Однако официально развелись мы не сразу, а еще через два года, когда наконец руки дошли. И до сих пор в часы бессонницы я, случается, вспоминаю свое скоропостижное замужество. Странно, но на память мне всегда приходит лишь патологическая Иванова любовь к окрошке, которую он мог поглощать буквально тазиками, и его многочисленная родня, успевшая у нас перегостить буквально поголовно всего лишь за какой-то год с небольшим. Если это кому-то интересно, то за четыре года, прошедшие с нашего развода, Ивана я не видела ни разу. Тем удивительнее выглядит тот факт, что одна из его племянниц упорно продолжает присылать мне поздравительные открытки на Новый год и Восьмое марта. Выводит круглым детским почерком: «Дорогая тетя Женя», а подписывается «Светик». Трогательно до слез, честное слово!

Но вернемся к Нинон. После института наши дорожки разошлись, очень долго мы с ней вообще не виделись, а до меня долетали только кое-какие сплетни о ней и ее законном супруге Генке Поварове, который, как выяснилось впоследствии, оказался не только записным красавцем, но и весьма разворотливым мужичком. В отличие от прочих сокурсников и сокурсниц (и меня в том числе), Генка счастливо избежал печальной участи школьного учителя иностранного языка, устроившись переводчиком в крупную американскую нефтяную фирму, в коей так преуспел, что вскоре оказался в Швеции. Почему именно в Швеции, не знаю, но Нинон уехала с ним, и с тех пор от нее не было ни слуху ни духу.

По крайней мере до позапрошлой зимы, когда я неожиданно столкнулась с ней возле метро «Чистые пруды». Я тогда еще работала в техникуме и с трудом сводила концы с концами, и помнится, возвращалась со службы, полная тяжких раздумий на тему, как дотянуть до очередной зарплаты, а тут… — Нинон, да еще какая Нинон! Благоухающая дорогими духами, в норковой шубе до пят и модельных туфельках на высоких каблуках (это в мороз-то!), она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и вглядывалась в туманную даль. Я ее окликнула, и Нинон вполне искренне мне обрадовалась. Общались мы пять минут от силы, и за это непродолжительное время я успела узнать, что Нинон в Швеции надоело, а потому она вернулась в Москву, а ее муж Генка пока еще в Стокгольме. Кроме того, мы успели обменяться телефонами, а потом чуть в стороне остановился синий «Мерседес» с тонированными стеклами, и Нинон, торопливо со мной попрощавшись, грациозно нырнула в него.

С тех пор я пару раз ей звонила, но общалась исключительно с автоответчиком, сама же Нинон на связь со мной не выходила. И вот теперь она решила меня разыскать, выбрав для этого не самое лучшее время.

Я, конечно, опешила:

— Нинон, какими судьбами?

— Еле нашла твой телефон, — пожаловалась Нинон, — такая рассеянная стала, просто кошмар. Вот до чего стрессы доводят!

Ссылка на стрессы из уст Нинон звучала как-то странно, сильные эмоции это не из ее репертуара. И все-таки я поинтересовалась:

— А что у тебя случилось?

Телефонные провода услужливо донесли до меня протяжный вздох:

— Да как тебе сказать… В общем-то ничего особенного, дела житейские. Короче говоря, мы с Генкой расходимся…

— Что? — Сама не пойму, почему эта новость меня так поразила. Подумаешь, редкость какая — развод, достаточно вспомнить мою историю.

— Ну да, расходимся, — отозвалась Нинон, — у нас уже давно нелады, честно говоря, поэтому мы и разъехались, а на днях он мне позвонил и сказал, что нам нужно наконец определиться. Да все к тому шло…

Ну вот, не я одна такая несчастная, всеми брошенная, оказывается. Мне вдруг безумно захотелось поделиться с Нинон своими горестями, но я вовремя заметила, что дверь в комнату соседки чуть-чуть приоткрыта. Она там сидит в своей стародевичьей светелке и запоминает каждое слово. То-то обрадуется, когда выяснится, что мой любовник — единственный мужчина, время от времени переступавший порог нашего «женского общежития», — женат и имеет ребенка, точнее, даже без пяти минут двух. Пришлось мне стиснуть зубы. И что за жизнь такая, даже не поплачешься подруге юности.

Итак, пожаловаться Нинон на свою горькую участь мне не удалось, и я ограничилась тем, что ей посочувствовала.

— Да ладно, все пройдет, — Нинон продемонстрировала наконец свое знаменитое спокойствие, — ты лучше скажи мне, у тебя есть свободное время?

— В каком смысле? — Я немного растерялась. — Вообще-то сейчас у меня его столько, что просто девать некуда.

— Вот и отлично! — обрадовалась Нинон. — Тогда приезжай ко мне на дачу. Погода отличная, речка, лес, да и мне веселее… А то у нас тут вроде маньяк какой-то объявился, одной страшновато.

— Маньяк? — Я задумчиво почесала затылок.

Нинон поспешила развеять мои опасения:

— Да, может, еще и не маньяк, мало ли что народ наговорит…

Она думала, я испугаюсь этого маньяка, а мне, если на то пошло, после моих сегодняшних злоключений уже сам черт был не страшен. Наверное, так и становятся фаталистами.

Словом, я согласилась без долгих раздумий, а Нинон мне подробно объяснила, как добраться до ее дачи в Дроздовке, в уютный уголок с лесом, речкой, свежим воздухом и маньяком, и перечислила наиболее удобные электрички.

* * *

В Дроздовку я приехала на следующий день в половине одиннадцатого утра. На платформе, как мы и договаривались накануне, меня поджидала Нинон. Не такая роскошная, какой я ее видела на Чистых прудах, а простенькая: в светлых хлопчатобумажных брюках, футболке навыпуск и простеньких сандалиях на босу ногу. Еще я отметила, что Нинон немного располнела и успела загореть под ласковым подмосковным солнышком. Очки в модной оправе, украшавшие ее переносицу, тоже явились для меня новостью.

Торопливо чмокнув меня в щеку, Нинон потащила меня к маленькому павильону железнодорожной кассы и ткнула пальцем в какую-то бумагу:

— Вот, сегодня вывесили.

