!.. Знаю я, что ты меня любишь… знаю!..
– Крокодил безмозглый! Я спрашиваю, откуда у тебя взялся этот ремень. Ведь он принадлежит суданскому пехотинцу!
Но тут медсестра попросила их уйти из палаты, а другая проводила в комнату ожидания, пообещав сообщить, как только появятся новости.
– Так точно, господин сержант.
Кондрат Кузьмич сдавался не сразу. Он хмурился, мычал, потрясал своей страшной головою. Но обаяние дикарки и на него действовало: стоило ей только поглядеть хорошенько в его прятавшиеся под косматые брови глаза — и он начинал таять.
Новости! Какие могут быть новости? Только ужасные!
– А это твой ремень? – Со зловещим спокойствием он сует мне под нос бесхозную вещь.
— Отвяжись! — ворчал он. — Есть у меня время с тобой возиться!.. Пойди, долби лучше уроки, а то ведь лентяйка записная… Мадам еще в последний раз, как я ей отвозил деньги, на тебя жаловалась. Ступай, долби уроки!
— Что, черт возьми, произошло? — спросил Билл, едва медсестра вышла из комнаты ожидания и закрыла за собой дверь.
– Да, господин сержант.
А сам невольно склонился над нею и с тихим вздохом целовал ее в лоб, коля ее своим щетинистым подбородком.
— Дети нашли его таким, — пробормотала Мелисса. — Это… это просто какой-то бред.
– Чего ж ты не сказал раньше?
— Кто мог так с ним поступить? — спросила Розмари.
Мадам жаловалась действительно, а между тем Груня вовсе не была, собственно говоря, лентяйка; к тому же она обладала прекрасными способностями. Только она поступила в пансион совсем неподготовленной, так что была посажена в класс с маленькими восьмилетними девочками. Она от них не отставала, напротив, перегоняла их, но все же ей пришлось всегда быть самой старшей в классе по годам, и немудрено, что ей скучно было с этими маленькими подругами, что ничего общего не оказывалось между нею и ними. Она носила в себе свое тяжкое прошлое, незабывавшееся, несмотря на новую жизнь, и навсегда ее отравившее. Правда, с годами оно как-то тускнело — это прошлое — и уже редко теперь складывалось перед нею в определенные картины. Но временами оно наплывало на нее, как туман, давило, поднимало в ней тоску.
– А вы не спрашивали, господин сержант.
— Не знаю, — ответила Мелисса. Взгляд Розмари скользнул по ее футболке и брызгам крови на ней. Пожилая женщина поджала губы и отвернулась.
В такие-то дни она и становилась ленивой, не готовила своих уроков, делалась раздражительной, говорила дерзости классным дамам и учителям в пансионе, а дома — Кондрату Кузьмичу и Олимпиаде Петровне. В такие дни она придиралась ко всему, любила дразнить рыцарски преданных ей гимназистов, Колю и Васю Прыгуновых, издевалась над ними и всячески ими помыкала. А потом запиралась у себя, бросалась на кровать и, уткнувшись в подушки, рыдала-рыдала, проклинала и себя и всех, чувствовала тоску и скуку, от которых некуда уйти…
– Я спрашивал, кто дрался этим ремнем.
Все это были неизбежные следы прошлого. Но вместе с этим в сердце ее прыгал и кричал какой-то «бесенок», по выражению Кондрата Кузьмича, вечный, назойливый и мучительный бесенок, который еще в прежние годы, в Знаменском парке, во время никому не ведомых ее прогулок с Володей, навевал на нее всякие волшебные сны и грезы. Он заставлял ее мечтать о какой-то особенной сказочной будущности…
– Ремень мой, но я им не дрался.
Все молчали, не сводя взгляда с маленького окошка на двери палаты. Мысли Мелиссы метались между половинками разорванного рассудка. Сильнее всего был первобытный страх, что Патрик умрет, но и этот страх поминутно сменялся непониманием происходящего. Мелисса живо представляла, как дети сидят на зеленовато-голубом диване под присмотром подруги Джекки Шиллингфорд — такие тихие, испуганные… и что-то скрывающие.
Этот прежний бесенок не умер — он был жив, он вырастал вместе с нею, по-старому то мучил ее, то прикидывался тихим и добрым.