Я присмотрелась, это была размноженная на ксероксе милицейская листовка с фотографией женщины, лицо которой из-за низкого качества снимка казалось нарисованным углем. А текст под ним гласил: «10 июля в районе платформы Дроздовка обнаружен труп неизвестной женщины с признаками насильственной смерти. Приметы погибшей: на вид двадцать — двадцать пять лет, среднего роста и телосложения, черты лица правильные, глаза светло-карие, волосы темно-русые. Была одета: черные брюки трикотажные, белый свитер, туфли черные, лаковые. Просьба ко всем, кто опознал эту женщину или видел ее раньше, позвонить по телефону 02 или…»

До второго телефонного номера, по которому предлагалось звонить, я не дошла, потому что Нинон взяла меня за локоть:

— Представляешь, что творится! Говорят, это маньяк. Сначала я хотела в Москву вернуться, а потом обидно стало: погода отличная, а я должна в городе торчать…

— И не придумала ничего лучше, чем позвать меня в компаньонки. Может, вернее было бы собакой обзавестись? — подхватила я.

— Да ну тебя, — обиделась Нинон, — я и так хотела тебя пригласить, просто телефон твой потеряла…

— Ладно, я пошутила, — примирительно сказала я. На самом деле я была весьма довольна тем обстоятельством, что получила возможность хоть на время съехать из своей коммуналки. Во-первых, перемена обстановки весьма полезна одиноким тридцатилетним шатенкам, подверженным депрессиям, во-вторых, я всегда испытывала симпатию к Нинон, которая нынче, как и я, зализывала раны душевных обид, и мы вполне могли проводить это мероприятие совместно, в-третьих… А в-третьих, в глубине души я была почти уверена, что развенчанный мною мужчина моих несбывшихся снов в ближайшее время ринется ко мне объясняться. Прикатит на своей зеленой «девятке», на «черепашке-ниндзя», а меня и нетути. Где Жека? Была, да вся вышла! И никто на свете не знает, где она и когда вернется. (На самом деле матери я сообщила, куда уезжаю, но, слава богу, не успела с ней познакомить этого подлеца.) Тогда-то он поймет, как много потерял в моем лице, и поплетется от запертой двери вниз по лестнице, и перед его мысленным взором будут вставать счастливые картинки наших встреч, отныне и до веку оставшихся в безвозвратном прошлом. Я так расчувствовалась, что глаза мои, только-только немного просохшие, вновь наполнились горячей влагой.

— Ты чего насупилась? — Нинон внимательно посмотрела на меня из-под очков.

— Что-то в глаз попало… — жалко соврала я, хлюпнула носом и полезла в сумку за платком.

Глава 3

От платформы до дачи Нинон было пятнадцать минут ходу по узенькой тропинке, петляющей в редком перелеске, ярко освещенном торжественным июльским солнцем. Кстати, прежде чем отправиться в путь, мы ненадолго остановились возле небольшой палатки в нескольких шагах от железнодорожного переезда. В палатке Нинон купила бутылку шампанского и коробку конфет у скучающего среди нехитрого ассортимента молодого парня с круглым, щедро усыпанным веснушками лицом.

Парень, видно не избалованный вниманием покупателей, сразу оживился и, выглянув в окошко, попытался втулить Нинон еще что-нибудь из своего залежавшегося товара:

— Сигареты не нужны?

— Спасибо, мы некурящие, — ответила Нинон, засовывая шампанское в сумку, и подмигнула мне. — Отметим встречу, всем чертям назло!

Я зарделась, до меня только теперь дошло, что за своими горестями и печалями я не сообразила захватить с собой даже бутылки сухого вина, хотела было сунуть Нинон деньги, но она решительно отвела мою руку в сторону:

— Не выдумывай, маленькая, что ли? Мы с тобой здесь будем отдыхать долго, а я по вечерам не против посидеть с рюмашкой, так что еще успеешь потратиться. Правильно я говорю, а, Сеня?

Последняя фраза была адресована веснушчатому киоскеру, которого Нинон, оказывается, знала достаточно коротко, по крайней мере могла величать Сеней.

Сеня расплылся в преданной улыбке:

— В любой момент милости просим.

А потом мы с Нинон миновали переезд и двинулись по романтической тропинке к дачному поселку, в котором мне предстояло провести ближайшие две недели.

Уже издали я разглядела несколько симпатичных домиков на пригорке и спросила Нинон:

— Там, что ли, твоя дача?

— Ага, — беззаботно отозвалась Нинон, — чудесное местечко, не правда ли?

Трудно было с ней не согласиться. Вблизи «чудесное местечко» выглядело еще чудесней. Домов было немного — десятка полтора, но зато какие! Полутора- и двухэтажные, с мансардами, балконами и просторными террасами, к тому же сплошь каменные, а не какие-нибудь деревянные срубы. И все это респектабельное благолепие — на фоне березовой рощицы, чистенькой, словно на поздравительной открытке.

Я покосилась на Нинон и присвистнула:

— Да это же просто райские кущи какие-то!

Нинон приятно порозовела, видно, мой комплимент пришелся ей по вкусу.

— Чего нам с Генкой стоило выбить здесь участок! От Москвы каких-то тридцать километров, и при этом все удовольствия: роща березовая, речка, про воздух я вообще молчу, не воздух, а сплошной озон.

Не ограничиваясь банальным перечислением благ, которыми мне предстояло бесплатно пользоваться в ближайшие две недели, она присовокупила кое-что новенькое:

— А контингент тут какой! Сплошные дипломаты и люди искусства. Вон в той даче, с башенками, знаешь кто живет? Широкорядов! — торжественно выдала она.

Я на скорую руку покопалась в запасниках памяти, пытаясь выскрести какую-нибудь ассоциацию с фамилией Широкорядов, но так ничего и не нарыла.

— Это кто ж такой?

Нинон не стала пенять на мое невежество и с готовностью разъяснила:

— Петр Широкорядов — поэт-песенник, очень успешный, его песни даже Пугачева поет.

Имя суперпримы возымело на меня почти магическое действие, я даже повнимательнее присмотрелась к особняку с башенками, благо мы как раз с ним поравнялись.

Соседняя дача, кстати говоря, была нисколько не хуже поэтовой, хотя и в несколько ином стиле, без особенных излишеств, но с размахом.

— А тут кто живет? Композитор, поди? — поинтересовалась я.

— А тут пока еще никто, — ответствовала Нинон, — вообще-то это была дача одного дипломата, но он ее кому-то продал. Нового хозяина я еще ни разу не видела, знаю только, что он нанял шабашников-молдаван, и они целый день громыхают железяками и матом ругаются.

Словно в подтверждение ее слов, из небольшого строительного вагончика, стоящего во дворе бывшей дипломатической, а теперь неизвестно чьей дачи, потягиваясь и позевывая, вывалился дочерна загорелый верзила в вылинявших трениках и с колтуном в каштановых кудрях и уныло завернул за угол кирпичного особняка. И уже через минуту мы с Нинон услышали мерный металлический звук.

— Вот так каждый день, — тоскливо констатировала Нинон. — Сваи они там забивают, что ли?

Следующий дачный участок утопал в зелени и цветах, даже кирпичные стены двухэтажного дома были увиты какими-то диковинными вьющимися растениями.

Я не успела спросить, кому принадлежит этот оазис, Нинон сама меня просветила:

— Мои соседи, Остроглазовы. Он — банкир, а она… А она просто при нем. Истеричная дамочка, между нами. Еще получишь возможность познакомиться. Как поругается с мужем, всегда ко мне бежит плакаться в жилетку, будто я ей родственница какая. Потом он приходит, начинает ее уговаривать, а я у них вместо международного арбитра. Так сказать, улаживаю семейные конфликты.

Я посмотрела на Нинон другими глазами. Нинон, улаживающая чужие семейные конфликты, — как это не похоже на то, что я знала о ней прежде.

Выходит, неумолимое время отразилось и на ней, сделав проще и яснее.

Нинон же истолковала мой взгляд по-своему и поспешила меня успокоить:

— Нет, ты только не думай, они нормальные люди, просто со своими заморочками. К тому же их сейчас все равно нет, наверное, в пятницу приедут.

В пятницу, мысленно прикинула я, а сегодня вторник, значит, по крайней мере ближайшие два дня на лоне природы обойдутся без семейных скандалов с участием Нинон в качестве международного арбитра.

— А вот и моя фазенда! — тем временем объявила Нинон и окинула ревниво-ласковым взглядом хозяйки хорошенький полутораэтажный коттедж из белого кирпича, с мансардой и террасой.

«Фазенда» Нинон мне приглянулась до такой степени, что я пуще прежнего зауважала свою бывшую сокурсницу. Как ни крути, а ее ставки росли буквально на глазах, в отличие от моих. Спокойная и несуетная Нинон к тридцати годам успела обзавестись мужем Генкой — первым красавцем на курсе, добротной дачей в ближайшем Подмосковье, «поскучать» в чистенькой, вымытой со стиральным порошком Швеции и вернуться в родные, слегка замусоренные пенаты, отчего они, впрочем, кажутся только родней. А я? Я вышла замуж впопыхах и впопыхах же развелась, в результате оставшись в коммуналке, потеряла хорошую работу, а мужчина моих снов при ближайшем рассмотрении оказался женатиком, банально бегающим «налево». Тут я, правда, вспомнила, что у Нинон с красавцем Генкой тоже не все гладко, но с моей стороны было бы свинством утешать себя подобным образом.

— Ну, проходи, не стесняйся. — Нинон пропустила меня вперед, и я затрусила по асфальтовой дорожке к дому, не забывая при этом бросать пытливые взгляды направо-налево и издавать возгласы восхищения, интенсивность которых по мере моего приближения к крыльцу неуклонно возрастала.

— Красота-то какая! — воскликнула я, остановившись возле роскошного куста цветущего жасмина. От сладкого запаха голова моя приятно закружилась, а горькие горести хоть и временно, но отошли на второй план. Туда же отошел и вероломный мужчина моих несбывшихся снов.

А Нинон, довольная впечатлением, которое на меня произвели ее угодья, распахнула передо мной дверь белоснежного коттеджа. Я переступила порог и принялась восхищаться с новой силой, причем без всякого притворства. Тут было все, к чему нормальные люди стремятся всю жизнь: просторная гостиная в стиле кантри с камином, плетеными креслами и деревянной лестницей, ведущей в мансарду, где располагались три уютные светелки.

— Это моя спальня, — объявила Нинон, открывая первую дверь, за которой я успела рассмотреть кровать, покрытую кремовым покрывалом и еще чем-то белоснежно-кисейным.

— Здесь Генкин кабинет, — коротко бросила она, толкнув следующую дверь, и я увидела небольшую комнату с книжными полками вдоль стен, кожаным диваном и письменным столом у окна. — А здесь будешь жить ты. — С этими словами она распахнула третью дверь.

Я стала тихо млеть, потому что комната, которую Нинон щедро мне отводила, превзошла самые смелые мои ожидания. Именно в таких комнатах и следует проводить время на лоне природы, сразу решила я. Вся обшитая деревом, она была похожа на старинную шкатулку для трав и благовоний. Это сходство удачно усугубляли развешанные на стенах искусные букеты из сухих цветов. Из мебели в комнате-шкатулке была только софа, застеленная пледом коричневато-желтых тонов, да кресло-качалка в углу.

— Нинон, у меня просто нет слов… — прошептала я восторженно, отчетливо понимая, что лучшего места для комфортного зализывания ран мне не найти.

— Тогда даю тебе десять минут на обживание, а потом быстро вниз — будешь помогать мне накрывать на стол, — приказала Нинон и шмыгнула за дверь.

Оставшись одна, я прошлась по комнате, все еще не веря собственным глазам, потом немного посидела на софе и на низком подоконнике. Полюбовалась видом — а из окна моей светелки хорошо просматривался дом и дачный участок банкира и его скандальной жены, благодаря обилию зелени выглядевший чрезвычайно эстетично, распахнула створку, втянула в хилые городские легкие чистого озоново-жасминного настоя, потянулась и почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Стоит ли уточнять, что на фоне всех этих несказанных красот и без того изрядно потускневший образ моего коварного возлюбленного побледнел и вылинял окончательно и бесповоротно, и я уже предвкушала, как спустя две недели легко и безболезненно отряхну со своих ног прах несбывшихся надежд, чтобы с новыми силами включиться в борьбу за новое счастье.