– Ах так? А если президент республики поинтересуется, каким образом солдатский ремень сам по себе мог попасть к дерущимся, что я ему отвечу?!
Но что?!
«Разве это жизнь? — назойливо твердил он ей. — Разве это жизнь?» И он принимался представлять всех людей, ее окружавших, в смешном виде. Он показывал ей их как в зеркале, но только при этом так освещал, что, например, глядя на изображение Кондрата Кузьмича, она уже не замечала его доброты, его христианского смирения, а видела только его грибообразную фигуру, бородавки, смешные манеры и привычки.
Я щелкнул каблуками.
Они явно ощутили большое облегчение, когда Мелисса сказала детективу, что не видела ножа. Она даже толком не знала, почему так сказала. От нее требовалось за долю секунды принять решение, и помочь ей мог только инстинкт. Она все еще надеялась, что кто-то из детей скажет ей то, что объяснит пропажу ножа. Но они молчали. Льюис с видом мученика рассматривал свои кулаки, Лилли тихо плакала, закрыв лицо руками, и безупречно нанесенная тушь стекала по ее щекам. Грейс испуганно моргала. Мелиссе хотелось схватить их, как следует потрясти и спросить, что, черт возьми, случилось с ножом. Но она боялась. Если дети спрятали нож, то это что-то могло значить. И вот она соврала, а значит, стала соучастницей.
Олимпиада Петровна являлась совсем уже глупой, тупой старушкой. Madame — содержательница пансиона — злая ведьма, думающая только о наживе; классные дамы — сплетницы и интриганки, и так далее, все в том же роде.
– Что ремни имеют обыкновение иногда теряться.
Ехидный бесенок доказывал все это так ясно, так ясно, что нельзя было с ним не согласиться. А между тем Груня хотела любить всех и даже любила, любила и насмехалась, и терзалась в невыносимых противоречиях.
Соучастницей чего? Черт возьми, чего?!
– Каналья! Потрэну не нравилось, когда я отвечал на его риторические вопросы. Но ведь долг солдата – слепо повиноваться.
«Нет, это не жизнь! Жизнь — совсем другое!..» — думалось Груне.
– Значит, ремень твой?
Одно было очевидно — только дети могли спрятать нож. Значит, у них была причина его спрятать, и от мыслей о том, какой могла быть эта причина, Мелиссу затошнило. Они либо прикрывали того, кто сделал такое с их отцом… либо, что ужаснее всего, удар нанес один из них.
«Да, жизнь — другое!» — твердил бесенок.
– Мой.
Мелисса покачала головой. Ну нет, как она могла такое подумать? Это было просто невозможно. В то утро они смеялись и шутили, а Патрик взял пару выходных, чтобы провести с детьми Пасху и дать своим родителям отдохнуть от внуков. Она с Патриком даже думала, что близнецы уже достаточно взрослые, чтобы их можно было оставлять с маленькой Грейс, но в конце концов они пришли к выводу, что еще не время. Так что малышкой занимались либо Патрик и Мелисса, когда они могли взять выходной, либо родители Патрика.
Ей представлялась роскошная, залитая блеском зала, полная нарядной толпой… Эстрада… звуки музыки… И она, Груня, — центр всех взглядов… Она поет среди своих придворных дам и кавалеров, она принцесса, героиня, примадонна!.. Вот перед нею склоняется прекрасный рыцарь, и в ответ на слова ее звучит его сладкий голос, наполняющий всю ее душу восторгом, говорящий о волшебной любви, о счастье…
Они собирались провести, как выражался Патрик, «ленивый день». Когда Мелисса уходила, он подшучивал над тщательно уложенным «вороньим гнездом» на голове Лилли, а Льюис, все еще в пижаме, доедал овсянку. Грейс, как обычно, уткнулась в книгу, не замечая ничего вокруг. Что могло произойти в эти несколько часов, отчего мир сорвался с оси и кто-то из детей нанес Патрику такую рану?
– Кто был с тобой вместе?
Нет, все в тот день было абсолютно нормальным.
А зал дрожит от рукоплесканий, к ногам красавицы примадонны сыплются букеты, венки, дорогие подарки…
– Где?