— Ну, скоро ты там? — окликнула меня снизу Нинон. — Пора уже отметить встречу!

Я тихо засмеялась, встряхнула волосами, швырнула сумку на кресло-качалку и беззаботно сбежала по лестнице в гостиную.

Нинон уже накрывала стол на террасе. Свежий ветерок осторожно шевелил уголки накрахмаленной скатерти, в керамической вазе дремали желтые примулы, в бокалах из чешского стекла играло солнце, а Нинон управлялась с бутылкой шампанского, обернутой вафельным полотенцем.

Потом мы выпили, и нам дружно похорошело. Мы предались воспоминаниям юности и не заметили, как время до вечера прошло. Нинон в задушевных тонах поведала мне о том, что у нее приключилось с Генкой, который, как выяснилось, нашел себе другую, я в двух словах изложила историю своего скоропалительного замужества, в трех — поруганную накануне «лав стори», не особенно налегая на детали. Зачем распространяться о том, что отныне в далеком прошлом? Ну был такой мужчина моих снов, да весь вышел.

Так как шампанское мы прикончили довольно быстро, Нинон сбегала в дом и притащила бутылку клюквенной настойки, на которую мы налегли с не меньшим энтузиазмом. В результате к концу застолья я была готова настолько, что едва ворочала языком, в то время как Нинон оставалась вполне себе бодрой. Я уже дремала с открытыми глазами, когда она, поморщившись, обернулась, посмотрела вдаль и заметила:

— Надо же, Остроглазовы пожаловали. Чего это они среди недели?

Я тоже встрепенулась и бросила взгляд в сторону соседнего дачного участка, у ограды которого остановилась светлая иномарка, а из нее выскочила высокая худощавая особа женского пола и нервно застучала каблучками по дорожке, выложенной плиткой. Лица ее я не рассмотрела, но, что называется, шкурой уловила исходящие от нее флюиды молчаливого раздражения. Женщина уже скрылась за обильными зелеными насаждениями, когда из иномарки вывалился высокий крепыш в джинсовом костюме. Наверное, это был банкир, угнетенный семейными скандалами. Он распахнул ворота, снова нырнул в машину, загнал ее во двор, после чего тоже пропал из виду.

Нинон недоуменно пожала плечами:

— Странно, с чего бы им приезжать? Обычно они здесь бывают только в выходные.

В ответ я бессильно уронила голову на стол.

— Ой, Женька, — прозрела Нинон, — да ты же совсем спишь, надо же, какая ты слабачка.

— Это меня от свежего воздуха развезло, — виновато прогнусавила я. В действительности меня развезло от клюквенной настойки и того обстоятельства, что предыдущую ночь я почти не спала, все оплакивала порушенную любовь.

— Иди-ка ты отдыхай, — по-дружески посоветовала мне Нинон и проводила меня наверх в мою комнату-шкатулку, где я сразу же рухнула на софу и забылась крепким сном.

* * *

— …Ах ты, старый козел! — заорал кто-то буквально над моим ухом. Потом что-то громко хлопнуло.

Я подняла голову с подушки и огляделась, вернее, попыталась оглядеться, потому что вокруг была полная темнота. Потерла раскалившийся лоб, ощутила сухость во рту и с запозданием сообразила, где я нахожусь: у Нинон на даче. Но кто кричал таким противным голосом? Ни за что не поверю, чтобы он мне приснился.

Я слезла с софы и подошла к окну, за которым шуршала листва. Взглянула вниз, увидела банкирский двор, освещенный дом, светлую иномарку под окнами. Душераздирающих криков больше не было, но успокоиться я уже не могла. А если прибавить к этому, что меня мучила жесточайшая похмельная жажда… В общем, я вышла из своей светелки и жалобно позвала:

— Нинон! Нинон!

Та отозвалась не вдруг. Сначала за ее дверью протяжно скрипнула кровать, потом раздался недовольный вздох, и наконец Нинон в белой ночной сорочке высунулась на лестницу:

— Чего тебе?

Я сконфуженно откашлялась:

— Ты разве не слышала, кто-то кричал?

— Кричал? — невозмутимо отозвалась она. — Значит, опять Остроглазовы ругаются, спи!

— Мне пить охота, — призналась я.

— Ах вот в чем дело. Ладно, пошли вместе, а то еще грохнешься с лестницы. — Сама Нинон, несмотря на темноту, неплохо ориентировалась в пространстве, впрочем, неудивительно, все-таки она находилась в собственном доме, а не в гостях.

Мы спустились вниз, Нинон прошла на кухню и, не зажигая света, открыла дверцу холодильника. Через минуту она вернулась в гостиную с бутылкой минералки и двумя стаканами. Поставила минеральную воду и стаканы на стол, включила настольную лампу… В этот момент неподалеку что-то громко звякнуло. Нинон насторожилась и подошла к окну.

— Ну вот, я так и знала, — констатировала она с раздражением, — сейчас сюда явится банкирша… Хотя нет… Куда это она потащилась, интересно?

Я встала с кресла и тоже приблизилась к окну, прильнула к стеклу, но толком ничего не разглядела, только распахнутую калитку соседнего дачного участка.

Потом мы выпили минералки, минут пять потратили на обсуждение семейных проблем банкира Остроглазова и разошлись по своим комнатам. А еще через пять минут кто-то требовательно постучал в дверь.

Глава 4

— Так я и знала, — в сердцах сказала Нинон, возясь со своими многочисленными замками, достойными швейцарского банка, — раз уж они сюда приехали, к тому же среди недели, добром это не кончится! — Она приоткрыла дверь, взятую на цепочку, и бросила в образовавшуюся щель уже поприветливее:

— Что случилось, Виталий?

Кто-то невидимый обреченно спросил хрипловатым баском:

— Ирка у вас?

— Да нет ее, — отозвалась Нинон, переступая босыми ногами по полу. Я тоже поежилась, потому что в приоткрытую дверь потянуло сырой прохладой. Не иначе к перемене погоды. Впрочем, чему тут удивляться, жара в Подмосковье явление недолговечное.

— Как это нет? — опешил басок. Нинон фыркнула:

— Очень просто, нет, и все. Не приходила она ко мне.

Басок за дверью затосковал не на шутку:

— Куда она могла подеваться?

А Нинон возьми да брякни:

— Да она же в сторону платформы пошла.

За дверью возникло короткое замешательство, оборвавшееся удивленным:

— К платформе? Зачем? Ведь электрички уже не ходят. Первая будет в пять двадцать, а сейчас только полтретьего!

— Ну этого я не знаю, зачем она туда пошла, просто видела в окно. — Нинон обернулась ко мне, сделала круглые глаза и красноречиво провела ребром ладони по шее, показывая, до какой степени ее достали семейные проблемы банкирской четы.

А банкир за дверью чуть не хныкал:

— Ночью идти через лес, да она с ума сошла!

— Вот и догоняйте ее быстрей! — посоветовала Нинон.

— Да-да, — пробормотал за дверью обеспокоенный супружник и вдруг осекся. — Только… Ниночка, помогите в последний раз, умоляю, поедемте со мной…

— Это еще зачем? — Такое предложение Нинон совсем не понравилось. Впрочем, в подобной реакции нет ничего странного, кому понравится, когда тебя будят среди ночи и просят куда-то ехать.

Банкир за дверью взмолился:

— Ну пожалуйста, я вас умоляю, сейчас на колени стану. Вы же знаете ее, Ирку: когда она упрется рогом, ее не переубедить. Будет там торчать всю ночь до первой электрички, а домой не пойдет. А вас она послушает, обязательно послушает, к тому же стыдно ей будет перед посторонними сцены устраивать.

— Перед посторонними, — прошипела Нинон сквозь зубы, обращаясь исключительно ко мне, — да я уже столько этих сцен насмотрелась, что стала почти родная.

Они еще немного попрепирались, после чего Нинон таки сдалась, согласившись составить компанию банкиру в поисках его истеричной супружницы. Она побежала наверх одеваться, Остроглазов отправился выгонять за ворота машину, а я осталась одна, как дура с помытой шеей.

— Эй! — позвала я Нинон. — Вы что, хотите меня бросить здесь? Ну нет, я тоже с вами.

Нинон не стала возражать, только крикнула сверху:

— С нами так с нами, только тогда одевайся. Не поедешь же ты в пижаме.

Я бросилась в свою светелку-шкатулку, быстро вытряхнула из сумки джинсы и свитер, прихваченные на случай прохладной погоды, натянула все это на себя, и уже через минуту присоединилась к Нинон, орудующей замками. А еще через минуту мы уже сидели в светлой банкирской иномарке, по-моему, «Тойоте»: я сзади, а Нинон впереди, рядом с Остроглазовым.

— Это моя подружка, — сухо отрекомендовала меня Нинон. — Надеюсь, она не помешает?

— Не помешает, — буркнул банкир, включив дальний свет фар, — даже, наоборот, будет кстати.

Бывают же любители устраивать из внутрисемейных разборок массовые шоу, помнится, подумала я тогда.

«Тойота» ехала медленно, просто ползла, потому что банкир и Нинон крутили головами и смотрели по сторонам, пытаясь разглядеть безвестно сгинувшую банкирскую жену-истеричку. Мысленно чертыхаясь и борясь с очередным приступом похмельной жажды, я последовала их примеру, тем более что выбора у меня так или иначе не было. Как я ни напрягала зрение, так и не увидела ничего похожего на долговязую дылду, которая буквально пулей просвистела через соседний участок, когда мы с Нинон еще сумерничали на террасе. Свет фар выхватывал только кусты, растущие по обочинам грунтовой дороги, да еще однажды в поле моего зрения попала бездомная кошка с ошалелыми желтыми глазами. Неподалеку от железнодорожной платформы грунтовка, по которой мы едва тащились, пересекалась с полоской старого разбитого асфальта, и именно здесь мы заметили человеческое существо, бредущее вдоль кустов.

Банкир сразу нажал на тормоз, однако существо никак не могло быть пропавшей женой Иркой, поскольку имело все признаки диаметрально противоположного пола, как-то: двухметровый рост, косую сажень в плечах, пузырящиеся на коленках штаны, а кроме того, от него разило сивухой за пять метров.

— Да это же шабашник с недостроенной дачи! — сказала Нинон, когда машина снова тронулась с места, и, обернувшись, долгим взглядом посмотрела вслед удаляющемуся верзиле. Кажется, я его тоже узнала: именно он, позевывая, вывалился из строительного вагончика, когда мы с Нинон шли через поселок утром.

Кусты кончились, и мы выехали на относительно освещенный пятачок, примыкающий к железнодорожной платформе и переезду, совершенно пустынный, между прочим. Банкир притормозил «Тойоту» возле палатки, в которой Нинон покупала шампанское и конфеты. Кстати говоря, палатка функционировала, тем самым исправно подтверждая означенную на вывеске заявку «круглосуточно», только веснушчатый парень дремал, уронив голову на прилавок.

Мы с Нинон остались сидеть в машине, а банкир Остроглазов растормошил парня из палатки и спросил, не видел ли он поблизости женщину в светлом брючном костюме. Тот отрицательно покачал головой, потом еще что-то сказал, но я не расслышала.

Банкир вернулся, сел за баранку и растерянно пожал плечами:

— Говорит, ее здесь не было.

— Да он же спал, что он мог видеть? — резонно вставила Нинон и, немного помолчав, добавила:

— А может, она домой вернулась по старому асфальту и мы с ней разминулись?

— Сейчас проверим, — задумчиво сказал банкир и, немного сдав назад, развернул машину.

«Тойота» выскочила на переезд и снова нырнула в кромешную тьму, щупая фарами дальнего света кусты и кочки. Старая асфальтовая дорога, к моему удивлению, оказалась еще хуже грунтовой, просто колдобина на колдобине. Иномарка запрыгала на них, как заяц, в результате чего взболтавшееся содержимое моего желудка стало усиленно проситься наружу. Меня замутило так сильно, что я заорала во всю глотку:

— Стой!