Значит, оставалась возможность, что дети кого-то прикрывают. Но кого? Жизнь в «Лесной роще» протекала исключительно мирно. Последняя мрачная новость это был пожар, виновником которого стал Джейкоб Симмс, но и это было больше года назад!
– На последней драке.
«Володя… Володя!.. Что с ним? Какой он теперь?» — вдруг вспоминает она своего единственного друга, и ей начинает безумно хотеться его увидеть. Но это невозможно: раз навсегда решено, что она с Горбатовым не должна иметь ничего общего. Она видела Бориса Сергеевича несколько раз, по его возвращении из-за границы, в доме Кондрата Кузьмича. Он всегда был очень ласков с нею, но ни разу не упомянул о Володе…
Чтобы дети кого-то прикрывали, нужно было, чтобы они этого кого-то знали. Может, стоило все же сказать полиции про этот чертов нож, чтобы узнать правду? Может быть, так проще было бы найти того, кто ранил Патрика?
– Вы, господин сержант.
Да если б и позвали ее туда — она не пошла бы, ей страшно и подумать об этом после всего, что было… Она убежала бы непременно, если б ей сказали, что Володя здесь, в доме. А между тем ей все же временами всею силою страстного желания хотелось его видеть… Она не могла забыть его, только мало-помалу его образ начинал принимать фантастические очертания; он часто представлялся ей именно тем склоненным перед нею прекрасным рыцарем…
– Я?! Да как ты смеешь, мерзавец!
Бедный, милый Патрик! Мелисса всхлипнула и Билл крепко обнял ее. В последнее время они так редко обнимались! Объятия остались в далеком прошлом, когда Мелисса, тогда еще подросток, только пришла в жизнь Байеттов. Это были объятия, которые согревали, поддерживали и придавали уверенности в трудные времена. Патрик как-то сказал, что дом его родителей — совсем как теплое дупло дерева, где можно всегда укрыться от дождя.
А время идет. Она по-прежнему в пансионе, по-прежнему сидит в классе и отвечает уроки. И никто как будто не замечает, да и сама она в том числе, что она уже совсем взрослая, совсем развившаяся девушка. Ей девятнадцатый год.
– В последний раз я дрался с арабами у Эль-Орира. Под вашим водительством, господин сержант.
Она вышла настоящей красавицей. Дочь русского знатного барина из знаменитого рода и крестьянки, она наглядно подтвердила на себе теорию обновления старой, вырождающейся расы посредством здоровой новой крови.
– Не желаешь говорить? Тогда из-за троих виновников лишу увольнительной весь состав!
— Все будет хорошо, — сказал Билл. — Он сильный, он Байетт. Он это выдержит.
Альфонс Ничейный и Чурбан Хопкинс дружно вышли вперед и застыли по стойке «смирно».
Она воплотила в себе тот идеал «русской красной девицы», которая сушила и знобила сердце молодецкое одним взглядом очей соколиных, одним движением черной брови. Это была именно красота, которая когда-то, во времена царской Руси, вырастала в тихом тереме, за затворами, и появлялась на царских смотринах; та красота, перед которой юный властелин останавливался, невольно пораженный и превознесенный до седьмого неба, и протягивал ей свою царскую ширинку — знак сердечного выбора. Тогда на эту красоту избранную поднималась вся царская челядь и терем, старались извести ее всеми мерами, посредством всяких чар, зелий и порчи, зачастую и губили ее безвозвратно…
— А если нет? — прошептала Мелисса, зарывшись лицом в рубашку Билла. — Как я буду без него?
– Что скажете?
Груня не готовилась к царским смотринам, ей нечего было бояться порчи; но уж во всяком случае ей не место было, с этой созревшей красотой, на ученической скамье маленького пансиона. Она наконец поняла это.
Мелисса и Патрик были вместе с пятнадцати лет. Двадцать пять лет вместе! Она просто не могла представить себе жизни без Патрика.
– Господин сержант, разрешите доложить! – проговорил Хопкинс. – Мы тоже там были.
Внезапно решась, она объявила Кондрату Кузьмичу и Олимпиаде Петровне, что хотя ей остается еще целый год быть в пансионе, но она больше не может и ни за что не станет ходить в класс.
— Он выдержит, ты меня слышишь?
Олимпиада Петровна ужаснулась. Кондрат Кузьмич пришел в ярость.
– Нетрудно было догадаться. Вечно эти трое… Ну, погодите, вот ужо я доберусь до вас!
Мелисса кивнула в ответ и на миг закрыла глаза, вновь испытав то далекое, знакомое чувство, когда проводила дни напролет в этой самой комнате ожидания, пока ее старшего сына Джоела мучили бесконечными тестами, щупали и тыкали. Если у вашего ребенка прогрессирующее заболевание, то эта больничная комната становится вторым домом для вас.
— Это что такое? — закричал он. — Как тебе не совестно? Ведь ты знаешь желание твоего благодетеля Бориса Сергеевича, чтобы ты кончила курс и выдержала экзамен? Да и что же ты, матушка, станешь делать?..
— Врач идет, — сказал Билл и поднялся сам, встав посреди комнаты напротив двери, словно готовился к бою. Этот высокий и крепкий, лысый мужчина с пышными бровями умел хранить самообладание перед лицом любых трудностей, но Мелисса все видела. Его непробиваемая броня сейчас дала трещину. Всегда безупречно сидевшая рубашка была застегнута черт знает как, а на щеке остался кровавый след, когда он держал за руку сына, которого несли в машину.
Потрэн питал к нам вражду по нескольким причинам, и, надо признать, не без оснований. Прежде всего, мы, все трое, были награждены орденом Почетного легиона, и этого было не снести бравому вышколенному солдату (за исключением некоторых недостатков, старина Потрэн действительно был отличным солдатом). И, конечно же, его ужасно задевал тот факт, что мы прославились и разбогатели, приняв активное участие в поисках якобы пропавших алмазных рудников. Наши имена упоминались на страницах мировой печати, а доля в прибылях с рудников принесла каждому из нас целое состояние. При этом нам все же пришлось дослуживать оставшийся срок, и сержант не мог простить нам того, что за многочисленные проступки в прошлом мы не только не понесли наказания, но даже еще были награждены.
— А что я стану делать, когда выдержу экзамен? Ну, что я тогда стану делать, Кондрат Кузьмич, скажите? Диплом получу… так в гувернантки идти, что ли? Я не могу этого… я не способна… лучше утопиться!..
Дверь открылась и вошел врач. Это была женщина намного моложе Мелиссы, может, чуть за двадцать, хрупкая и с идеально прямыми рыжими волосами. Мелисса почувствовала, как напрягся Билл за ее спиной, и прочитала его мысли. «Неужели этой девчонке отдали моего сына?» Саму Мелиссу возраст врача не смутил — во всяком случае, эта девчонка еще хорошо помнит недавно усвоенный материал, как и Мелисса, которая лишь четыре года назад выучилась на физиотерапевта.
– Всех троих доставить к начальству! И за упорное отпирательство предлагаю по пятеро суток карцера каждому.
Врач протянула руку:
Кондрат Кузьмич нахмурился и застучал пальцем по столу:
– Это несправедливо! Ведь я сам признался.
— Я доктор Хадсон. Присядем?
— Ишь ты ведь язык — утопиться!.. Зачем в гувернантки… разве тебе так уж дурно у нас? Я так полагаю: вот ты кончишь курс, диплом получишь, а мы тем временем тебе человека хорошего присмотрим…
– Молчать!
Мелиссу затрясло. Слово «присядем» обычно означает самые плохие новости. Это она усвоила еще по опыту лечения Джоела.
Груня вспыхнула.
Лейтенант, естественно, накинул еще пять суток, да и капитан не пожелал скупиться, в результате чего набежало две педели ареста, хотя мы были не виноваты. Караванщики первыми полезли в драку. Их было пятнадцать, вот они и вообразили, будто бы мигом разделают троих легионеров под орех. А теперь вон в лазарете свободных коек не осталось.
Розмари и Билл сели, а Мелисса осталась стоять.
— Уж этого-то не будет! — воскликнула она. — Никакого хорошего человека мне не надо, и я ни за что не выйду замуж…
Нечего было возводить поклеп на Хопкинса лишь потому, что тот околачивался возле караванной поклажи. Любой погонщик мог стибрить тот бинокль в желтом футляре. Смех, да и только!
— Я лучше постою, ладно?
— Что же ты намерена с собой делать, мать моя?