Что самое странное, мой клич неожиданно подхватила Нинон. Неужто ей тоже заплохело? Хотя на такой-то дороге…

Машина дернулась и замерла, моих сил хватило только на то, чтобы распахнуть дверцу и склонить голову…

Потом мне было уже ни до чего, по крайней мере минут десять. Когда наконец я на ватных ногах вывалилась из «Тойоты», то пришла в неописуемый ужас, обнаружив, что вышеупомянутое содержимое моего взбунтовавшегося желудка практически целиком и полностью сосредоточилось на заднем колесе банкирской иномарки. Черт, ну и история… Я начала соображать, как выкрутиться из неловкой ситуации, и тут до меня донеслись какие-то сдавленные рыдания.

Подняв понурую голову, я увидела банкира и Нинон. Они стояли перед машиной и смотрели куда-то вниз, на потрескавшийся асфальт. Я медленно подошла к ним и застыла как вкопанная: на дороге лежала женщина в светлом брючном костюме. Яркий свет фар освещал ее запрокинутое лицо с вытаращенными, вылезающими из орбит глазами…

Меня опять хватило только на то, чтобы отвернуться, и на этот раз основной «удар» пришелся на переднее колесо «Тойоты».

* * *

Нос банкира Остроглазова распух от слез, Нинон была бледная, как стенка, а я четыре раза отпрашивалась в туалет районного отделения милиции. Под конец меня рвало исключительно желчью, и в горле так пекло от горечи, что я с трудом ворочала языком. Причем от моего внимания не ускользнуло, что это обстоятельство весьма нервирует молодого сыскаря, поочередно расспрашивавшего нас об обстоятельствах обнаружения «трупа гражданки Остроглазовой». Да, именно так, ни — больше ни меньше, — трупа.

Меня, кстати, молодой опер оставил «на десерт», не знаю почему, может, потому, что я слишком часто бегала в сортир?

— Итак, при каких обстоятельствах вы обнаружили труп гражданки Остроглазовой? — спросил он, обстреливая меня профессионально подозрительными глазами и выпуская изо рта дым дешевой сигареты, от которого меня снова повело.

— Я… я… — Я отвернулась и глотнула свежего воздуха, проникавшего внутрь сумрачного кабинета сквозь открытую форточку. — Я его, собственно, и не обнаруживала, в смысле труп… Его обнаружили муж этой… мертвой женщины и Ни… моя подруга Нина Звонарева, то есть Поварова, — я совсем смешалась.

Опер встрепенулся:

— Вы хотите сказать, что вас не было на месте обнаружения трупа?

— Нет, почему же, — поторопилась я рассеять его сомнения, — я там была, только… Только я не сразу увидела… труп… Сначала его увидели Остроглазов и Нина…

— Гм-гм, а вы где же были?

— Я… я ведь сидела на заднем сиденье… А… а потом, видите ли, мне стало плохо, то есть меня укачало… Короче, когда я подошла, они, Нина и муж… трупа (муж трупа — это ж надо до такого договориться!), стояли перед машиной и смотрели на асфальт, ну, где она лежала… Муж плакал… — Я замолчала, уставившись на затоптанный линолеум милицейского кабинета.

— Понятно, — буркнул опер и что-то черкнул в блокноте, — а перед этим что было?

— Перед этим? — Я сглотнула подкативший к горлу комок. — Вы имеете в виду, что было возле железнодорожной платформы?

Сыскарь снова пыхнул своей сигареткой и заявил суровым тоном:

— Я имею в виду все, с самого начала.

— Сначала? — Я тихо затосковала, но делать было нечего. — Сначала я приехала… сегодня утром, то есть уже вчера утром, в Дроздовку, Нина встретила меня…

— Этого не надо, — перебил меня опер и, поморщившись, раздавил сигарету о стенку банки из-под майонеза, набитой окурками чуть не доверху. (Ох, лучше бы я на нее не смотрела, так меня снова замутило.) — Давайте знаете с какого места, м-м-м, с криков. Крики вы слышали или нет?

— Ну да, слышала, — выдавила я из себя через силу. — Я слышала, как кто-то кричал: «Старый козел!» От крика я проснулась, позвала Нину… Нина сказала, что это, наверное, соседи ссорятся. А потом уже сам этот сосед, Остроглазов, постучался к нам и стал спрашивать жену… Хотя нет, постойте… — Я попыталась сосредоточиться. — Не так все было, вернее, не совсем так. Сначала, после криков, мы с Нинон спустились вниз, выпили немного минеральной воды и… Ну конечно, мы посмотрели в окно и увидели, что женщина эта, еще живая, уходит от своей дачи куда-то в сторону железнодорожной платформы.

Сыщик нервно забарабанил по столу шариковой ручкой:

— А муж когда появился?

Я пожала плечами:

— Да откуда ж я знаю, я ведь время не засекала. Может, минут пять прошло, может, побольше. Помню только, что когда он стал уговаривать Нину, чтобы она с ним поехала, то сказал… Ну да, он сказал, сейчас, мол, половина третьего, а первая электричка будет только в пять двадцать утра.

— И что было потом?

— Потом мы быстро оделись, сели в машину и поехали. Приехали к платформе, там расспросили парня, который торгует в круглосуточной палатке, тот сказал, что никого не видел… — Я закусила губу, потому что мое повествование неумолимо приближалось к самым неприятным для меня воспоминаниям. — Потом мы поехали по асфальтированной дороге, вдруг остановились… и все.

Опер опять закурил, щелкнув зажигалкой:

— И что же, вы никого не видели дорогой?

Тут только в моей голове соединились контакты, я все вспомнила и сразу испугалась:

— Ой, точно, нам попался по дороге этот, ну, шабашник, который тут дачу строит.

Сыщик сразу насторожился:

— Припомните, когда и в каком именно месте вы его встретили?

Собственно, провалы в моей памяти уже были благополучно ликвидированы, но на всякий случай я сделала глубокомысленный вид и выдала после некоторой паузы:

— Это было, когда еще мы ехали к платформе… А место… Ну, там, где грунтовая дорога пересекается с асфальтовой.

Опер ничего не сказал, только грузно откинулся на спинку стула, жалобно скрипнувшего под ним. В этот же момент дверь распахнулась, и в комнате возник тщедушный человечек с пегим, схваченным резинкой хвостиком на затылке.

— Ну что там? — спросил его сыщик. «Хвостатый» развел руками:

— Пока ничего, на вид в машине все чисто, в салоне порядок, а вот снаружи… Колеса в какой-то дряни…

Я покраснела и втянула голову в плечи. Сыщик перехватил мой робкий взгляд и буркнул:

— Ладно, разберемся.

Глава 5

Дверь скрипнула, и я открыла глаза. В комнату вошла Нинон и присела на край софы.

— Ну, как самочувствие? — поинтересовалась она, откидывая со вспотевшего лба прядку волос цвета «созревшая рожь».

— Лучше не спрашивай, — простонала я, приподнимая голову с подушки.

— Надо же, как тебя, — подивилась Нинон, — ну ладно, это дело поправимое, сейчас мы тебя вылечим. — С этими словами она скрылась за дверью, очень скоро явившись снова, уже с бутылкой пива, запотевшей, из холодильника.

— Ни за что! — замотала я головой.

— Ну и напрасно, — тоном знатока заметила Нинон, — всего лишь пара глотков, и тебе полегчает. — И она звонко набулькала пива в высокий стакан из темного стекла.

— Рекомендации лучших собаководов? — тускло сострила я, принимая стакан из рук Нинон и осторожно отхлебывая пиво, предварительно зажав нос пальцами. Печальный опыт мне подсказывал, что подобная предосторожность не повредит.

Поразительное дело, но мне и правда стало полегче. Я даже решилась придать своему бренному телу сидячее положение и поджать под себя ноги. А Нинон подошла к окну и, взглянув вниз, пробормотала:

— У Остроглазова ворота нараспашку, надо бы пойти закрыть…

— А чего он сам не закроет? — тупо спросила я.

— Интересное кино, — фыркнула Нинон, — как же он тебе их закроет, когда его дома нет?

— А где он?

— Где-где? — передразнила Нинон. — Ты чего, не поняла? Его же задержали по подозрению в убийстве жены!

— Да что ты! — не поверила я и поскребла ногтями макушку. — О чем они там, в милиции, думают? Как он мог ее убить, интересно? Ведь он же все время с нами был!

Нинон равнодушно передернула плечиком:

— А чего им думать? Им нужно побыстрее кого-нибудь изловить, изобличить и отрапортовать по начальству о результатах проделанной работы. А Остроглазов, как ни крути, самая подходящая кандидатура на роль убийцы, особенно если учитывать, как часто они ругались.

— Но это же… Если так рассуждать, тогда вообще извилинами шевелить не надо. А как же всякие экспертизы, эти… следственные эксперименты, свидетели, наконец? — Я уставилась на Нинон.

— А я-то тут при чем? — резонно отпарировала она. — Я в этих делах не больше твоего понимаю. Одно только могу сказать: Ирка, конечно, была баба вредная, такая, что ангела до греха доведет, и не исключено, что Виталька во сне видел, как он шею ей сворачивает, да только на кой ему черт самому убивать? Денег у него хватает, мог бы кого-нибудь нанять, если уж так приспичило.

— Ты имеешь в виду этого… ки… киллера? — не поверила я своим ушам, уж больно легко Нинон рассуждала о более чем серьезных вещах.

— Ну это же я чисто теоретически, — успокоила меня Нинон, — просто в порядке разминки для мозгов. А вообще пусть об этом тот следователь думает, который нас ночью мурыжил. Как его там… А, Проскуряков… И потом, хватит уже об ужасах, завтракать пора, — заключила она.

Я поискала в себе признаки голода, но не нашла. А вот от крепкого чая я бы, пожалуй, не отказалась.

Через двадцать минут мы с Нинон уже сидели на веранде, как и накануне, только трапеза наша на этот раз была гораздо умеренней. Нинон меланхолично управлялась с омлетом, я прихлебывала обжигающий чай без сахара, а незапертые ворота соседской дачи все еще поскрипывали на петлях.

— Черт, как надоело. — Нинон в сердцах отодвинула от себя тарелку с недоеденным омлетом и решительно направилась на улицу.

Она закрыла ворота, а потом застыла у ограды остроглазовской дачи, вытянув шею и глядя куда-то в сторону. Что она там разглядела, интересно?

Когда Нинон наконец вернулась, выражение ее лица было крайне заинтригованным.

— Милиция с шабашниками разбирается, — сообщила она многозначительно, вновь придвигая к себе тарелку.

— Да? — Я задумалась, потом меня осенило:

— Слушай, Нинон, а они ведь не напрасно на них наехали, мы же вчера одного видели неподалеку от трупа.

— То-то и оно, — согласилась Нинон. — Я это дело сразу просекла, и следователь на этот факт напирал, хотя… — Нинон заговорщицки понизила тон:

— Это ведь у нас не первый труп…

— Маньяк? — По моей спине даже мурашки пробежали.

— Не знаю, не знаю, — загадочно молвила Нинон и неожиданно предложила:

— Пойдем-ка посмотрим, что там делается.

Долго уговаривать меня не пришлось, и уже через минуту мы стояли у ограды бывшей дипломатической дачи и пялились на происходящие там перемещения. А по двору сновали неразговорчивые товарищи в милицейской форме, заглядывая чуть ли не под каждый камушек и изредка обмениваясь непонятными отрывистыми фразами. Из строительного вагончика также доносились мужские голоса, а дверь дома была открыта нараспашку.

Мы с Нинон не успели ничего сообразить, как из этой самой распахнутой двери вывели кудлатого верзилу в растянутых на коленях трениках. А дальше все было, как в добротном боевике: откуда-то вывернулся давешний опер по фамилии Проскуряков и ловко защелкнул на запястьях кудлатого наручники. Первый раз я видела такое не по телевизору.

Мы с Нинон переглянулись, а кудлатый шабашник, который, похоже, сам не ожидал подобного оборота, громко и сбивчиво возроптал:

— Да за что, я же, я же… Но почему?!

— Иди, иди! — прикрикнул на него один из милиционеров и подтолкнул в спину.

Кудлатого провели в двух шагах от нас с Нинон, и мое обостренное похмельем обоняние уловило исходящий от него острый запах пота и перегара. Мы с Нинон опять переглянулись и завороженно уставились на сыщика Проскурякова, но тот не удостоил нас взглядом.