– Потрэн славный малый, но нуждается в воспитании, – задумчиво произнес Альфонс Ничейный. – Надо бы отучить его без конца совать нос в наши дела.
Врач кивнула:
— Я хочу быть актрисой.
– Встретиться бы мне с ним на гражданке, – пробурчал Хопкинс. – Пошли в буфет!
— Да, конечно. Но, надеюсь, вы не возражаете, если я сяду. День был трудный.
Олимпиада Петровна всплеснула руками. Кондрат Кузьмич топнуло ногой и засеменил на месте. Он даже приподнял указательный палец и стал грозить им Груне.
Мы заливали тоску вином, зная, что нас ждет вонючая, темная камера. Разговор не клеился. Альфонс Ничейный читал. Чурбан Хопкинс предложил хозяину заведения на продажу бинокль, но без шикарного желтого футляра: тот он приспособил себе для хранения сигар.
Она опустилась на диван и обвела всех серьезным взглядом голубых глаз.
— Состояние Патрика стабильное, — начала она.
— И думать не моги! Да что это ты белены, что ли, объелась? Актрисой!.. Нечего сказать — благодарность Борису Сергеевичу!.. За этим он о тебе заботился… о нас я и не говорю — о нас ты немного думаешь… Да как это тебе и в голову могло прийти такое?
3
У всех вырвался вздох облегчения.
На Груню между тем уже находил припадок раздражения.
— Но ситуация была критической, — добавила врач. — Нож едва не задел большую артерию. Несколько миллиметров вправо, и кровотечение стало бы смертельным.
— Что ж такого дурного быть актрисой?
Форт наш служил ключевым оборонным пунктом на восточном склоне Атласских гор. Небольшая крепость в неплохих климатических условиях. Случались легкие холода, но чтобы там песчаная буря, малярия, сорокаградусная жара – такого не бывало. Словом, лучшего назначения и желать не приходится. Военных действий – никаких, служба – не бей лежачего, правительственный советник направил сюда нашу роту в награду за успешное выполнение операции в Сенегале. В этом удачном повороте событий немалую роль сыграли три человека, чью жизнь отравлял своими несправедливыми придирками сержант Потрэн.
Розмари зажала от ужаса рот рукой, а у Мелиссы закружилась голова.
— Об этом я даже с тобой и говорить не хочу! — объявил Кондрат Кузьмич, выходя из комнаты.
Я вынужден рассказать вам эту предысторию, чтобы нас не сочли вконец злопамятными за тот способ, каким мы постарались отвлечь внимание Потрэна от наших скромных персон.
— Но вы ведь все зашили, правда? — спросил Билл, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Кровь ведь больше не идет?
Но затем он снова вернулся и мрачно прибавил:
Случилась очередная неприятность. Во время переклички было объявлено, что нас ожидает двухнедельная отсидка в карцере, после чего мы направили свои стопы прямиком в канцелярию: раз в две недели приходила почта, и сегодня как раз и был долгожданный знаменательный день.
— Выбрось ты это из головы, Аграфена, слышишь, выбрось!
Врач кивнула.
Олимпиада Петровна стала было всячески уговаривать Груню, но ее плаксивый тон, ее взгляд на артистическую карьеру как на полнейший позор только еще больше раздражали девушку. Однако она воздержалась от возражений, ушла к себе в комнату и заперлась там надолго.
Капрал скороговоркой выкликал имена, а сержант заносил их в канцелярскую книгу.
Она решила судьбу свою.
– Герман Тор!
— Да, это так, — ответила она и, помолчав, продолжила. — Нас гораздо больше волнует травма головы. Снимок, который мы только что сделали, показывает, что у Патрика травматическое повреждение головного мозга.
Чурбан Хопкинс сделал шаг вперед, поскольку в Легионе он служил под именем Тора. Зачем вообще ему понадобилось служить в Легионе и вдобавок под чужим именем, читатель в свое время узнает; сейчас же нас интересует только письмо. Хопкинс протянул было руку за конвертом, но Потрэн злобно окрысился на него.
V. ЗАДУМАНО — СДЕЛАНО
Билл закрыл глаза, Розмари всхлипнула, а Мелисса прижала руку к сердцу, несколько раз глубоко вдохнув.