* * *

— Да, дела, — протянула Нинон, когда мы вернулись на исходные позиции, то бишь за стол на террасе.

Я развела руками:

— Ничего не понимаю. Если они уже арестовали банкира, то при чем здесь шабашник? Или… Они думают, что банкир его нанял?

Нинон немного поковырялась вилкой в тарелке с застывшим омлетом и изрекла тоном знатока:

— Сколько раз тебе говорить, что в этом ведомстве не думают, а действуют, и то не всегда. Ясно же, что они просто широкий невод закидывают: авось в него попадет настоящий преступник. Странно еще, что они нас не заподозрили…

— Нас? — Я даже закашлялась. — А мы-то тут при чем?

— Я же тебе сказала, что в этом ведомстве не думают, — отрезала Нинон, — а если и думают, то только о том, как спихнуть с себя какое-нибудь дело. А когда это не удается, они хватают то, что лежит с краю. Только не смотри, не смотри на меня так, будто ты сама этого не знаешь. Да будь все по-другому, разве мы имели бы такую преступность?

Вопрос относился к разряду риторических, а посему ответить мне было нечего. Немного помолчав, я все же позволила себе выразить сомнение:

— Но ведь доказывать-то им все равно придется. В смысле доказывать, что женщину убил банкир, или шабашник, или они вдвоем, если на то пошло…

Нинон практически невозможно было сбить с толку:

— Ха! Доказательства… Да это же вообще пара пустяков… Главное, чтобы потенциальный преступник сознался, а у них есть способы этого добиться, уж поверь мне.

— Гм, гм… А как же эта, м-м-м… презумпция невиновности?

— Ой, не смеши меня, — Нинон откинулась на спинку плетеного кресла и для пущей убедительности даже пару раз дернула ножкой, — презумпция невиновности! Презумпция у тебя будет, когда ты ее докажешь, эту презумпцию. Во как обстоит дело. Не они будут доказывать, а ты, что ты не верблюд, точнее, не верблюдица.

После таких слов я окончательно вошла в ступор, что, впрочем, неудивительно.

— Ты… ты что же это, серьезно? Неужели они нас тоже…

На этот раз Нинон смилостивилась надо мной:

— Чего паникуешь раньше времени? Это же сугубо теоретические выкладки, чтобы ты не очень обольщалась. А потом, этот следователь Проскуряков все-таки не Шерлок Холмс. Сама посуди, надо же ему с чего-то начать, а вернее, с кого-то. Вот он и начал по схеме: первым делом, конечно, муж — это элементарно, потом шабашник — а не шляйся по ночам! — а там, глядишь, и до других доберется…

— До нас? — Мое сердце снова екнуло.

— А хоть бы и до нас. — Несмотря на подобные заявления, Нинон спокойно намазывала хлеб маслом. — Будем считать, что мы в круге втором. Но не думаю, что нами он станет заниматься серьезно, скорее для проформы. Справки потихоньку наведет, вдруг мы какие-нибудь рецидивистки или в психушке на учете состоим? А потом возьмется за остальных, если, конечно, банкир или шабашник не расколются. Я, правда, в это не верю.

Я плеснула себе в чашку остывшего чая, отхлебнула глоток и наконец произнесла:

— Знаешь, Нинон, хоть я, как ты выразилась, и во втором круге, что-то мне не хочется, чтобы обо мне справки наводили по психушкам.

— А кому хочется? — философски молвила Нинон. — Только делать-то все равно нечего, так оно и будет, помяни мое слово. А кроме того, даже если мы и не подозреваемые, то свидетели, а со свидетелями тоже не церемонятся. Без конца допрашивают, таскают на всякие следственные эксперименты, на суд вызывают, в конце концов.

Что-то мне не понравилась такая заманчивая перспектива, а садистские наклонности Нинон, обнаруженные ею в процессе живописания предстоящих нам неприятностей, вообще потрясли меня до глубины души.

— Ты что, специально меня пугаешь? — поинтересовалась я на всякий случай.

Нинон усмехнулась, продемонстрировав свою традиционную невозмутимость:

— Да не пугаю я, просто обрисовываю варианты. Кстати, еще не факт, что все будет именно так, как я говорю, просто к прозе жизни надо относиться как прозе и не сорить эмоциями понапрасну, вот и все.

Не могу сказать, чтобы такое заявление Нинон прибавило мне энтузиазма, но кое-какую почву под ногами я все-таки почувствовала. Не очень-то это приятно, когда ты просыпаешься утром в пренеприятном настроении с перепоя и первым делом вспоминаешь о трупе, виденном накануне. Врагу такого не пожелаешь.

Мало-помалу страсти улеглись, и мы с Нинон перешли к вопросам, далеким от ночных событий. Нинон, накануне устроившая мне экскурсию по дому, на этот раз вознамерилась поводить меня по дачному участку. В принципе, при сложившихся обстоятельствах для меня это было только полезно, поэтому я не стала возражать.

Территория, прилегающая к дому, была не очень большая, соток десять, и никаких грядок с картошкой-моркошкой я на ней не разглядела, что меня, конечно, не могло не радовать. Ибо, как всякий трезвомыслящий человек, я не исключала для себя вероятности, что, приглашая меня разделить с нею отдых на лоне природы, Нинон руководствовалась отнюдь не одними только филантропическими соображениями, но и сугубо практическими. Например, намеревалась использовать в качестве бесплатной рабочей силы. Учитывая все вышеизложенное, я даже предусмотрительно придумала себе на такой случай запасной вариант отступления. Если Нинон станет особенно усердствовать, привлекая меня к садово-огородным работам, я смоюсь в Москву, сославшись на слабое здоровье матушки. Теперь же, окончательно убедившись, что на участке Нинон практически нечего пропалывать и окучивать, я даже почувствовала легкие уколы совести. Согласитесь, что свинство — подозревать в подобной меркантильности подругу студенческой юности!

Итак, картофельных плантаций на даче Нинон не обнаружилось, зато нашлась парочка довольно ухоженных клумб с ромашками и настурциями, букет из которых украшал стол на террасе, а также несколько кустов смородины и крыжовника, росших у забора, отделяющего участок Нинон от соседнего, банкирского.

Я невольно покосилась на добротный банкирский особняк и вздохнула: